Work Text:
Кавех размышляет над идеей либо бросить заказ, либо броситься с крыши храма Сурастаны, когда напротив него усаживается Сайно.
— У аль-Хайтама скоро день рождения, — сообщает он. Кавех оглядывается по сторонам. Нет, он всё ещё в кафе Пушпаватика, всё ещё пьет кофе и всё ещё выскоблен раздражением из-за работы.
— Так, — говорит Кавех. Сайно — невозмутимость каменно-литая, — молчит и многозначительно моргает. Может, отмаргивает код. Кавех не уверен. — И?
— Что мы ему готовим в качестве подарка?
Кавех — изумление и восхищение, — отпивает из чашки кофе. В него что-то явно подмешали — явно что-то галлюциногенное.
— Хайтам не любит празднества, — уточняет он, когда тишина затягивается. Становится смешной от ожидания. Пузырчатой от голосов, рвущихся вокруг них. — И подарки.
— Он любит подарки, — возражает Сайно.
Кавех открывает рот — горячечное отрицание, возражения с аргументами в горле, — а потом вспоминает нюанс. Маленькая деталька. Едва ли сильно значительная — так, галька на дороге. Песчинка в обуви.
Сайно и аль-Хайтам какое-то время… дружили. Кавех не уверен, что конкретно они вкладывают в это слово. Судя по гримасам — они как минимум поженились, развелись, завели детей и не смогли поделить имущество. Но это скорее про Кавеха и аль-Хайтама — всё да наоборот, — да и сама идея, что он как-то проглядел выкрюк влюбленности… Кавех стучит пальцем по чашке. Сайно молчит понятливо. Или непонятливо.
— Ладно, — медленно говорит Кавех, — ты хочешь, чтобы… погоди-ка. А вот это коллективное мы — это кто?
— Ты, — Сайно загибает пальцы, — я, Тигнари. Возможно, Нахида. Вероятно, Куникузуши, но тут всё зыбко, как в песках. Понял, да? Мы...
— Да, — поспешно перебивает Кавех. Упаси его Семёрка сейчас и с этим разбираться. — И, Селестии ради. Богиня Сумеру хочет отпраздновать день рождения Хайтама.
— Ну, — Сайно морщится, — я не могу понять даже, как она к нему относится. Как к любимому коту, — размышляет он. Кавех — уставиться в недоверии, — выдает своей тишиной всё возмущение. — Что?
— Я почти на сто процентов уверен, что Нахида его однажды назвала дураком.
— Они ругались.
Тот факт, что аль-Хайтам — нахал, балагур и попиратель всего на свете, — спорит с богиней и имеет наглость ругаться с ней поражает Кавеха до сих пор.
Мне можно, сказал аль-Хайтам как-то раз за ужином, и Кавех уронил фасоль. Спасибо, что не кастрюлю с кипятком. Что?
Тебе можно ругаться и пререкаться с богиней Сумеру?
Да, аль-Хайтам сощурился. Посмотрел на бумаги. Кавех не вдавался в подробности, что там за казусы творятся. Политика его интересовала в теории — на практике он плыл, тонул и умирал. Она сама настояла. Ей нравится чувствовать вызов.
Вызов, пустым голосом повторил Кавех. Аль-Хайтам сдул прядь волос с глаз. Бросил весёлый — позабавленность нежная, — взгляд на Кавеха.
Ага.
— Ладно. Какие у вас варианты с подарком? Или как обычно вы приходите ко мне и тут внезапно выясняется, что идей нет, планов нет, живём на чистом энтузиазме и импровизации, Кавех помогай? — это была знакомая история.
Все люди вокруг — сумасшествие, помешательство, — свято верят, будто Кавех — это про великолепные праздники, подарки и вообще про организаторство невероятного уровня. На самом деле Кавех — это про страшную панику напополам с ужасом и отсутствием идей.
— Мы думаем, — Сайно чуть хмурится. — Возможно, мы подарим ему цветок. И какую-нибудь вечеринку.
Кавех допивает кофе и решает: надо было прыгать с крыши, а не оставаться в кафе.
///
С этого начинается настоящий ночной кошмар существования Кавеха.
