Work Text:
вы не нечто
особенное,
вы — одно из
большинства
‘
прикрытый тёмным слоем лёгкой дымки экстаза и апатии, просторный и уже старенький спортивный школьный зал во сне — достаточно интересное место для уединения, глубоких, мучительных размышлений и долгого времяпрепровождения. может, там удобно будет побыть одному в звенящей тишине и обдумать всю свою насыщенную жизнь, заранее пугающий завтрашний день, новый план действий и задачи на будущее. или же помечтать о далёких странах за розовыми пушистыми облаками со вкусом самой сладкой сахарной ваты из недавней детской мечты, увидеть яркие земли, покрытые цветущими одуванчиками и пастельными приятными красками, пробежаться по просторному полю, срывая длинную и острую зелёную траву вместе с маленькими слабыми божьими коровками в чёрно-красную крапинку, которые только-только собирались, опережая сильный дождь, подняться в воздух и на своих красивых крыльях улететь в укрытие; там бы совсем тихо мелькало жужжание старого серого радиоприёмника времён ещё первых дней холодной войны, вещающего только плохие новости, помехи и чьи-то устрашающие крики с мольбами о помощи. поэтому карманы кофты всегда были забиты одними кассетами. донхёк верит, что его тревогу могут заглушить только звуки убийства электрогитары — он всегда мечтал о красно-белой, чтобы в школе все сходили по нему с ума.
сумасшедший теперь только он.
стоило бы, наверное, заглянуть в какой-нибудь хороший сонник, стоящий на далёких полках закрытой кладовки, и поинтересоваться значением. вдруг это рекомендация не бояться и продолжать свой путь для достижения важных целей?
на верхних дощечках кабинета бодрого и весёлого учителя физкультуры виднелись новые большие и тяжёлые оранжевые баскетбольные мячи, блестел вымытый с хлорной известью пол и меркнул блик холодной полной луны на нём. но с другой стороны, это может быть предостережением, что он загоняет себя не в то русло: где-то совсем отклеились красные и зелёные пометки расположения игроков на поле, волейбольная сетка порвана в клочья, а пара пыльных стёкол на окнах совсем разбиты; их острые осколки валялись где-то рядом, незаметно и в углу, будто бы чтоб не портить всю эту красивую картину и её идиллию.
донхёк знает, что он не умеет правильно трактовать ни собственные, ни тем более чужие сны, но не хотел ради этого как можно скорее просыпаться. ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо после. ему хотелось забыться здесь, прячась от реального мира, и, может, проверить свою личную теорию.
здесь он чувствовал себя намного свободнее: прохладный ветер воодушевлял на новые размышления в голове, и фантазии быстро вырисовались где-то в мыслях; все окна были открыты нараспашку, а за ними — мороз и холод, зал полностью пустой, такой же как и его душа, но зато только его. больше никто не смог бы его отвлечь до самого утра, пока не зазвонит надоедливый звонкий старый будильник.
к сожалению, всё хорошее всегда заканчивалось. в случае донхёка — когда каждый раз к нему в сон заглядывал ли минхён. его неожиданное появление можно сравнить с извержением самого сильного и страшного вулкана или приходом конца жаркой весны, когда в мае идут сухие ночные грозы и долгие ливни. горячая лава заливалась в душу, а пепел — через вены — в сердце, ожидавшее каждый раз чуда, словно донхёк стоял в новый год на просторной многолюдной площади, мечтающий всё изменить через всего несколько часов. часы продолжали бить, застревая навсегда колющим звоном в ушах; только в горле ком из сахарных проблем и кислой яблочной карамели.
с приходом минхёна под ногами вмиг рушился крепкий ровный пол, несмотря на всё то, что делал донхёк в этот момент: хватался за крепкую шведскую стенку двумя руками и ногами или сидел на серой, деревянной, обклеенной мятными жвачками скамейке, прижавшись всем дрожащим телом к холодной розовой стене. всё вокруг рассыпалось в прах и пыль, обваливалось на мелкие куски и острые осколки, впивающиеся в бедную кожу, а он надрывно кричал то ли от оглушительной боли, безумного страха или алой крови. но не слышал своего голоса — размахивая руками, падал в тёмную неизвестную пустоту, потому что больше ничего не мог сделать. перед глазами пролетало всё вместе с ним, но только не минхён, который совсем пропадал с поля зрения, как будто не он причина переворота каждого сна и превращения его в кошмар наяву.
в глазах двоилось: баскетбольные мячи неслись прямо в голову, но пролетали мимо или же редко попадали в цель. донхёк точно не мог сказать, что он чувствует, но голова гудела с каждым метром, который он пролетал. ныли руки, что чаще ударялись о твёрдые поверхности, но ничего не было видно. он мог сказать только, что падает, ударяется, падает и падает, снова влетает во что-то, опять падает. продолжаться это будет долго, пока из глаз не потекут горькие слёзы, смешанные с кровью, и изо рта не вырвется последний звук — невыносимая боль в горле.
вот тогда донхёк и просыпался. или ему так только казалось, ведь его ожидает кошмар ещё хуже.
он вскакивал с мягкой холодной кровати, каждый раз грохаясь на пол и размахивая руками, ударялся бедным носом до красных струек и содранной тонкой кожи, из-за чего приходилось искать по всем шкафам свои пластыри с серыми котятами — поэтому он опаздывал в школу.
по ночам же те, видимо, отклеивались: наутро донхёк их не находил.
на улице картина не менялась: всё те же старые тусклые здания, окрашенные лишь новым мозолящим глаза цветом; те же ворчащие меркантильные прохожие, смотрящие с презрением вслед; с самого входа наполняющиеся живой очередью, мешающей свободному проходу, аптеки. только из пекарни до донхёка доходил аромат свежего хлеба; прискорбно, что времени зайти туда совсем не было.
что же менялось? хмурая облачная погода отходила на пару часов, а её заменяло обессиленное бледное солнце или массивный плотный туман. очень хотелось пушистого белого снега, лежавшего в округе, радостных возгласов и вообще праздника, но под ногами — грязь, а на рекламных щитах — расписание выступлений музыкальных исполнителей.
донхёк спешил как можно скорее в школу, и такая спешка вовсе не заключалась в стремлении приобретения новых знаний — всё равно на половине уроков он спит, а другую половину прогуливает. лишь историю слушает внимательно, записывая что-то себе в тетрадь, дополняя милыми рисунками на полях страниц.
ему хотелось лишь как можно скорее увидеть одного важного человека, а потом убежать и сразу забыть о произошедшем. словно, переступая через железную ограду, спрыгнуть с балкона богатого парижского дома и глянуть напоследок на алый закат — слишком красиво для самоубийства; дух захватывает так, что сжимается сердце. минхён всегда подпускал донхёка совсем близко, но они всё равно были так далеко. с каждым стремительным шагом вперёд расстояние между только увеличивалось. донхёк мог представить себя больным средневековым астрономом, молча и восхищённо наблюдавшим за своей ярко восходящей звездой, но чувствовал себя подпольным учёным, приговорённым быть казнённым на гильотине, и хуже уже будет, только если выбор короля падёт на костёр. лёгкие бы быстро расплавились, наполнившись ядовитым дымом, мысли бы остались вечными, хотя никто и не собирался бы их заново самостоятельно обдумывать или изучать — только осуждать до самого нового конца всего света.
в другой реальности, в каком-нибудь известном государстве, корыстным и бесчеловечным королём же определённо был минхён, каждый день лично убивающий холодным оружием донхёка, до дрожащих пальцев и скомканных листов бумаги со стихами и влажными следами. после многочисленных колотых ран нож тупел, жертва кричала ещё громче от невыносимой боли, изобилия текущей по коже тёплой крови и отчаяния — умереть безболезненно не вышло.
можно почувствовать, что кто-то бессердечный ловко управлял донхёвоской жизнью, как игрой на шахматной доске, где он всего лишь одинокая худая пешка, зажатая между властной королевой и глупым вражеским конём; или же дёргал тонкие белые нити, руководя всеми желаниями и действиями. в душе же только громко с треском лопались струны: они не хотят продолжать эту динамичную печальную симфонию.
