Work Text:
Если вам выпало счастье быть лично знакомым с Чарльзом Ксавье, то примите поздравления, вам крупно повезло.
Потому что дружба с Чарльзом – это лучшее, что могло с вами случится. Это приятнее, чем корзинка с котятами, и выгоднее, чем экспресс-кредиты. Это билет в лучшую жизнь и золотой ключик от всех дверей. Это шанс заполучить в зубы серебряную ложку, если волей судьбы она не досталась вам при рождении.
В общем, вы улавливаете суть.
Жизнь становится намного проще, едва в ней появляется Чарльз.
Вот к примеру, стоите вы на улице в затертых джинсах, в затасканных кедах и изношенной куртке. А перед вами стоит охранник и оглядывает с хмурым видом, преграждая мощным телом путь к внушительным двухстворчатым дверям, за которыми вот уже как два часа идет важное закрытое мероприятие для представителей мутантской элиты.
— Вы куда? — сурово спрашивает он.
— Я к Чарльзу, Чарльзу Ксавье, — отвечаете вы. — Мы с Чарльзом лучшие друзья!
Глаза охранника сразу начинают светиться радушием, а руки раскрываются в приглашающем жесте.
— Тогда проходите, конечно, вы желанный гость, — говорит он дружелюбным тоном, который ему совершенно не идет, и тем не менее звучит абсолютно искренне.
Вот так.
Очень просто.
С Эриком подобное не произойдет никогда.
---
«Не произойдет» — будущее время, как вы верно заметили. «Не произойдет» еще не значит, что не происходило прежде. Иначе откуда Эрику знать такие подробности?
Пожалуй, стоило употребить слово «больше».
Да-да, Эрику сейчас и самому трудно поверить, но было время, когда они были не разлей вода — лучшие друзья, верные товарищи (и когда расклеивающиеся кеды были у него единственной парой обуви). Это время, впрочем, с самого начала обречено было истечь. Он долго этого не понимал, но теперь Эрик находит мало удивительного в том, что однажды их светлая дружба взяла и закончилась: слишком уж они разные.
Вот взять хотя бы Чарльза. Чарльз бесконечно мягок и спокоен, а его вера в человечество не знает границ. Неисправимый дурень искренне считает, что силой уговоров и поощрений удастся убедить людей — немутантов — сдвинуться с нагретых солнцем мест и поделиться с новым видом всем, что тому и так должно принадлежать по праву.
В этом весь Чарльз — переговоры и «поделим все поровну», и блаженное сосуществование в повсеместном мире.
Когда Эрик однажды называет его наивным идиотом, Чарльз не обижается.
Сам Эрик полная противоположность. Он свято верит в то, что не отданное добровольно нужно взять силой. И только зарождающемуся еще, едва начавшему крепнуть и развиваться сообществу мутантов, которое и сообществом-то пока толком не является, нужно взять еще столько всего. Защищенные деньгами и положением могут проповедовать политику смирения и толерантности, но не Эрик. У него и его прозябающих собратьев, гонимых, презираемых, бесправных, нет времени на жалость и терпение.
Когда Эрик высказывает Чарльзу в лицо подобную пламенную речь, тот вновь не обижается. Лишь огромные синие глаза заметно грустнеют.
Обижается Чарльз тогда, когда Эрик втягивает в свою деятельность Рейвен.
«Втягивает» — сильно сказано. Никто не решает за Рейвен, что ей делать, кроме самой Рейвен. Но в этом отношении Чарльз тоже чудовищно наивен.
---
Уверенность Эрика в том, что их с Чарльзом пути неминуемо разойдутся — так же, как расходятся их взгляды на будущее мутантов, — длится ровно до Первой Открытой Конвенции о статусе мутантов.
Это беспрецедентное событие, которого ждали наравне и закрытые элитарные группки мутантов из «верхов», обличенные властью и деньгами, и все прочие, годами собиравшиеся в темных кабаках и подвалах, в страхе скрывавшие свои способности и не смевшие мечтать, но все равно надеявшиеся на лучшее будущее.
Гордость, ярость и страсть распирают Эрика, клокочут в груди, когда он находит и занимает свободное место в преддверии чтения первого доклада. Хаотичная буря эмоций едва не мешает ему заметить маловероятное соседство: справа от него, со знакомого лица смотрит с любопытством и легким весельем пара ярко-голубых глаз. Эрик не знает, почему так удивлен увидеть здесь Чарльза, но шок заставляет его застыть на несколько секунд.
Когда он опускается на свое сидение, Чарльз вежливо кивает. Эрик отворачивается.
Следующие пять минут заняты внимательным рассматриванием потолка, стен, потока людей, просачивающегося в зал. У него на уме должны быть более важные вещи, он знает, чем жалкая сосредоточенность на том, что иногда их с Чарльзом локти сталкиваются на узком общем подлокотнике, что расстояние между ними сейчас не больше, чем когда они просиживали вечера напролет, прильнув друг к другу, на скользких диванах той или иной шикарной гостиной в поместье Чарльза, погруженные в бесконечные разговоры и споры, и планы.