///
Всё — золотой стандарт, проклятое правило, — начинается с Тигнари. Тот объявляется в их доме посреди дня. За окном печет солнце.
— У аль-Хайтама день рождения скоро.
— Поздравляю, — Кавех выверяет углы. Ему совсем не нравится идея витражного потолка, а заказчик — поехавший сумасшедший, — хочет именно такой. — И?
— Мы думаем над подарком, — продолжает Тигнари небрежно, почти случайно. Трогает корешки книг. — Идеи?
— Подарите ему революцию, — отвечает Кавех, сосредоточенно стуча карандашом по бумаге. Какая же каша. — Может, тогда он уберётся.
— Из дома?
— Дома, — мрачно поправляет его Кавех. Думает о тоннах книг, бумаг и Селестия знает чего его, разбросанного повсюду. — Дома. Зачем мне его выгонять из дома? Кто тогда его бардак убирать будет?
— Ты?
Кавех не комментирует это вопиющее проявление дружеского предательства.
Тигнари расхаживает по-королевски, почти вальяжно, и Кавех терпеливо ждёт, когда он продолжил набрасывать идеи — и когда ему, Кавеху, придется их отвергать.
— Почему нам надо дарить ему революцию? — вопрос Тигнари — как выстрел в темноте. Или как удар чем-то тяжёлым по голове.
— Селестия, — недоверчиво произносит Кавех, — ты думаешь, что я серьёзно? Как можно подарить революцию?
— Хм.
Тигнари трогает горшки. Кавех ненавидит пересаживать цветы — там то не хватает удобрений, то подрезать что-то требуется, то аль-Хайтам и его книжки перекрывают доступ к солнцу, и всё вянет.
Раздается стук в дверь, тревожно-быстрый, неожиданный и не сказать, что приятный. Тигнари — беспардонность и прыткость, — сразу бросается к двери, чтобы её открыть.
— Привет, Кавех, — вежливо говорит Нахида.
Кавех блаженно хочет либо убиться, либо отселиться на другой континент. Жизнь — это кривая, обвивающаяся вокруг его шеи. Это наказание, это светлые, веселые глаза аль-Хайтама, когда Кавех ему перескажет весь этот бедлам.
— Что вы обсуждаете? — Нахида ступает вперёд. Кавех яростно перечёркивает арочное окно. Почему они обсуждают подарок аль-Хайтаму в их доме? И сейчас?
— Ничего, — гладко врёт Тигнари. Есть ровно одна проблема и эта проблема Кавех, уставший и слегка напуганный, который в ту же секунду говорит:
— Революцию.
Нахида застывает — травма звенящая, клетка — невидимость, но невидимой она и сильнее, — а потом стряхивает с себя все воспоминания и тревоги. Смотрит внимательно на Кавеха. Потом — на Тигнари.
— Революцию, — повторяет она мягким и светлым тоном. Тигнари качает головой. Кавех кивает. — Зачем?
— Это идея Кавеха, — сдает его сразу Тигнари, и от возмущения звенящего аж слова все забываются, — мол, Хайтам дома не убирается, а революция поможет.
— Революция — это не швабра, — медленно говорит Нахида, явно удивлённая. Кавех стонет.
Он не станет пояснять, как аль-Хайтам — момент взбудораженности, захваченность интригой дня, — действительно убирается дома, если происходит какой-то дурдом. Когда Кавех уезжал, то был уверен: по возвращении его ожидает свалка барахла. Когда Кавех вернулся, свалка барахла — всевозможный мусор, выносящий себя, бедлам по горло, кто-то крутит сальто, — творилась везде в Сумеру — кроме их дома. Там было чисто. Так чисто, что Кавех вышел из дома, огляделся и зашёл ещё раз.
— Я не знаю, — угрюмо отзывается Кавех. — Я хотя бы не предлагаю подарить ему цветы.
— Сайно бывает слегка безумен, — соглашается Тигнари.
— Я могу его уволить, — предлагает Нахида. Кавех смотрит на неё пустыми глазами. — На неделю.
— Это называется отпуск. Если его уволить, он закатит революцию самостоятельно. Просто из принципа.
— И то верно.