хотя донхёку нравилось каждый день чувствовать, как сильно его убивают и на какую глубину он копает себе яму в сырой земле за тёмным лесным кладбищем, где на входе его встречала пара голодных ворон и торчащих из-под земли костей.
перед сном в голове проносились яркие картинки его самого, плачущего около входной двери в пыльном углу, — когда же ему окончательно разобьют и так больное сердце на мелкие острые осколки, что невозможно будет их собрать даже в картонную коробку для выставки «разбитые сердца безнадежных людей»?
минхёну постоянно хотелось говорить, что он настоящая мечта поэта. донхёк видел его везде: в шумной школьной столовой, в зелёном городском парке, в огромных торговых центрах, в любовных текстах писателей и в своих снах.
он поджидал его после уроков, чтобы вместе пойти домой, ведь они жили недалеко. продолжалось это до тех пор, пока близкий друг минхёна не получил водительские права, и пришлось искать новые пути. в последнее время, правда, тот совсем спешил, будто избегал донхёка.
тогда донхёк шёл один, глядя на грязный щербатый асфальт и мысленно рисуя в голове тускло падающий белый снег. он перебирался по низеньким грязным сугробам, игнорируя вытоптанные уже чьей-то большой ногою следы. будто намеренно не собирался следовать чужому пути, выбрав строить свой собственный самостоятельно.
около дверей магазина итальянских сладостей уже развесили новогодние венки с красными и белыми розами, гирлянды, отражающиеся в окнах жёлтыми и синими огоньками. он беспокойно проходил мимо выставленных вдоль небольших украшенных ёлок. в душе нет места празднику — там только рушится очередной большой карточный домик, построенный лишь на бессмысленной тонкой надежде.
в середине пути донхёк оглядывался назад, всматриваясь во всё ещё видневшуюся бежевую крышу тусклой старой школы. где-то в здании весёлые ученики по длинному коридору бежали скорее к выходу, думая о том, что будут делать дома или где проведут свои выходные. их раздражённые родители после работы наверняка портили всю идиллию и удовольствие. проходящие мимо оживлённых школьников люди удивлённо смотрели вслед, вспоминая своё детство. порой погружение в прошлое становилось причиной болезненного столкновения с худыми, свежевыкрашенными столбами или же с другими пешеходами.
донхёк быстро отвернулся, замечая бродящую под ногами серую ворону.
— тебе тоже одиноко? — осторожно шепчет он, опускаясь на колени, не замечая на своих новых брюках снег.
птица только смотрит внимательно несколько секунд на него чёрными глазами-бусинками, взмахивает крыльями и улетает. видимо, ей есть куда спешить.
донхёк слышит издалека чей-то детский заразительный смех и думает ускориться. хотя на лицо лезет глупая улыбка. хотелось бы когда-нибудь так же с кем-то гулять в холодном декабре и смеяться без причины.
мимо проезжает чёрная машина друга минхёна, но парень никак не реагирует, следуя своему маршруту. после же мимо пролетает девушка на велосипеде, которую он встретил в конце пыльного, но жаркого зимнего воскресенья, выходящей из заведения с громким названием «ритуальные услуги». на углу проспекта дети тогда лепили снеговика из рыхлого снега, не обращая внимания на скептически настроенных прохожих.
хочется любви, заботы и внимания — донхёк смог бы кому-нибудь выразить своё тепло и поддержку, всегда встречать с улыбкой на лице и не оставлять в трудные минуты. он и пытался показать это минхёну, тот же вёл себя странно: вроде принимал заботу, но в то же время игнорировал чужое присутствие.
сердце что-то больно колит, словно сверкающая иголка намеревается проткнуть его насквозь, а кто-то хочет грубо пришить к нему дополнительные органы, без которых, видимо, он заметно умирает.
услышал ли бы донхёк спасительные ноты сонаты титаника, написал бы последнюю музыку для прощального вальса или окончательно погрузился б в искусство, чтобы жить? нет, но он погружается в свою любовь к минхёну и тонет в декабрьской грязи. думает: очень зря. и не ошибается. знает: будет жалеть. и уже.
в голове между цветными туманами мелькают формулы по физике, смешанные с тиканьем бабушкиных кухонных часов. так сильно мешаются, что донхёк, потерявшись, плутает по своему району в поисках дома. панельные многоэтажки отталкивают своей численностью и размерами. жёлтые, зелёные и голубые цвета будто не вписываются в жизнь и царящую вокруг тишину, которая прерывается только хрустом снега.
двор внутри найденного наконец дома уже встречает его сильным ветром и пустотой внутри. так даже лучше. вахтёрша сразу открывает ворота забывшему ключи донхёку — это его настораживает. она ничего не спрашивает своим хриплым пугающим голосом, пока на фоне играет какой-то малоизвестный сериал с дешёвым бюджетом и плохой игрой актёров.
здесь на верхушках деревьев снега так много, что донхёк даже улыбается, позабыв, как замёрзли его руки. хочется почувствовать себя счастливым, но получается только больным: опять падает на асфальт, поскользнувшись на примёрзшем и въевшемся в кирпич льду. во рту — вкус крови, на душе — ломаются все кости.
пока уязвимый донхёк неуклюже поднимается, собирает вещи, выпавшие из сумки, слышит короткий жуткий скрип и останавливается.
тишина.
щёки, наверное, у него все красные, а губы сухие-сухие, вдобавок пухлые и бледно-розовые. по коже пробегает холодок.
он быстро подрывается к двери, набирая нужный код квартиры: восемь-пять-ноль — как и его жизнь, похож на бесконечную петлю мучений.
ручка поддаётся не сразу, тёплый воздух встречает пришедшего снеговика, чья одежда полностью в грязи, а сердце — в печальной влюблённой юности. мелодия домофона только оставляет неприятный осадок, будто после долгой прогулки на улице с друзьями вы разошлись на неприятной ноте. но у донхёка и так друзей не было.
подъезд приветствует донхёка новыми кривыми карикатурами и провокационными надписями на зеленоватых стенах. для кого-то это как деревенский соседский забор, а для ли — мольберт человеческих страданий и их прямое дьявольское обличье.
хотя ему понравились милые серые киты, нарисованные в углу рядом с объявлением о скором отключении горячей воды. кажется, детская рука подписала их: «когда-нибудь я буду с кем-то плыть в океане в спокойном мире, не зная своего имени, прошлого и будущего».
в зеркале лифта собственное отражение кажется чужим, и донхёк, встретившись с ним взглядом, судорожно отскакивает от этих синяков под глазами и омертвевшей кожи, а потом восстанавливает дыхание, волнуясь, что мог сломать лифт.
квартира же проникает в лёгкие ароматом мандаринов, острых маминых духов, свежих бубликов на круглом столе и тишиной. разноцветные экзотические птицы на обоях мозолят глаза, превращая всё вокруг в дикий зоопарк. в углу — пёстрая корзина для зонтов; их всего, правда, два: чёрно-белый и детский с медвежатами.
донхёк сваливает на пол все вещи и валится камнем на мягкую сизую кровать, надеясь поспать хотя бы пару часов.
странно, что в квартире пусто — это его пугает. на подоконнике отцвели своё жёлтые орхидеи и тусклые азалии. на кухне трещит только белый холодильник, куда он заглядывает, обнаруживая остатки вчерашнего зимнего салата и затвердевший хлеб. может, мать вышла в магазин?
рядом с ними открылась недавно лавка, где продавались булочные, мясные изделия и фрукты с овощами: от свежих армянских абрикосов до заграничных спелых помидоров. донхёк заглядывал туда только единожды, и то случайно забрёл уставший после школы.
иногда лавка появлялась в его снах, мелькала где-то на фоне, оттуда доносились крики мучащегося в агонии неизвестного человека; порой там бродил и сам донхёк: массивные полки пустовали, детский смех проносился в конце тёмного коридора, стены украшали только декоративные морские ракушки и детские рисунки. каждый будто изображал наивные фантазии донхёка: танцующие люди в пшеничном поле предпочитали на завтрак персиковое варенье, прыгающие через костёр колдовали детям их неизбежную судьбу.