Потом на сцену выходит со вступительной речью известный политик и ученый, и воспоминания вместе с гиперчувствительностью к присутствию Чарльза споро ускользают, изгнанные переживаниями за свой вид. Это стало бы утешением, если бы Эрик готов был признать, что нуждается в нем.
---
После оглушительного успеха Конвенции публичные мероприятия, посвященные самым разным аспектам жизни мутантов, возникают по всей стране как грибы после дождя. Эрик не пропускает ни одного.
Чарльз, предсказуемо, тоже объявляется на каждом.
Это на одной из подобных конференций на Эрика снисходит внезапное озарение. Оно настигает его в полутемном просторном зале какого-то частного колледжа в Чикаго, когда он, откинувшись на мягкую спинку удобного кресла, расслабленно закидывает одну ногу на другую.
Эрик не всегда так пассивен на массовых собраниях. Он более чем счастлив выступить с обращением и агитационной речью (за которую его освистали в Мичигане и дважды аплодировали стоя, в Айове и Коннектикуте), если мероприятие к тому располагает и организаторы не чинят препятствий. И даже когда Эрику вежливо отказывают в участии чередой нелепых отговорок и он вынужден довольствоваться ролью зрителя, он внимательно слушает и впитывает сказанное, чтобы во время сессии вопросов и ответов вовлечь ораторов в жаркие дебаты. Для каждого выступающего у него непременно находятся или контраргументы и едкие комментарии (что случается часто), или слова поощрения (куда реже).
К микрофону выходит Чарльз.
Чарльз выступает с речью в первый раз, но все, что он говорит, Эрик слышит не впервые.
Ему знакомо все до мельчайших деталей: слова и доводы Чарльза, мягкий тон его голоса, рафинированный акцент. Они привычны настолько, что на какой-то момент несложно вообразить, будто они снова в Вестчестерском имении, что вместо широкого прохода и сцены между ними только шахматная доска и два стакана слишком дорогого виски.
Иллюзии мешает волнующаяся масса людей вокруг. Их шепот, одобрительный гул, согласные кивки. Когда Эрик обводит глазами зал, он не без удивления замечает завороженные и растроганные лица, внимающие его когда-то-другу с почти раболепным восхищением, ошеломляющей дозой понимания.
Он переводит взгляд на Чарльза. Что их так пленило? Честный и открытый взгляд невинно-голубых глаз, может быть? Или искренность, отчетливо и чисто звенящая в голосе? Возможно, дело в уверенной улыбке, растягивающей неприлично красные губы?
Или в той пламенеющей страсти, что слышна за каждым произнесенным словом. Когда Чарльз говорит, он словно светится изнутри. Все его существо сияет стойкостью его веры, непоколебимой надеждой.
И вот тогда-то стрела осознания внезапно пронзает Эрика. У них может быть сколько угодно разногласий с Чарльзом, они могут по-разному смотреть на мир и идти разными путями, но в этом одном они абсолютно схожи: они оба радеют о деле своего вида, своих собратьях одинаково пылко. Текущая в жилах Чарльза кровь, несущая измененный ген, кипит не менее жарко, его страсть и желание защитить, взрастить сильными и свободными всех мутантов, построить для них лучшее будущее ничуть не слабее, чем Эрика.
Эрик всегда считал себя созданным для баррикад. Стоять на гребне волны, во главе войска, командовать штурмом. Кипящая внутри него лава заставляет с презрением смотреть на всех, чьи чувства горят недостаточно ярко, и по сравнению с его собственными — такими кажутся почти все.
Но Чарльз — Чарльз мог бы стоять рядом с Эриком на тех баррикадах. Тот факт, что он выбрал воевать на другом поле, не делает его противником, не делает его менее равным.
Он думает, что может ошибаться, — слишком сложно, в конце концов, разглядеть с подсвеченной сцены одно определенное лицо в полумраке зала; хотя, с другой стороны, кому как не телепату это должно быть под силу? — но Эрику кажется, что в этот момент глаза Чарльза находят его и не покидают до самого конца выступления.
---
Время идет, интерес к мутантам растет, их неопределенный пока статус в социуме становится все критичнее. Все более заметна разница между сторонниками интеграции и протестующими.
Эрик с удовольствием злорадно бы утер Чарльзу нос тем фактом, что далеко не все представители человечества стремятся принять новый вид в свои массы с распростертыми объятиями, если бы не был сам так изумлен впечатляющим количеством активистов и объемом получаемой со стороны людей поддержки.
Вместо того, чтобы продолжать колесить по стране, преследуя каждую возможность толкнуть пламенную речь перед ревущей толпой, он оседает в Вашингтоне и позволяет Эмме и Рейвен убедить себя, что игры в политику принесут куда больше пользы.
Они, конечно, оказываются правы.
---
Его вызывают на сцену одним из первых. «За заслуги перед сообществом мутантов и колоссальный вклад в наше дело,» — щебечет Эмма с края сцены, где специально для нее устроено небольшое дополнительное возвышение. Эрик награждает ее тяжелым взглядом, но послушно поднимается на небольшой помост под вежливые аплодисменты.