Они втроём замолкают. Кавех вздыхает. На самом деле, приятно, что в это всё это обсуждается им не одним — в прошлом году аль-Хайтам так не хотел праздновать свой день рождения, что уехал в Натлан на месяц. Вернулся он с обгоревшими волосами и дикими глазами. Привёз с собой подозрительное растение — живое буквально, — с пастью вместо листьев и спал больше суток. Кавеха разодрало напополам — смех и тревога, — и он отдал неведомое нечто Тигнари. Тот проникся, потрогал листья — надкушенный в кровь палец, витиеватые ругательства, — и поставил диагноз: это надо утилизировать.
Про растение аль-Хайтам больше не спрашивал.
А теперь ему не сбежать — он в Сумеру нужен (на горе всех в Сумеру) и сбежать не выйдет.
— Мы можем выписать ему книгу из Фонтейна, — предлагает Тигнари. — Какую-нибудь древнюю. Про языки. Он же любит языки.
Преуменьшение, блять, века.
— У меня есть идея, — вдруг говорит Нахида, расцветая. — Я могу предоставить ему доступ к древнему языку пустыни. Ну, мне понадобится твоя помощь, — она смотрит на Кавеха с яркой улыбкой, — чтобы переписать всё, но…
— А нам что дарить? — вклинивается Тигнари возмущённо.
— Цветы, — говорит Кавех. — Подарите ему горшок с цветами. Он обожает цветы.
Аль-Хайтам натурально с ума сойдёт из-за ещё одного горшка. Один-один: Кавех ловит нервные срывы из-за книжек, а аль-Хайтам — из-за цветов.
— Я подарю ему швабру.
— Это эвфемизм для революции, Тигнари?
— Как можно подарить революцию?
— Не знаю, — Кавех улыбается, и ему весело, и так, так хорошо, — ты мне скажи.
///
— Почему в нашем доме были какие-то непонятные люди, — это не то вопрос, не то уточнение, не то заявление, не то угроза.
Кавех добавляет куркуму. Бульон уже темнеет, а потом загустеет чуть-чуть больше. Аль-Хайтам — домашняя неряшливость, пятнисто-разноцветная рубашка, — подгибает под себя левую ногу. У него босые ступни. Кавеху хочется нестерпимо ущипнуть его за эту дурацкую выступающую косточку.
— Это твои друзья, — отвечает он. Ничего удивительного, что аль-Хайтам — мелочность и мудрость, зоркость и незнание, — уже догадался, вызнал все секреты и теперь будет нудеть.
— Я не дружу с Нахидой.
— Скажи это Нахиде.
— Не могу, — аль-Хайтам медлит. Лёгкая маленькая морщинка — на лбу. — Она расстроится.
Кавех от возмущения чуть не роняет ложку.
— А нас, значит, расстраивать можно?
Что-то позабавленно-мягкое — рябь от бриза, — скользит по губам аль-Хайтама. Кавех грозит ему сначала ложкой. Потом — ножом.
— Что они придумали? — аль-Хайтам подпирает голову ладонью. — Книги?
— Сайно хочет подарить тебе цветы, — вежливо говорит Кавех. Аль-Хайтама сминает в нечто непредсказуемое — что-то между изюмом и курагой.
— Я не люблю цветы. И Сайно.
— Какое горе, — невозмутимо отзывается Кавех. Бульон густеет — мягкая медь, — и пора убавлять огонь. — Радуйся, что я дарить цветы тебе не буду.
— Спасибо, — аль-Хайтам хмыкает. — Ещё идеи?
— Революция.
— Чудесная затея. Кто будет во главе?
— Да ты и будешь. Вперёд и с песней.
— Кавех, — аль-Хайтам улыбается чуть шире. Невольность. Бессознательность. — Никаких революций.
Кавех улыбается ему в ответ. Есть что-то забавное в том, как уют обретается во вспышках мгновений. Окна открыты. Если выглянуть, то над Сумеру будет растекаться акварель. Лавандовый. Бисквитный — кисточка мазнувшего ленью заката.
— Ты не сказал, что они тебе не нравятся, — Кавех убирает прядь волос за ухо. Теперь огонь и вовсе можно убрать из уравнения и добавлять корень лотоса. — Так что решено. Одна революция.