донхёк мечтает когда-нибудь однажды на закате свободно прогуляться, наслаждаясь только спокойными лесными звуками и кислыми ягодами черники. когда-нибудь, не в декабре. хочет искупаться в холодном озере, залить в себя побольше алкоголя и забыться на тихие долгие годы.
всё обрывает пришедшее на телефон уведомление. донхёк действительно подскакивает, увидев имя отправителя, а потом больно ударяет себя по лбу.
это был минхён, обещавший провести с ним время сегодня вечером на их детской площадке. донхёк первым делом отправляется на кухню выпить воды, потому что в горле всё тотчас пересохло.
в голове дилемма: что ему всё-таки надеть сегодня? они обязательно заглянут в антикафе с ёжиками, поэтому ли выбирает из тёплого свитера с медвежатами и чёрного с черепами. нужно же иногда быть неординарным.
холодная вода мигом приводит разум в порядок, с лица тут же стирается несуществующая улыбка, а он замечает рядом на столешнице мамино небольшое круглое зеркальце в зелёной рамке, кажется, её любимое, привезённое из вены. она очень дорожила им когда-то. когда ещё с гордостью и трепетом носила золотое брачное кольцо; когда желание жить не померкло в её душе; когда облака в полях плыли по яркому небу, ещё непокрытому тревогой и грозой.
донхёк аккуратно, с нежностью хватает зеркальце в тёплые руки, разглядывая поверхность, а после — себя. будто на него большими глазами-пуговками глядит потерянный мальчик-зомби, такой, что хочется его накрыть пледом и оберегать от жесткой реальности.
гладкая поверхность вызывает восхищение: как оно ещё не разбилось за столько лет, не покрылось длинными, острыми, страшными трещинами.
где-то под окнами кричат вороны, и тут же, наверное, на счастье, зеркальце выскакивает из рук и, с грохотом разлетаясь, ударяется о холодный кафель. это напоминает прощание с фортепьяно, которым ты так дорожил, что вырывается кусок души; как самоубийцы спрыгивают с моста.
хотя ему будто всё равно. в осколках отражение кривое и ломанное, но оно кажется правильным, правдивым и единственно ценным. донхёк громко смеётся, как сумасшедший. уголки губ быстро приподнимаются, пока он не берёт один из фрагментов зеркала в руки и не задумываясь режет себя по венам. впервые он взял лезвие. боль приходит не сразу — она вежливый гость чаепития, правда немного не пунктуальный.
в отличие уже от самого донхёка, который ещё помнит, что может опоздать на встречу.
по руке неприятно и быстро течёт алая тёплая струйка крови — придётся доставать аптечку. потом же становится тяжело дышать. донхёка накрывает дежавю и тяжёлый металлический запах. как-то в детстве маленький он порезал себе ногу и долго-долго плакал от страха; заботливая и нежная мама обработала рану и нанесла стерильную повязку, успокаивая бедного ребёнка. чужие мягкие объятия окружали теплом и чувством защищённости. сейчас же донхёк молчит, будто ничего не чувствует.
хотя нет. чувствует, но опустошённость.
все мечты, эмоции и желания испарились в воздухе вместе с дымом соседских сигарет и их пошлыми разговорами. он ищет йод и повязки. видимо, минхёну придётся сегодня немного его подождать.
на самом деле, тот опаздывает. донхёк давно уже качается на старой зелёной качели, набирая в меховые сапоги целые сугробы. снег вовсе его не отпугивает, а лишь сильнее манит — тяготит только одиночество. его щёки словно сотканы из розовой ткани и кружева. летом он таскал сюда купленную в ближайшем маркете упаковку апельсиновой карамели и громко хрустел под чужой яркий смех. с тех пор многое изменилось, например, джисон говорит, что минхён вырос, донхёк же не согласится.
руки чешутся, повязка немного пачкается в крови, но быстро оказывается спрятана в рукаве куртки. окружающая площадка его душит: дети кричат куда-то в пустоту, кидаются снежками, несутся со всех ног, сбивая других. кажется, вот-вот подойдёт чей-нибудь ребёнок сзади и подставит к горлу острый нож.
донхёк вновь отталкивается ногами, укутываясь в согревающий, связанный бабушкой шарф. она любила оранжевый цвет и точно так же сидеть у камина с чашкой приготовленного горячего шоколада с зефиром. ли нравилось слушать её выдуманные сказки или смешные истории из молодости, разглядывать чёрно-белые и полароидные фотографии, а ещё готовить вместе пироги с яблоком и вишней.
донхёк поднял взгляд на тяжёлые желтовато-рыжие облака. декабрь этой зимой несколько холоднее прошлого, но ли ничего не остановит от ожидания минхёна: пусть хоть с неба свалится инопланетный корабль или греческие боги спустятся на землю.
вот из-за угла блочного строения появляется знакомая макушка, донхёк начинает сдавливать улыбку. он больше совсем не чувствует холод, не замечает шумных детей и своё быстро бьющееся сердце. минхён так прекрасен, что перехватывает лёгкие и всё сознание плывёт куда-то в небытие, немеют пальцы и язык, из головы вылетают все мысли и продуманный наперёд сценарий.
грустный донхёковский роман заслужил бы экранизацию и премию «истории, у которых невозможен хороший конец». вот только зрители начнут выходить до начала всего интересного, а донхёк уверен: скоро всё изменится.
минхён садится на соседние качели, очистив прежде их от снега, и извиняется, не замечая чужих радостных глаз, которые уже забыли о времени. он приносит с собой неловкость и неожиданный страх, который надо бы проглотить.
через какое-то время они вовсе покидают детскую площадку, проговаривая свои планы на этот учебный год. школа будто становится единственной причиной их разговора. в мыслях назревает вопрос: «почему мы дружим уже пять лет, когда между нами нет ничего общего?» всё же есть обещания на мизинцах — быть вечность неразлучно — и звёзды в донхёковских зрачках.
минхён похож на божье творение: тёмные волнистые волосы, бледная кожа, как зимний пушистый снег, тонкие, покрасневшие и теперь насыщенно-малиновые губы и свет в карих глазах. с ним можно поплыть куда-то в рай, открыть ворота в новый мир, очистить грешную душу, либо утонуть в своих любовных мыслях и не спастись. пока что донхёк ближе всего только ко второму варианту развития событий.
когда-то его с минхёном связывало всё, а сейчас он не может спросить даже, как у того дела.
на небе простираются прощальные солнечные лучи, когда они садятся за столик в каком-то красивом тихом антикафе. минхён начинает говорить первым:
— как думаешь, что будет дальше?
донхёк смотрит дальше за скучные оковы бытовых невзгод и оконные витрины.
— когда всё пропадёт, исчезнет? воспоминания сотрутся в пыль, мы лишь останемся в истории, которая не будет иметь значения.
минхён улыбается, ограничивается ответом, что имел в виду немного другое, и делает глоток обжигающего кофе. бархатные диваны и успокаивающая музыка прошлого века вводят в сон. донхёк думает, что не понимает, где он сейчас. вокруг всё так же остаётся звон колокольчиков, африканские ёжики, вкусные десерты и прохладный безалкогольный мохито.
минхён рассказывает чужую трагическую историю одиночества, а донхёк тихо плачет, дыру в душе подкрепляя клубникой в сливках. пусть это сказка из старой книги глупого бедного писателя, она отражает всю жизнь бедного ли — от начала и до самого конца.
поэтому день проходит скучно и слишком быстро. донхёк хочет намертво вцепиться в чужие пальцы, остановить и развернуть обратно лицом к лицу. может, если хватит смелости, даже вцепиться в чужие губы, оставить горький поцелуй, томно вздыхая, а затем навсегда исчезнуть.
минхён уходит не в первый раз, но всё равно на душе больно и тоскливо. он оплачивает проведённое время, шутит про любовь донхёка к карамели и просит того быть осторожнее, потому что на дворе уже как-никак ночь.
из глаз по щекам спокойно текут слёзы, вот только они совсем не видны. на вкус всё такие же солёные. забота минхёна самая обыкновенная: напоминания о полезном правильном завтраке, рекомендации от бессонницы и на крайний случай вызов такси после шумной вечеринки.
