Work Text:
В их доме, наполненном запахом перегара и криком, однажды завелись крысы. Мерзкие отродья. Такие несчастные, и тоже хотят жить.
Они появились внезапно. Наверное, залезли на её ноги во время готовки или пока она лежала на полу, считая трещины в потолке (или под веками?). Задели голые ступни дождевыми червями хвостов. Испугались, сжались в комок, а затем вновь попрятались по шкафам.
Крысы хотят есть. Заглядывают придирчиво в кастрюлю, роются в мешке с крупой.
"Это что, суп из лягушек? Да это даже крысы жрать не будут! Зачем ты только тратишь мои деньги? Чтобы переводить продукты?!"
Они и не едят. Брезгливо нюхают рюмку, пытаются укусить окурок. Боязливо дергаются вслед за Дорой, сгибаются пополам. Она тоже боится. Не может поднять глаз, только мнет в руках края кофты.
"Мне тяжело есть жареную пищу...мы уже говорили об этом. Пожалуйста, поешь сегодня это...суп тоже очень полезен, Министерство здравоохранения–.."
"Я круглыми сутками горбачусь на работе, пока ты распеваешь песенки. И для чего? Чтобы прийти домой и вместо нормальной еды есть эту грязную водичку?!"
Алюминий с резким звоном падает на пол, и крысы разбегаются по щелям. Правильно. Убегайте и не возвращайтесь. Пока он тоже об этом не узнал. У Доры и так слишком много забот.
"Прости...я сейчас сварю тебе сосисок"
"Дал же мне Вождь такую жену..."
В их доме нечего ловить. Такое время, ни у кого нет лишней крошки. За едой нужно либо стоять в очередях, либо вырывать её прямо из рук и спешно скрываться в подворотнях. Крысы этого пока ещё не умеют. Но всё равно остаются здесь. Слизывают масло с тарелок, грызут страницы книг. Обнюхивают усами её руку, до дрожи прикусывают кожу, проверяют: "ещё жива". К счастью ли, к страху ли. Разбегаются вновь... уже не так далеко.
Плохо, больно, тошно, голодно...и тошно и больно, а ещё холодно и это всего нескольких движений. Может, легче просто продолжать лежать здесь? Нет, надо встать... Просто надо выпить, и сразу станет немного легче. Обезболивающее выдают только в больницах, а алкоголь всегда заткнет любую рану. Ей нужно всего чуть-чуть, пока муж утонул в телевизоре.
Она по-мышиному крадётся на кухню, роется в ящиках и достаёт зелёную бутылку. Это не первый раз. И точно не последний.
Чего глядите, убогие? Чего так смотрите с осуждением слепыми глазками? Будь вы мной, поступили бы иначе?
Дора тянет горлышко к губам. В рот случайно попадает больше, чем умещается в рюмке, да и плевать. На вкус отвратительно. Женщина щурится, с трудом проглатывает жидкость, подавляя приступ тошноты и желание разбить бутылку о стену, прямо как её чёртов муженёк.
Мерзкие твари...Это всё из-за вас.
Крысы карабкаются по потрёпанному ситцевому платью, оставляют на нём зацепки, корыстно ластятся к рукам. Эта фальшивая жалость...
Тепло...и мягко.
Как она только могла назвать их меркзими? Разве их вина в том, что они просто хотят жить? Пытаются выжить, как она. Ей ведь и правда не стоит пить...так было сказано в той брашюре от Министерства Здравоохранения.
Колющая боль в области живота. Маленькие коготки отчаянно цепляются за ткань...
Всего несколько недель, а они уже переняли у Бруно привычку рвать на ней одежду...что будет, когда они подрастут?
Страх ледяной водой окатил затылок. Дора встала из-за стола, с грохотом отодвинув стул. Тепло исчезло. В зале послышалась возня.
Крысы хуже ворон. Это паразиты, что пожирают даже живых. Вчера они подъедали крошки со стола. Сегодня они забираются в карманы фартука, грызут тупыми зубами её плоть и кости, обезумев от страха и голода.
Крыса. Эта тварь. В какой момент это отродье могло показаться ей милым? В какой момент её измученное сердце смогла затопить жалость к кому-то столь ужасающему?
Что я тебе сделала?
Разве я хотела становиться мученицей ради тебя?
Разве я выбирала себе такую судьбу?
Разве я заслужила это?! Я хоть чем-то заслужила такое?!
Щеки обожгла тяжесть слез, покатилась ртутными каплями к подбородку, на липкий ободок унитаза и туалетную плитку.
Гнусное отродье, да что ты вообще знаешь о жизни, если никогда ей не жило? А если когда либо будешь...
Страх судорогой оплетает позвоночник, но не убивает, он хватает за жухлые волосы и хочется кричать, но спирт приглушает голос и он вырывается из лёгких каким-то совсем чужим хрипом.
Милый мой, маленький мой...как ты справишься в этом мире, зная, что твои папа и мама никогда не желали тебя? Я боюсь, что ненавижу тебя всем сердцем.
Дора прижимает к себе крысу, сидящую в складках одежды, словно бы убаюкивает.
Глупый... думаешь, крысы умеют любить? Вовсе нет...они вцепляются в мясо своей ещё живой жертвы, как дикие животные. Им не знакомо слово любовь. И ты станешь точно таким же...Ты не пожалеешь свою бедную мать и точно так же, как отец, устроишь пир во время чумы на её ещё живых костях...как настоящее чудовище.
Гладит ласково по голове (по голове ли? Под одеждой ещё невидно), а потом сжимает до резкой боли, так, что слезы с новой силой капают на запястья. Хмель завязал безумный поток мыслей в петлю.
Хватит...я не хочу. Я не хочу...я не хочу кормить ещё одного монстра...
Отчаянный взгляд цепляет ослабевшими пальцами верхнюю полку санузла. С этикетки на неё выглядывает пустыми глазницами мертвая крыса за красной линией ограждения. Крышка падает на пол.
Крыса...нет, крысенок. Ещё совсем маленький, едва ощутимая жизнь. Чтобы извести такое отродье, нужно... совсем чуть-чуть.
Счастливого дня нерождения, моё милое чудовище.