Услышав про бедлам впервые, Кавех сначала засмеялся. Потом — испугался до ужаса. Он стоял посреди города, всполошенного и раздутого слухами-страхами — изменения в воздухе, пылающий закат, — и думал: я уехал, а тут конец света.
У него ушли месяцы, чтобы научиться шутить об этом — о мгновении, когда ему сказали он арестован и потом ещё что-то — множество бесформенных слов-лезвий, — когда могильное тронуло сердце. Аль-Хайтам был там — слушал, как на него кричат, — и смотрел на него внимательно-внимательно. Почти удивлённо.
Ты меня любишь, сказал он вдруг. Кавех моргнул. Ярость грянула и сотрясла его тело. Кавех.
Я убью тебя, его голос звучал глухо и безнадежно, ты абсолютно непригоден для жизни. Великий Мудрец? Не говори…
Кавех, аль-Хайтам улыбнулся — чуть-чуть, отмерив смешливого и ласкового, — а потом неожиданно сказал: Могу извиниться.
Тебе не жаль.
Нет, но мне жаль, что ты вздумал грустить, согласился аль-Хайтам. Кавеха прострелило насквозь. Вдоль. Он посмотрел на него и понял изумительно сложные вещи.
Ты тоже меня любишь, мир — ракушка, надлом, аквамариновое небо, — съехал в груди и перестроился. Он был всклоченный. От пота челка прилипла ко лбу — и рубашка к спине. Селестия, ты меня любишь.
Рад, что ты заметил, аль-Хайтам засмеялся, и это был самый ужасный звук в жизни Кавеха — настолько он был прекрасен.
— Я не хочу никаких празднований, — говорит аль-Хайтам, и Кавех улыбается. Бросает на него взгляд через плечо. — У Сайно абсолютно невероятная картинка мира в голове.
— Он сказал, что ты любишь подарки.
— Ну, — это как-то замедляет его, и Кавех — изумление и злорадно-смешное торжество. — Да. Люблю. Кто не любит подарки?
Я, хотел сказал Кавех, но это была бы ложь. У них бы завязался занудный, долгий, скучный и грустный разговор про любовь к себе, принятие ошибок и прочие раздражающие вещи.
— Хорошо, справедливое замечание, — вот, что Кавех говорит. — Но не я отвечаю за праздник. Серьёзно! Не смотри на меня так, у меня нет никакого предположения о том, что происходит.
Аль-Хайтам прикрывает глаза и задумчиво мычит. Бросает размытое хорошо. Кавеху нравится думать, что ни с кем другим такое не получится — такое нелепо-влюбленное. Есть в этом странное очарование.
— О, — вдруг вспоминает Кавех, — и Куникузуши, кажется, вовлечен в эту… коварную схему. Ну, или вроде того.
Мгновение аль-Хайтам молчит — зловещее предзнаменование, — а потом задумчиво делится:
— Вот он мог бы подарить революцию.
Кавех от неожиданности начинает смеяться.
Есть в этом доля правды.
///
— Итак, я купил цветок, — сообщает Сайно. Кавех не вздыхает, потому что ему смешно. И если он вздохнет — смех сломает его напополам. — Большой цветок.
— Звучит настолько ужасно, насколько возможно, — Куникузуши сидит на подоконнике с настолько недовольным выражением лица, насколько возможно. Кавех боится узнать, что тот действительно изобрел революцию в подарок. — Я не собираюсь дарить ничего особенного.
— Книгу?
— Метлу. Вообще-то, у международного преступника, находящегося в тюрьме особого типа не должно быть денег.
— Мы щедрая тюрьма, — говорит Тигнари, цокая языком. — И что за метла?
Кавех откидывается на спинку стула. У этого всего смешная атмосфера — как будто их всех захватила идея не то порадовать, не то позлить аль-Хайтама, и они на силе этого желания изобретут что угодно.
Тигнари и Куникузуши ввязываются в какой-то крайне дурацкий спор — про препирательства, метлы, методы уборки и бесполезность бытия, — и Кавех смотрит на Нахиду. У неё, богини и хранительницы страны, есть какая-то неуловимая нежность на лице.
— Я буду дарить набор для вышивания. Или для вязания, — Тигнари выдыхается от спора. Падает обратно на стул. — Мы с ним однажды говорили об этом. Его бабушка любила вязать, вы знали об этом?