донхёк ценит, что ему не плевать. пока дело не доходит до разговоров об их общении и дружбе.
джисон же почти ничего не знает, на самом деле, но не ограничивается в высказываниях и называет минхёна настоящим фриком. донхёку от этого больно, но он терпит, ведь пак так его поддерживает и защищает. лишь джисон, как его милый корги, следует за ним за здание школы, чтобы успокоить от новой истерики, таскает ему воду и шоколадное молоко из столовой, даже когда его не просят. он приносит новые книги из своей домашней библиотеки, обнимает крепко-крепко и шёпотом проклинает минхёна.
донхёк за это очень благодарен, потому что один он не смог бы выдержать всё. вот только джисон достаточно часто болеет, бывает, лежит в больнице или пропускает школу из-за городских мероприятий, сам никогда первым не пишет и не подходит. кроме как о здоровье друг друга, они особо не общаются, поэтому дружба не клеится.
джисон не нежный, а больше неуклюжий: постоянно теряет и забывает вещи, путается в своих длинных ногах и много времени уделяет своим светлым волосам. у него радостные глаза, в которых можно разглядеть далёкие амбиции и страх за свою жизнь.
неожиданно, поймав на школьном лестничном пролёте между вторым и третьим этажами, пак приглашает ли в пятницу сходить на новое кино по мотивам его любимой японской книги, и отказаться от такого предложения сложно. донхёк планировал на днях хорошо выспаться, но всё же во вторник уже подбирает себе наряд.
кажется, эта пятница ему снилась когда-то ещё давно. иначе он не может объяснить сильное чувство дежавю и тяжёлый осадок в груди, колющий сердце. автобус приходит наполненный уже знакомыми лицами: чужими картонными кошмарами и радостями. внутри душно, зато онемевшим после долгого ожидания на морозе пальцам тепло. на сердце всё равно холодно и страшно. внутри можно задохнуться от спёртого воздуха либо от тяжёлых мыслей.
донхёк разглядывает чужую обувь — слышал в одном фильме, что так можно узнать о человеке очень многое. первыми на глаза попадаются белые кроссовки, потрёпанные, открывающие вид на голые смуглые щиколотки — и что же это говорит? донхёку — абсолютно ничего. замечая чужой взгляд на себе, он отворачивается.
дома и деревья за окнами превращаются в одну тонкую белую линию, вид на которую порой закрывают чужие спины и рюкзаки. от длительной фокусировки на происходящем сильно болят глаза.
донхёк помнит каждый свой шаг, помнит синие сиденья, чёрные рюкзаки и жёлтые пакеты из местного торгового центра, резкие колкие фразы и голоса из рекламных роликов. картинки за окнами мелькают быстро: одинокие деревья все в снегу, большие сугробы, школы, магазины и жилые дома. не успевает оглянуться, как пора выходить — так и проходит вся никчёмная жизнь.
на остановке в своей новой дутой куртке его уже дожидается джисон. на коже его — яркий румянец, а губы будто искупались в вишнёвом соке. думается, сегодня будет весело.
донхёк не торопится, хочет сначала вспомнить изо сна всё, что будет дальше. в голове лишь отражаются голоса прохожих: «мы сюда придём в следующий раз», — сухо говорит мать своему сыну, они уже уходят, но вернуться не надеются; или: «ты мне тогда ничего не сказала», — ли оборачивается, чем тревожит пака, но сзади лишь молодой человек отчитывает свою девушку. донхёк решает не вмешиваться, хотя так и хотелось.
прогулка в парке, в котором они договорились встретиться, закончилась после покупки подарка — небольшой бутылки с ракушками на память донхёку. всё точно так, как он любит, и это действительно трогает до глубины души.
они поднимаются на четвёртый этаж торгового центра, к счастью, в пустом панорамном лифте, разглядывая гуляющих по огромному магазину людей. последний этаж — самый шумный. они проходят мимо глупых аниматоров и работников, блестящих ресторанов, детских и книжных магазинов. донхёк бы туда заглянул присмотреть себе развлечение на несколько дней, но джисон уверено шагает вперёд. в фойе кинотеатра берут две коробки солёного попкорна, не забыв про холодный чай с мятой. красная дверь под шестым номером, полупустой тёмный зал и глупая комедия с влюблёнными главными героями — так ли должен донхёк проводить своё время?
в середине фильма донхёк находит часть себя в героине, которая так отчаянно пытается смириться со своей обречённой любовью, а рядом — плачущего джисона, который не ожидал её смерти. с задних рядов слышатся всхлипы, хруст чипсов и громкий шёпот, что так портит почти тихую чужую идиллию. ли решает не вдаваться в подробности сюжета, разглядывая по бокам зала двери с неоновой зелёной табличкой «выход» и потухшие дорогие светильники — неплохо бы в будущем купить себе домой такие.
фильм заканчивается как-то незаметно; все громко хлопают, кричат, и донхёк не отстаёт. только джисон продолжает сидеть с опухшими красными глазами и смеяться сквозь слёзы. они смотрят до конца титры, но уже одни во всём зале. свет ещё не включили, поэтому в воздухе даже замечается интимная и немного противная атмосфера.
— милый донхёк, — мягкий голос доходит до его ушей, — у тебя за спиной лёгкая свободная жизнь, свой выбор, мечты и цели. у меня — пустота, костлявая смерть и чёрные дыры, намеревающиеся забрать у меня всё…
джисон смотрит на донхёка трепетно, внимательно, разглядывая каждый сантиметр кожи на его лице, правда, тот чувствует себя уже некомфортно. в джисоновых глазах он одинокая, лучистая и прекраснейшая звезда во всём небе. хотел бы ли, чтобы так его видел минхён.
в голове «ошибка!» — сервер нужно перезагрузить, это не часть его истории. экран тухнет, дверь ещё закрыта, никого нет. джисон осторожно приближается и целует, оставляя на губах привкус и запах вишни, будто совсем родной.
донхёка же словно парализовало. это совсем не то, что он помнил и вообще ожидал. от него «отцепляются» не сразу, прежде зависая на пару секунд. полный надежды пак замечает в ответ только отчуждённость и полное непонимание. он быстро поднимается и, даже не извиняясь, покидает кинотеатр. на сердце остаётся только нескончаемый поток воды из голубой чаши — его вины.
тишина, мрак и сомнения вновь окутывают бедного, дрожащего донхёка. теперь он плачет, надеясь, что это было лишь сном. теперь даже медвежата на свитере не помогут ему прийти в себя.
длится это состояние не долго, ведь на следующий день, на удивление, донхёк даже не запирается дома на десять замков с цепями и не обдумывает всё вчерашнее, а идёт гулять в центральный парк, чтобы полюбоваться на ёлку и, может быть, сходить на каток. думает, что так его отпустит. джисон не звонит и не пишет, молчание для них — самое верное решение.
большое скопление народа на огромном катке сразу отпугивает. замёрзший донхёк меняет свой курс и направляется к ёлке, украшенной красочными гирляндами, будто светлячками парящими около её пушистых снежных ветвей, и огромными дорогими игрушками от шаров до кукол. он разглядывает светловолосую немецкую модель, которая мечтала стать великой женщиной, а теперь висит на городском праздничном дереве.
чтобы отвлечься от своих грустных мыслей, донхёк отправляется к торговым палаткам. в жёлтых раздавали горячий чай, где-то предлагали мёд и сахар, в других ещё — кофе и какао, в зелёных — сувениры из разных стран и поделки ручной работы. ли хотел бы что-то купить для минхёна: ему нравится милое и простое. тогда донхёк заглядывает в единственную синюю палатку, привлёкшую внимание стоящей рядом деревянной табличкой.
внутри, кроме тишины, его встречает маленький ребёнок, держащий в руках белую тарелку с мандаринами, часть которых уже была рассыпана на полу. наверное, поэтому у мальчика опухшее, красное лицо. он, всхлипывая, шепчет что-то похожее на «жизнь плохая» и убегает.
помимо стола, накрытого пурпурной тканью, с камнями и хрустальным шаром в центре, донхёк замечает на вид мягкие диванчики, горящие свечи и женский силуэт в углу.