Эмма в ответ не удостаивает его даже жестом, просто продолжает одного за другим называть прочих видных деятелей, мутантов и не только, — всех, кто в той или иной степени повлиял и помог добиться успеха в организации и становлении Ассоциации Свободных Мутантов, на сегодняшней день самого крупного в штатах союза мутантов, удостоенного Сенатом двух мест в Палате представителей. Приглашенные Эммой присоединяются к Эрику на сцене, постепенно заполняя все узкое пространство. Эрик пытается сместиться поближе к краю в надежде избежать суеты и давки, но полностью все равно не удается — сцена явно не рассчитана на такое количество людей.
Эмма, в безопасности на своем отстоящем возвышении, наблюдает за происходящим с едва заметным весельем, и Эрик, зная ее, не сомневается, что она получает удовольствие от своего подчеркнуто более комфортного расположения. Она ловит его сердитый взгляд — или последнюю мысль, или все вместе, и раздвигает губы в улыбке.
Улыбка Эммы похожа на блеск бриллиантов, холодный и ослепительный.
— Чарльз Ксавье, — произносит она. Эрик стойко не реагирует.
Одной из последних вызывают Рейвен. Изящная и ловкая, она запрыгивает на сцену с присущей ей, давно не удивляющей, но не перестающей восхищать Эрика грацией. К несчастью, сцена к этому моменту уже так переполнена, что ей едва удается устоять.
— Эрик, подвинься, — шипит она Эрику в спину, для дополнительной мотивации двинув острым локтем ему под лопатку. — Сделай шаг в сторону!
— В какую сторону? — шипит Эрик в ответ, поворачиваясь. Ему некуда двигаться, человеческие тела окружают со всех сторон.
— В нужную, — закатывает Рейвен глаза.
«В нужную — это в какую?» — собирается язвительно спросить он, но прежде, чем успевает, знакомый голос раздается сбоку.
— В мою, — с улыбкой говорит Чарльз, и Эрик сам не знает как, но уже через секунду разделявшее их расстояние в полшага исчезает, и они оказываются вплотную прижаты друг к другу.
Эмма начинает зачитывать торжественную речь, полную вычурных благодарностей, и что-то о почетном членстве, но Эрик ее не слышит. Он слишком занят тем, что вот так — с отдавленной ногой, пока он практически обнимает Чарльза, носом уткнувшись в его волосы, пахнущие каким-то цветочным и цитрусовым шампунем, к нему приходит очередное озарение.
Он наконец-то сделал неметафорический шаг в сторону Чарльза, но не шел ли он к этой цели все это время? Пока он упорно верил, что их взгляды, методы, дороги расходятся и не суждены пересечься, он раз за разом принимал решения, которые в итоге привели его сюда — туда же, где в конечном итоге оказался и Чарльз. И когда Эрик вдыхает запах чернил и кожи, лемонграсса с примесью чего-то более сладкого, ему сложно поверить, что это не то, чего он всегда хотел.
Чарльз отодвигается — совсем чуть-чуть, только чтобы заглянуть Эрику в глаза; да и больше все равно толпа вокруг не позволила бы. В его огромных голубых глазах никакого удивления, одно бесконечное облегчение, неприкрытое счастье. И с ноткой смущения Эрик думает, что, может быть, Чарльз не шел тем же долгим путем, ему не надо было идти вовсе: он просто ждал Эрика, как всегда полный своей дурацкой надежды.
---
Если вас угораздило влюбиться в Чарльза Ксавье, и это взаимно, — примите поздравления, вам крупно повезло.
Потому что быть вместе с Чарльзом — это лучшее, что могло с вами случится. Это восхитительнее, чем ежегодные поездки на Мальдивы, и грандиознее, чем Гранд-Каньон. Это круче, чем забраться на Эверест, и вызывает зависимость сильнее, чем маленькие шоколадки из приветственных наборов швейцарских отелей.
В общем, вы улавливаете суть.
Жизнь становится намного проще, когда в вас влюблен Чарльз Ксавье.
Вот к примеру, стоите вы на улице в своем лучшем смокинге, а перед вами стоит представитель службы безопасности, преграждая мощным телом путь к внушительным двухстворчатым дверям. Он с подозрением оглядывает вас с головы до ног — не потому что ваше лицо ему незнакомо, а потому что он сомневается, не внесены ли вы в черный список.
И тут к вам подходит Чарльз.
Он обвивает вокруг вас свои руки, теплый и надежный, и ослепительно улыбается охраннику.
— Леншерр и Ксавье, вы проверьте свой список приглашенных, мы там есть.
Охранник, конечно, никакой список не проверяет. Он поспешно бежит к дверям, чтобы самому распахнуть створки.
— Конечно-конечно, — говорит он радостным тоном, который не идет ни одному охраннику мира. — Проходите, вы желанные гости.
Вот так.
Очень просто.
С Эриком такое происходит регулярно.