Что-то сжимается в животе Кавеха — мягко-болезненное, грустное в лавандово-пыльных оттенках, — и он кивает. Он знает — его подарок почти о том же мягком и сокровенном. Каждый раз, когда аль-Хайтам говорит о своей бабушке, слова выходят осторожными и полными задумчивой любви.
У него не так много осталось от нее — кроме него самого, — и Кавех хочет отдать ему всё, что только сможет. О ней. От неё. Все её работы, случайные фотографии — оказалось, она преподавала много-много лет и учила даже его, Кавеха, отца, — всё, что только есть в архивах.
Вот как, сказала Нахида, когда он коварно и тайно пробрался в Академию к ней. Аль-Хайтам был занят. Это был его шанс. Маленькая возможность. Конечно, у тебя есть полный доступ. Я подпишу разрешение.
Спасибо, Кавех выдохнул. Облегчение пронзило его лёгким и светлым. Он очень её любил.
Почему же любил, Нахида улыбнулась. В такие моменты вспоминалось — дрожь восторга и трепета — что она была богиней мудрости. Он всё ещё любит её. Просто теперь на большом расстоянии. Ты не перестаешь любить человека, когда он умирает. Не так ли, Кавех?
Он кивнул.
Он знал, что пронес любовь и уважение, и горе к своему отцу сквозь всю свою жизнь.
— Предлагаю доверить Кавеху готовку, — произносит Тигнари. Его левое ухо дёргается. Он дразнится и развлекается. — Хочется твоих оладий с розовой карамелью.
Кавех ужасается мгновенно — муке, сахару, загустителям и всеобщему бедламу будущего. На кухне будет липко, грязно и скользко. В посуде заведется новая жизнь — и аль-Хайтам будет с любопытством смотреть на неё и предлагать выбросить всю посуду, дабы купить новую.
Тигнари рассыпается в смехе. Сайно невозмутимо созерцает их обоих — борьба с улыбками и подхватыванием шуток, — а потом качает головой.
— Итак, — подводит итог Нахида, когда смешки и ворчания утихают, — Куникузуши дарит швабру…
— Я ничего не дарю, — вклинивается Куникузуши, и у него такой ужас на лице, что волна дрожащего смеха набегает на них вновь.
— Сайно дарит… цветок? — кивок, уважительно-серьезный до такого, что это ближе к издевательству, — Тигнари забрал себе вязание, а Кавех…
— Это секрет, — говорит он. Нахида медленно моргает. Улыбка у неё маленькая и нежная. — Вы его, главное, задержите на работе каким-то образом.
— Каким? Этот экземпляр либо на работе круглые сутки, потому что ой, — Тигнари понижает голос, начиная пантомиму и театр, — тут всё неправильно, а это влияет на мою работу, которую я, между прочим, не очень-то и люблю, и поэтому…
— И поэтому я останусь до четырех утра разгребать то, что вообще никому не надо, — заканчивает Кавех. Когда такое произошло впервые он изумился настолько, что не мог перестать пялиться на него в неверии. — Или же он наоборот где-то на работе, но никому не понять, где он.
— Я прослежу, — Нахида качает головой, — и у нас есть как раз несколько дел, требующих срочного решения.
— Удачи тем учёным продвинуть закон о триединстве этики, — Куникузуши качает головой. — Ваш аль-Хайтам упрется и не допустит его принятия. И я согласен с ним.
Кавех рассеянно думает, что это почти забавно — то, как Куникузуши говорит тем и ваш, словно не они с аль-Хайтамом бесследно и загадочно сбежали в пустыню, чтобы работать над не менее загадочным делом. Что-то про историю, что-то про языки — Кавех не вникал, слишком занятый кратким нервным срывом на фоне.
— Его мы и будем обсуждать, — Нахида кратко и невесомо вздыхает. — Хорошо, тогда Кавех, мы можем положиться на тебя?
Раньше это были только они вдвоем — юные, беспардонно-упрямые, ещё не доросшие до важных осознаний, — а потом, наверное, и никого. В те дни — высветленность и катастрофические последствия дурости, — когда Кавех ушел, а аль-Хайтам ещё не выяснил, как можно возвращаться.