на табличке указывалось, что первый вопрос гадалке абсолютно бесплатный, так что попробовать стоило.
— ночное небо сегодня поражает, — девушка подходит к столу, — но ты и не заметил.
она подмечает верно. не говоря ничего лишнего, донхёк присаживается. девушка крутит пару золотых колец у себя на пальцах, поправляет подол синего платья и достаёт несколько колод гадальных карт. она мямлит что-то про обереги, но замолкает быстро, ожидая вопрос.
его «какова моя судьба?» звучит совсем глухо и с ноткой страха, вызывает усмешку на чужих губах. девушка мигом хватает самую дальнюю колоду, а донхёк внимательно наблюдает за тасовкой карт: её руки быстрые и ловкие.
на стол вылетает первая, иллюстрация которой изображает человека в красных одеждах, с повязкой на глазах. ли хочется рассмотреть каждую до самых мелочей: светлый фон, вдалеке замок. следующая выпадает уже с людьми, падающими с горящей башни. остальные три девушка просит его вытянуть самостоятельно: колесо фортуны его успокаивает, а луна и дьявол вводят в сомнение.
после длительного молчания она откладывает карты в сторону, и единственное, что запоминает донхёк:
— ничего хорошего. тебя ожидают потрясения, к которым ты никак не готов. стоит ещё присмотреться к окружающим тебя людям и прислушаться к себе.
после благодарности уже выходящий из палатки донхёк, приметив вдали гуляющего минхёна, начисто забывает все сказанные слова. пусть он и не бежит к нему — всё равно грустно улыбается вслед и чувствует себя уже как на седьмом небе от счастья. как же всё-таки много чувств может вызвать только один человек. с болью в груди ли покидает парк.
зато во тьме дома его радостно встречает любимый мушу — преданный рыжий корги. он прыгает, цепляется когтями за одежду и ласково крутится вокруг. с ним чувствуются уют и забытое чистое счастье. сейчас же, когда он никак не может найти своё спокойствие, донхёк ложится на ковать, обнимая мушу и надеясь быстро заснуть и забыться. он тонет в своей слабости: костлявый голод гуляет по венам, вызывая дрожь в ногах. комната покрыта белым туманом, открытое окно впускает грубый морозный ветер, а звёзды скрыты плотными злыми тучами.
так в душе тревога только растёт, а из глаз текут слёзы. страшные картинки в голове преследуют его всю ночь и целую неделю после: за ним наблюдает человек с окровавленным ножом, корзиной человеческих голов и тухлой смертью за спиной.
донхёк пропускает школу и день рождения джисона, хотя и не собирался отправлять даже маленькой поздравительной открытки из какого-нибудь интернет-магазина. на следующий день слышит, что кто-то наконец исполнил старую мечту именинника, а сам джисон в тот же день напился где-то под главным городским мостом.
выходит же донхёк на улицу, лишь когда на дорогу снова валит снег, но полюбоваться нет времени: его зачем-то звал минхён. в сердце вновь таится надежда и только где-то в глубине — самый настоящий страх.
улица после недолгого отсутствия донхёка не сильно изменилась: лишь у торца одного из домов рабочие старались потушить откуда-то взявшееся пламя, а проходящие мимо люди становились в очередь за свежими горячими блюдами у окошка в закусочной рядом.
сперва глаза находят вдалеке на качелях улыбающегося минхёна, а после лёгким становится тяжело дышать. добраться до их площадки — пять минут времени и десять монет в автобусе. ли правда быстро оторвался от тёплой кровати, сам не понимая, к чему такая спешка.
сейчас на небе ярко сияет солнце, под ногами — снежная тропа, под которой, возможно, человеческие кости. звёздная пыль на чёрных сапогах, глубокие следы вокруг, белая дымка изо рта, тусклый свет фонарей и запах горячей выпечки — минхён принёс пирожки с картошкой, как и любит донхёк. тот плачет, сильно и долго, от боли и собственных чувств: его обнимают, успокаивают и поглаживают по макушке; говорят, что никогда не бросят, но всё звучит как самая красивая и вкусная ложь. вкуснее, чем французские ягодные торты и аппетитная итальянская паста, красивее любых шекспировских сонет и симфоний моцарта.
донхёк чувствует, что за ними кто-то наблюдает, за кустами и машинами, но ему всё равно, пока минхён стирает картофельное пюре с его губ и щёк сухими салфетками, обнимает и качает на качели легко и беззаботно. пока он с ним и весь мир может ярко гореть в адском костре и задыхаться от ядовитого дыма.
не спотыкаясь по дороге, донхёк возвращается домой счастливым, без единого синяка и царапины, и без грусти сразу засыпает.
ему снится страшный сон: он видит худого человека в белой карнавальной маске с золотой подводкой глаз, чёрными в форме сердца губами и красными побоями. он долго преследует донхёка с окровавленным кинжалом в руке, заставляя бежать по крутой лестнице в сырой каменной башне, которую ли когда-то уже видел.
пока бежал, подумал, что быть неудачным бледным пятном в чьей-то истории не так уж и плохо, пускай и не памятник искусства или прима-балерина. вокруг царствует огонь, за стенами замка — свобода и, думает, счастье. а потом он, поскользнувшись, падает и возвращается в школьный спортзал. туда, где остаётся лишь ждать минхёна, пока с потолка не протекает вода из-за страшного ливня за окнами; лишь сидеть на полу, пока вокруг всё не заливает, а донхёк не просыпается в поту и с немым криком в сухих потрескавшихся губах.
на часах пять утра, за окном тьма — самое время собираться в школу. со стола донхёк сгребает тетради, учебники и пару карандашей, из холодильника — сэндвич с мясом, не помнит только, когда успел купить. идёт пешком, заново любуясь зимними пейзажами. перед зданием школы его встречают чёрный железный забор, топот и смех учеников. особенно активно изо всех окон машут донхёку в приветствии своими паучьими лапами новые расстройства и стресс.
длинные коридоры и множество забытых классов, незнакомые пугающие лица и тяжесть книг в руках — всё как всегда. его жёлтый шкафчик облеплен наклейками с котятами, которые на какой-то из дней рождения подарил ему минхён: в его словах тогда была вся жизнь, а в глазах — вселенная. ничего лучше никогда не могло произойти с ними. тогда донхёк понял, в какое болото попал.
первым уроком ставят подготовку к экзамену по математике. ли заходит в кабинет, замечая небольшие изменения: класс полупустой, на подоконниках больше нет цветов, доска исписана цепочками кошмарных алгебраических задач, а на фоне раздаются радостные крики и планы на рождество. донхёк занимает своё законное место, включает телефон и приступает к прочтению произведения, изучение которого задавали к следующему уроку. руки начинают дрожать от неизвестной тревоги.
одна из одноклассниц невзначай интересуется его проведённым вне школы временем, и донхёк вспоминает джисона. услышав имя, она качает головой, удивлённо дует тонкие губы, поправляя свои волосы, говорит: «нет, его у нас никогда не было».
на сердце тут же падает камень и тянет за собой вниз, в глухую пропасть. больше донхёк ничего не спрашивает. поняв, что поговорить толком не получится, одноклассница переключается на кого-то другого — более живого и здорового.
донхёк всхлипывает: не верит. место рядом с ним всё ещё не занято. пока никто особо не обращает внимания, донхёк подбегает к учительскому столу проверить списки.
и правда.
пугается: пак отсутствует на всех фотографиях и во всех записях. старые жёлтые бумаги помяты и испачканы в чернилах, а все фото вклеены в красную книгу. как ни старайся — людей там не прибавится. зашедший учитель быстро отгоняет ученика и начинает урок, так что подумать о происходящем мало времени.
на первой парте весь день маячит образ сонного ли минхёна, а голова донхёка заполнена пятницей: джисоном, вишней и слезами. не мог же за пару дней так просто пропасть и забыться человек в памяти других? весь оставшийся день посвящается мыслям о нём, как-то перебивая первый план с минхёном.
если же минхён — божество, то джисон — бес, вкривь скашивающий людям жизнь.
последним поставили самый невыносимый и тяжёлый урок. учитель решил воспользоваться считалочкой и вызвал к доске донхёка. на зелёной доске перед глазами поблёскивало немыслимое условие задачи, в голове — туман и перекати-поле, от страха начинают дрожать руки.