— Да, — легко говорит Кавех. — Но вы должны знать, что Хайтам будет очень, очень долго возмущаться.
///
Разговор, который почти никто не помнит, тихий и рассеянно-сизый — рассвет на грани, бессолнечный в прохладе и тумане, — оставивший след на песке:
— Я не знаю, Хайтам, я не очень люблю свой день рождения.
— Потому что твой отец умер примерно в этот день?
Пауза. Неровный выдох. Задержать дыхание. Короткий вдох.
— Ага. Наверное. Я пока думаю над этим, потому что… моя мама… я говорил тебе, да? Мои родители — это золотое сечение Фибоначчи.
— Хм. Да, я помню.
— Ну, его больше нет. Сечения. Есть только я.
Грусть — стежок речного перламутра, — и мягкий вздох. Ночь — парение тумана.
— Может, ты и есть золотое сечение.
— Хм?
Проседание речи. Смешное осознание.
— Ой. Селестия, ты мне делаешь комплимент.
— Озвучивание правды не является комплиментом.
— Ты такой дурак.
Волна тихого клекота — птицы точками темноты, — над головой. Прохладно. Любовь — это дар; и доброта — это дар.
— Хайтам.
— Я слушаю.
— Хайтам.
— Да.
— Спасибо. В следующий раз я подарю тебе что-нибудь… что-нибудь. Значимое, например, а то книжек твоих уже, кажется, слишком много.
///
Одиннадцатого числа случается полный хаос: Кавех сбегает из дома, аль-Хайтам просыпает работу, а Тигнари рисует нечто среднее между открыткой, плакатом и кляксой. Встречаются они все в полдень дома — а лучше бы не встречались.
— Если меня выселят, — говорит Кавех, — это будет все твоя вина. Я приду к тебе под двери в лесу и буду кричать. Долго.
Тигнари, рассмеявшись, кивает.
— Если аль-Хайтам тебя выселит, я страшно удивлюсь. И проиграю спор, — добавляет он спустя мгновение. Выглядит он при этом задумчиво-задумчиво — как будто спору миллионы дней-событий. — Так что я буду удивлен.
— Вы ставите деньги на меня?
— Против тебя, — поправляет его Сайно откуда-то из угла. Кавех доверил ему нарезать лук. — Ставки растут.
Куникузуши играет с ветром на подоконнике. Бросает скрытно-любопытный взгляд на них. Есть что-то грустное в том, как он наблюдает за жизнью и не касается её. Кавех — по секрету всему его, аль-Хайтама, свету, — знает немного. Глупости. Ошибки. Немного крошек катастрофы.
Достаточно, чтобы испугаться и насторожиться.
Достаточно, чтобы решить ах, ладно, вторые шансы — это фундамент человеческого роста.
— И кто участвует? — почти с неохотой спрашивает Куникузуши.
— Я, — Тигнари пытается набросать созвездие аль-Хайтама в углу, — Сайно, Фарузан…
— Фарузан?
— Дори, — Сайно улыбается. Его глаз бога пульсирует в знак смеха. — Много кто ещё.
— Дэхья и Кандакия, — Тигнари о чем-то задумывается. Кавех, напуганный и заинтригованный, мычит. — Ладно, список большой.
— И вы ставите деньги против меня.
— Ну, технически против вас обоих. Понимаешь, я уверен, что Хайтам тебя не выселит, даже если ты сожжешь дом, и…
— Нам жить будет негде!
— Его зарплата позволяет хоть два таких дома купить, дорогой, не думай об этом слишком много, — советует Тигнари. — А вот Сайно в тебе не так уверен.
Сайно молчит и режет лук. Кавех ранен до глубины души.
— Во сколько Нахида сказала, что они с аль-Хайтамом придут? — Кавех замешивает тесто. Прятать по дому продукты, выдавая их за материалы для работы, было головной болью. — Куникузуши?
— А мне откуда знать?
— Ты самый ответственный. И, — добавляет Кавех, — у меня открыта вакансия на должность друга, я только что двух потерял с концами.
Куникузуши аж выворачивается на подоконнике — солнце в глаза в отместку, — и, покореженный шуткой-добротой, смотрит на него в тишине. Кавех улыбается и молится, чтобы не началась ссора.