ли в курсе, что все на него внимательно смотрят, может быть, даже минхён решил оторваться от белоснежной тетради и мира мечтаний. бледно-бежевая стена отвлекает, белый мел так и хочется съесть целой пачкой, чтобы больше его никогда не видеть. всё вокруг быстро вызывает слёзы. первый всхлип слишком громкий. учитель вздыхает, понимая, что его ученик не сможет написать что-то адекватное и объяснить свой ответ. хотя понимает не сразу: сначала пытает донхёка, посмеиваясь, не замечая чужой дрожи и влажных щёк.
перед глазами то джисон, то минхён. слова на доске растекаются, а пол под ногами падает в бездну. так и сознание донхёка: на дрожащих ногах, с позволения учителя, он отходит от доски.
раз пака никогда не было, донхёк даже расслабляется: его сознание выдумало несуществующего человека и решило поиграть. наверное, даже во сне. «это самый лучший вариант, пока вокруг все суетятся и собираются в кафетерий», — думает донхёк, хотя такой ответ не устраивает — только пугает.
в поле зрения попадается растерянный минхён, что никак не укладывается в голове. его вид немного успокаивает сердце и разум, отвлекает от проблем и манит куда-то к себе. его всегда окружала цветущая сирень, нимб над головой и целый музыкальный оркестр, устроившийся на скрипучей плитке.
сейчас же цветы завяли, музыка пропала. тогда донхёк готов протянуть руки помощи себе сам.
и он действительно встаёт, на ватных ногах добирается до парты, где остановился одноклассник. на него смотрят бедные уставшие глаза, в отражении которых ли видит свой тусклый силуэт и тонет, как в зыбучих песках. тонет так сильно, что отводит взгляд, когда до него докричались с пятого раза. снова больно колит сердце.
минхён оставляет после себя след нежных объятий и мягкое «до завтрашнего дня», уходя с уроков. донхёк так и не смог даже приоткрыть губ, лишь кивнул и скомканно погладил по плечу, взглядом желая удачи.
наверное, когда-нибудь он всё же сможет подарить весь мир, вселенную и всё самое лучшее этому прекрасному человеку — ли минхёну. если тот его не любит, то джисон обязательно…
джисона нет — он лишь фантазия больного мозга.
руки опускаются. кажется, неплохо бы промыть все мысли горячей водой. что донхёк и делает по возвращении домой. пока набирает ванную, думает даже захватить канцелярский нож с синей ручкой из среднего ящика письменного стола.
донхёк расслабляется, напевая что-то глупое, услышанное давным-давно в школе себе под нос. выходит даже красиво, всё-таки талант к этому есть. горло лишь жжёт, хотя он не брал в рот ни крошки.
почти опускается под воду с головой, но резко выныривает с приподнятыми руками — раны не позволяют, тоже жгут. тогда же он начинает их внимательно рассматривать. они сильно раздражают, до скрипа зубов и снова покусанных мёртвых губ.
поэтому он хватает в руки острый нож с розового кафеля, и раз — глубокий порез на дрожащей руке, два — тёплая алая кровь течёт тонкой струйкой по коже, три — ещё удар и шипение, четыре — перед глазами уже темнота. на языке противный привкус железа, вокруг всё плывёт, двоится и распадается на цветные пятна.
сперва в ванне становится слишком тесно, холодно. он плачет, грея себя багровыми пальцами, а потом…
неожиданно, будто очнувшись, открывает глаза, чувствуя и видя под собой низенькую, неудобную гимнастическую скамейку, а вокруг — стены школьного спортзала. того самого, что видел в кошмарах.
«неужели уснул? или умер… всё было слишком реальным».
пока донхёк соображал, что происходит, протирая глаза и рассматривая свою светлую спортивную форму, ему в голову прилетает тяжёлый баскетбольный мяч. больно, терпимо. сквозь тянущее чувство в виске он замечает сетку на окнах, солнечный свет — такой, что дымка бледного света от комнатной лампы остаётся где-то в прошлом.
на дисплее телефона высвечивается холодный ноябрьский вторник. иконка приложения с погодой окрашена в красно-жёлтые оттенки, а за окнами падают на землю гнилые, но хрустящие листья.
а где снег?
«как долго я спал? спал же? в какой тогда момент закончилась реальная жизнь, а началось это царство морфея?» — определить это сейчас кажется не то чтобы трудным, но ужасно невозможным.
успокаивает, что джисон тогда точно лишь персонаж его сновидения. человек, не имеющий судьбы и собственной жизни. разве что портящий её донхёку. с этого момента всё будет лучше?
надоедливые одноклассники, чьи лица скрывали лучи умирающего солнца, подзывают играть во что-то с ними, а выбора особо и нет. со скамейки ли всё-таки поднимается — чтобы развеяться. как только же замечает взгляд минхёна на себе, то тут же выпрямляет и так вовсю ноющую спину.
следить за грязно-оранжевым мячом оказывается труднее, когда размышления направлены в другую сторону. под чужим давлением вовсе хочется пребольно согнуться, но донхёк лишь задумывается: если он спал, то что ему вообще снилось? только промелькнув, мигом пугает деталь, что минхён смотрит на него по-другому. хотя донхёк бы простил ему всё, даже ультранасилие в свою сторону, унижения и оскорбления. простил бы смертельную зиму и осколки по всему телу.
донхёк мечтал бы побывать во сне, где он безмерно счастлив, а минхён трепетно смотрит на него, как на самую яркую звезду во вселенной.
«что ж, во сне уже побывал, но счастья не нашёл», — поэтому донхёк надеется на следующую ночь, а минхёна будет хватать в реальности.
ли приподнимает голову, отрываясь от бесконечного зажимания взгляда в однообразном паркете, когда слышит странный шум. можно подумать, что рядом плещется море, а он бродит по пляжу где-то в жаркой, южной стране: приехал, чтобы отдохнуть и набрать красивых, бесполезных сувениров; взял, разумеется, с собой самую летнюю, жёлтую панамку, тяжёлый чемодан ненужных вещей и хорошее настроение, заодно — намерение бегать за солнцем, а не за минхёном.
глаза же готовы выкатиться из орбит: он стоит теперь в центре огромного тёмного зала, наполненного одичавшими детьми и отчуждёнными учителями. всем всё равно — на миг они стали неживыми картонными фигурами с одинаковыми прозрачными и тусклыми лицами — а на них несётся гигантская, убийственная, самая настоящая морская волна.
донхёк в оцепенении замирает, не убегает, не подзывает других этого делать: он чувствует себя умирающей речной рыбой с отрезанным хвостом, забытой в пустом, разбивающемся об пол чьей-то комнаты аквариуме. на языке соль; на дне зала разрастаются ракушки и морские звёзды; везде: в покрасневших ушах, замёрзшем носу, гудящей голове и почти порванной одежде — везде ледяная вода и склизкие водоросли сдавливают попытки выбраться.
когда донхёк всплывает, жадно глотая отравленный школьный воздух, уже готовится правда саморучно утопиться, но вовремя догадывается: сейчас точно спит. тогда вся иллюзия понимания реальности снова выворачивается наизнанку, становясь похожей на запущенный временем и чужой слабостью зелёный лабиринт, все выходы которого заслонили своими ветвями шиповник и колючая проволока. в нём донхёк начинает задыхаться — уже от страха — и постепенно теряет контроль над рассудком. такого не может происходить в реальности.
или же нет? где сейчас донхёк и что с ним происходит? кто он такой?
вокруг пропадают, испаряются, рассеиваются люди. только минхён стоит на поверхности мутной, тёмной воды и громко смеётся, заглушая звон в ушах и попытки моря вырваться из открытых окон и старых дверей к свободе — течь по многолюдным улицам, заваливая хилые многоэтажки, топя машины и забирая с собой чьи-то драгоценные жизни.
незваная стихия вышла прямо сквозь стены — теперь донхёк сомневается, что его окружают не ведьмы. в голове снова плесенью расползается беспорядок.
когда же он замечает рядом с собой небольших зубастых рыб, из горла от ужаса вырывается немой крик, сопровождаемый больным хриплым кашлем и дрожью в теле. резко почему-то стало жарко, но ведь вода ледяная. ли чувствует, как кожа вся обсыпается ожогами, укусами и царапинами; чувствует, что скоро покроется чешуёй, чтобы легче было прятаться в образовавшемся бассейне и дальше — уже от минхёна, держащего в морщинистых руках рыболовную сеть.
внезапно донхёку о себе напоминает порез на руке после недавнего срыва в…
«…в ванной? это мне не приснилось? у меня провалы в памяти? или это всё один единственный затяжной сон?»
донхёк уверен, что сейчас лучшим решением будет выплыть хотя бы за пределы зала. только все двери остаются захлопнутыми, а плавать он не умеет, сейчас же лишь барахтается старой слепой собакой в воде. ноги скоро достанут до дна, слёзы из глаз сливаются с океаном, а мыслями о минхёне голова забита больше, чем о собственной жизни — забита им больше, чем морской водой, всё дольше перекрывающей доступ к кислороду. попытки двигаться становятся всё скованней, мир вокруг замедляется.
«вот сейчас… умру… осталось же… совсем немного!»
набирая обороты, в ушах звенит старый будильник, разрушающий потолок над головой. вот и пришла она.
и с этими же мыслями донхёк снова просыпается в своей кровати, на холодных и полностью мокрых простынях — становится противно. он выпрыгивает, тут же сбрасывая с себя когда-то тёплое синее оделяло, и валится на глухо отзывающиеся половицы.
одежда пахнет морской солью, как и сам донхёк: волосы, кожа, мысли, вены и сердце. душа его болит от всего, а всё происходящее напоминает какой-то круговорот боли и мучений.
донхёк переворачивается на спину, пытаясь отдышаться. одежда неприятно прилипает к замёрзшему телу. на полу он превращается в серую тучу, держащуюся за сердце. над головой — знакомый абсолютно белый и пустой потолок. шторы беспокойно трогает ветер из открытого нараспашку окна, занося чистый снег в комнату.
ли медленно приподнимается, намереваясь поменять одежду. «сплю ли я сейчас?» на глаза тут же попадается канцелярский нож. донхёк отодвигает пару школьных книг, давно обкусанное красное яблоко и несколько тупых простых карандашей. в комнате ещё тёмно и уже холодно. вся одежда, рассыпанная по каждой горизонтальной поверхности, оказывается покрыта собачьей шерстью.
он присаживается на зелёный стул на колёсиках и с замиранием сердца хватает нож. один удар — проснётся либо мгновенно умрёт.
прежде, чем сделать выбор, донхёк оглядывает стол и красочные стены: вокруг фотографии. на всех отсутствует джисон. зато минхён улыбается, смеётся, светится от счастья, а главное — тепло и со всей своей любовью обнимает поникшего ли. фотографии отцветшие, серые и пёстрые, подписанные сзади самыми яркими и красивыми словами. минхён, наверное, сильно его любит, раз каждый раз носит с собой камеру, оставляя снимки самого хёка себе на долгую память и бережное хранение.
донхёк чувствует слёзы, боль в груди и сдаётся, роняя нож на влажный пол. плечи дрожат в истерике, перед глазами белая пелена, в мыслях — один минхён и вся любовь, которую хочется ему подарить.
идеальный, прекрасный, фантастический, великолепный, совершенный, превосходный, чудесный, бесподобный, божественный — и всё это только он.
донхёк перестаёт плакать, как только дверь со страшным всхлипом открывается, занося в комнату солнечное утро и запах кислых апельсинов. не поднимая глаз, он зовёт ласково маму, надеясь утонуть в её спасительных успокаивающих объятиях. только никто не отзывается, не обнимает его. тогда донхёк приподнимает голову, замечая, как неожиданно оказавшийся в комнате минхён смотрит на него сверху вниз.
но это кто-то чужой. не его минхён.
он возвышается над головой донхёка, рвано дыша в затылок. глаза его наполнены неизвестным желанием, побитые костяшки все в грязи, а пальцы рук мелко дрожат, пока с них стекает свежая алая кровь. донхёк успевает только сглотнуть, не спрашивая ничего. он медленно сползает со стула, боясь сделать лишних вдох, и после громко кричит, выбегая вон из комнаты, вон из дома. поддельный минхён спокойно следует за ним, поправляя и пачкая на ходу чёрные кудрявые волосы и хищно улыбаясь. он идёт ровной походкой, перепрыгивая сразу несколько ступеней, срубает кинжалом на ходу торчащие из стен провода. вокруг темно, путь освещают только бледные лампочки, но и они оказываются быстро уничтожены.
оказавшись наконец среди потока морозного ветра, он внимательно осматривает весь пустынный двор, верхушки сухих гнилых деревьев, оставляя везде на неровном асфальте и сером песке следы грязных ботинок. от «минхёна» веет смертью, тростниковым сахаром и переменами. донхёка тянет подойти и принять судьбоносный удар.
«если здесь любовь всей жизни хочет меня убить — зачем жить дальше?»
только не-минхён слишком быстро сдаётся и уходит, но выходить на свет ли уже не станет. он злится на всех: на мушу, которая его не защитила или достойно умерла в бою; на джисона, который испортил ему целый сон; на минхёна, который заставляет его каждый день страдать.
в конечном итоге, отсиживаясь до вечера где-то под балконами первых этажей, слушая всё это время, как тяжело валятся с отлива на отлив затвердевшие куски снега, донхёк засыпает, не замечая, как кто-то из прохожих издалека внимательно его разглядывает.
по-настоящему он просыпается только сейчас. во рту всё ещё солёный привкус, сквозь веки по зрачкам бьёт солнце из плотно закрытого окна, а чья-то тёплая рука мягко поглаживает по тёмной макушке, заставляя открыть уже глаза. на себе донхёк замечает чёрную школьную форму и развязанный красный галстук, который, кажется, постоянно его душил. в открытой тетради под онемевшими руками — пустота и влажные следы.
— надеюсь, вы хорошо выспались, пока ваши одноклассники пыхтели над сложными заданиями, — твёрдая учительская рука тянет его вверх с деревянного стула за края хлопкового пиджака.
её руки сильные, кожа сухая и потрескавшаяся. первым делом в нос врезается острый аромат усыпляющих женских духов. донхёк словно на цирковой арене: дрессировщица вывела его в центр к красной точке на съедение жадным людям с завышенными ожиданиями либо желанием посмеяться. обескровленные губы, вечные синяки под глазами, дорожки от слёз уже сами нарисовали на лице грим пьеро.
когда его отпускают, учительница со злобой отходит назад и спустя время возвращается к уроку, будто ничего не произошло.
отделавшись наконец ото сна, донхёк замечает персиковый пол с чёрными полосами от подошв, сломанные часы на стене, раннее утро за оконной рамой. вокруг всё шумит, гудит и раздражает любым еле слышным звуком. он взаперти в бетонной коробке с высоким потолком, торчащими наружу серыми трубами, бледными поцарапанными стенами. оранжеватые с красным оттенком двери напоминают, сколько за ними мирных душ сейчас сгибаются под чужим гнётом, как на верной гибели. столько же идёт с гордо поднятой головой, будто красная дорожка простирается под ногами. для одних это место — страшный суд, для других — выход в фальшивый свет.
на обед — апельсиновая кожура, потерявшая свой кисло-сладкий привкус, наверное, где-то неделю назад, но это единственное, что донхёк находит в своей сумке в пакете из ближайшей пекарни, даже с подписью «осторожно! с любовью». одному на перемене в углу обшарпанного зелёного дивана за школьными фикусами скучно, донхёк думает даже набрать джисона. вовремя вспоминает, что в этой вселенной он давно умер.
живые голоса теперь выводят его из спокойной зоны равновесия. они выламывают двери, вторгаются в личное пространство, рвут листы бумаги, раскидывая вокруг карандаши — красный оказывается мирно сломлен под ножкой чьего-то стула и окончательно раздавлен тяжёлой ступнёй. чернила размазаны по всей парте и лицу донхёка. его щёки — синие пятна, перетекающие в чёрные и зелёные линии. в глазах на несколько секунд темнеет, когда кто-то хватает его за запястье (донхёк чувствует тёплые пальцы минхёна), и это катит его в глубокую бездну. он что-то угрожающе шепчет, обещая не останавливаться на достигнутом — дальше ли ждут самые настоящие муки.
не выдержав, спустя несколько минут с начала нового урока донхёк покидает кабинет: речь учителя монотонная, без пауз и акцента на определённых темах — слушать невозможно. но ещё хуже — дрожать под тяжестью чужих зловещих взглядов.
«что же я такого сделал?»
донхёк не откликается на душераздирающие крики и угрозы, не замечает ничего, направляется по тёмному коридору в самый конец, словно по нескончаемому перегонному тоннелю, а предчувствие уже видит впереди пару безжалостных буферных фонарей подвижного состава. в ушах звенят разговоры за дверьми, ливень за зашторенными окнами и звонок.
в уборной холодная вода жжёт кожу. первой в голову приходит мысль снова резать себя до крови. синяки украшают глаза, а его школу — снова цветы на подоконниках. они все скоро завянут, точно так же, как и жизненные силы донхёка. тогда школа станет ещё уродливее.
глаза всё ещё не могут поверить в происходящее. хочется снова заснуть и не проснуться. здесь минхён светло улыбается не ему. минхён не помнит об апельсиновой карамели, красных качелях, чёрно-белых снимках и дворовых котах. он смотрит на донхёка с жалостью и постыдным желанием игнорировать все проблемы. будто тот образ полностью сформировался на мечтах. но у минхёна на руках всё ещё острые холодные звёзды, флаконы с сахарным серотонином в карманах и цепляющая улыбка.
смех донхёка пробивает до костей: они трясутся, осыпаются и хрустят от душевной боли. теперь он в полном одиночестве. даже мать не придёт сегодня забрать его: она покинула шаткий родной дом, забрав с собой на худых руках плюшевого рыжего мушу; хлопнув железной дверью, звонко крикнула напоследок самые болезненные слова, забывшиеся со временем. хотя донхёк с тех пор подолгу запирался в ванной, отсчитывая в углу чёрным фломастером по кафелю дни до своего конца. пока напор обжигающей горячей воды не выталкивал его из комнаты. ли был вынужден распахивать настежь окно, запуская в комнату лёгкий ливень и свежий ветер — он бы и не очнулся по-другому. никто не принесёт ему тепло и желание продолжать бороться за идеалы, за которые нельзя ухватиться ватными пальцами: они тонкие, прозрачные и выскальзывают прямо из тянущихся к ним рук.
чувство защищённости и спокойствия мигом покидают трезвый разум и тело. в школе он теряет себя как личность, как человека, как существо.
«может… снова сплю?» — но спустя несколько часов так ничего и не происходит. даже всего пара томительных секунд — вечность, наполненная паникой.
донхёк хватает телефон со дна сумки и с тихой надеждой в груди набирает номер минхёна, каким он помнит его из своего сна; чётко проговаривает каждую цифру и после глубокого вдоха нажимает на кнопку вызова, прикрыв глаза.
слышит из трубки только долгие гудки, а потом: «абонент временно недоступен. пожалуйста, перезвоните позже», — женский голос автоответчика. невидимая сила окутывает его своими путаными, сухими, но гибкими лозами вкуса грецких орехов — они горчат и тянутся по шее, чтобы окончательно лишить любой капли спасительного воздуха.
школа остаётся где-то далеко за спиной, не видна уже даже крыша и дым с фабрик неподалёку; стук со стройки тонет в красках чужих телефонных звонков, шуток проходящих мимо студентов и лае бездомных собак; ноги по колено в лужах, а сердце — в полном несчастье. время — самый разгар учебного дня, но донхёк уже в дешёвом круглосуточном магазине выбирает, что поесть: что-то из вредного быстрого приготовления или таких же сухих закусок, ведь недельной кожурой питаться нельзя.
на кассе он неловко топчется. за нею оказывается миленький, судя по мягковатому акценту, китаец в красной кепке с эмблемой магазина. донхёк лишь вздыхает. ему приходится вслушиваться в незнакомую монотонную речь с заметными ошибками и длинными паузами, чтобы после резко выбежать вон из светлого помещения.
игнорируя звук в очередной раз зажёванного в кассовом аппарате чека, кассир долго ещё смотрит вслед этому излишне торопливому, но холодному пареньку; не отводит взгляд от закрывающихся автоматических дверей и от закатного солнца за ними, предчувствуя, будто только сейчас подступило начало донхёковской истории.
после небольшого перекуса на сломанной скамейке тихого городского парка, нескольких пропущенных звонков от надоедливых одноклассников и проезжающих мимо шумных велосипедов — донхёк разрешает себе навестить джисона.
пустой старенький автобус, порванная мокетная ткань на сиденьях, странная приглушенная мелодия на звонке телефона водителя, обширные грани для свободы жизни за окнами — серые колосья пшеницы склоняются к мёрзлой земле, ожидая своей гибели ради скорейшего весеннего возрождения или длительного глубокого сна. оказавшись среди них, донхёк бы покончил с жизнью ещё до наступления ноябрьских ветров. они же срывают одинокие слабые цветы на полях, сушат приоткрытые губы и сбивают с ног. колени ударятся об острые камни, набирая новые синяки и ссадины.
дорога далёкая, но тем не менее в транспорте не душно, только морозит конечности. дальше, после остановки, от которой осталась целой только одна деревянная скамья, донхёк плетётся пешком до самого тёмного леса, пока не видит первые гранитные надгробия.
думает: любить минхёна — больно, но красиво. не позволять джисону уйти из их жизни — болото для них обоих.
кладбище встречает его тишиной, тёмными коррозийными воротами, зарослями колючих кустарников, первыми криками ворон и глубокими ямами в земле. оно напоминает пустынный холм: нет утомительных голосов, чужих преследующих шагов, стука дождя по крышам домов какого-нибудь частного сектора и даже шелеста багровых листьев.
после просьбы быть аккуратным смотритель впускает донхёка так легко. будто сам вергилий будет сопровождать его в этом «аду». бродить приходится недолго: ли помнит путь и место, словно каждый день туда ходит навестить. берёзы вокруг точно расступаются, а люди с фотографий на надгробиях вокруг бродят за ним следом, защищая спину. они грустят, переживают и даже перебрасываются несколькими фразами — возможно, донхёку это только мерещится.
около нужной плиты до сих пор стоит стеклянная бутылка с драгоценными ракушками, напоминающими о том дне, когда джисон впервые рассказал ему о космосе: о далёких галактиках, кометах, чёрных дырах и вечности; донхёк тогда заявил: минхён — главная звезда, центр его вселенной и всего мира.
здесь, рядышком, хочется похоронить и своё больное сердце, чтобы оно никому никогда не досталось. донхёк и решает тут сохранить всю тайну. он уже чувствует, как хватает тяжёлую лопату и с огромным трудом копает чёрную влажную землю, швыряя её куски в разные стороны. его сердце бы захоронилось и хранилось в специальной прозрачной банке с голубой блестящей крышкой.
а пока донхёк опускается на колени и долго-долго шёпотом просит прощения, говорит ни о чём, но о таком важном. пока не чувствует холод на своих укрытых плечах; пока кто-то не берёт его замёрзшие и покрасневшие ладони и говорит уходить, но говорит в пустоту. слёзы текут сами, украдкой, а на лице — спокойствие.
его отпустили.
в глазах гаснет свет, но донхёк никогда не забудет этих опасных американских горок, сладкого ядовитого вина и ежедневной публичной казни. он будто король, но не своей жизни — заказал напиток из чужеземной страны, плоды которого росли на виноградниках в жару и в холод.
хотя больше всего его убивает одно: он до сих пор любит минхёна. так что ноябрь мягко его обнимет, отдавая последние крупицы тепла, а декабрь спрячет чужие чувства и плотно прикроет всех скелетов дверцей платяного шкафа, пока им не хватит сил её выломать. донхёк чувствовал, как всё ускользает из его рук и снова будет.
и вот
только сейчас
пошёл снег .