— В шесть, — раздается короткое и отрывистое. — Да, точно.
В шесть, думает Кавех.
А потом: не дай Селестия у меня не застынет крем к этому моменту.
(где-то над ним точно раздается смех — примято-мягкий, густотой сиропа и сладости, — и хочется страдать, рассмеявшись в ответ, дальше)
///
В шесть ноль две аль-Хайтам заходит домой. Кавех успевает выключить огонь и запаниковать — крошечное взбрыкивание в груди, потребность в идеальности, — когда голос Нахиды звенит в тишине:
— ...ты же знаешь, Хайтам, это правильно.
— Ничего не знаю, — возражает аль-Хайтам, зажигая свет.
Тигнари показывает Кавеху большой палец вверх. Они таятся нелепыми фигурами в гостиной.
— И к тому же, — аль-Хайтам бросает ключи — звук, ставший для Кавеха родным, — и разувается, — я бы хотел, чтобы присутствующие здесь перестали так громко дышать.
Куникузуши некрасиво фыркает.
— С днём рождения, — громко произносит Тигнари, зловеще улыбаясь.
Аль-Хайтам разворачивается к ним. Призрак улыбки — на его губах. Кавех вспоминает дурацкое он любит подарки, сказанное Сайно. Это бьёт его под дых.
— И тебе привет, — взгляд аль-Хайтама скользит дальше. Их с Кавехом глаза встречаются, и он медленно моргает. — А ты говорил, что ничего не знаешь.
— Тогда я не врал, — Кавех улыбается, довольный и до лёгкого счастливый. — С днём рождения, Хайтам.
Аль-Хайтам горестно вздыхает — ерничество и театральщина — в груди булькающий смех на высоких нотах, — и Кавех позволяет остальным вручать один маловероятный подарок за другим. Когда аль-Хайтам спрашивает, зачем Тигнари занялся рисованием и это выглядит ужасно, забери, когда будешь уходить.
Тигнари действительно дарит аль-Хайтаму пряжу и странного вида выкройки. Его лицо смягчается — что-то среднее между восхищением и светлой печалью.
— Я узнал, что твоя бабушка выткала нам когда-то герб, — сообщает Тигнари. Самодовольство смягчается нежностью. — Поэтому я решил, что тебе пора помедитировать. Взять от жизни лучшее.
— Мне есть чем заняться, — сообщает аль-Хайтам, но забирает из его рук всё, от пряжи до выкройки. Или нескольких. Кавех прячет улыбку в ладони.
Сайно протягивает цветок. Горшок черный и без всяких опознавательных знаков. Кавех пытается понять, что это — и как скоро этот горшок таинственным образом исчезнет.
— Это твоя вина, — аль-Хайтам скашивает обвиняющий взгляд на Кавеха. Тот видит, что ему смешно. — Я терпеть не могу цветы, генерал махаматра.
— Я знаю, — говорит Сайно без стыда и сожалений.
Куникузуши дарит метлу и ведро.
— Это ради Кавеха, — сообщает он, и аль-Хайтам смотрит на него абсолютно пустыми глазами.
— Как продуманно.
— Он постоянно жалуется на тебя, — добавляет Куникузуши, — и это невыносимо.
Подарок Нахиды — это тот самый проект с языком пустыни, утраченным и стёртым из анналов истории. Кавех провел с ней в пустоту Ирминсуля почти сутки, копируя, разбирая и проваливаясь в дремоту. Сто страниц материалов. Единственный экземпляр.
— О, — аль-Хайтам даже переминается с ноги на ногу. Кавеха душит невыносимая нежность. — Это язык аль-Ахмара.
— Да, — Нахида кивает. Внезапно она больше серьёзная, чем счастливая. Их взгляды встречаются. Безмолвный разговор. — Это его язык, Хайтам.
— Спасибо, — он проводит ладонью по наспех сшитым страницам. На первой — алфавит. — Ты знаешь, за что.
— Ну, — Нахида внезапно светлеет, — Кавех помог.
Аль-Хайтам тихо смеётся. Кавех знает, что есть что-то секретное, драгоценное в этом разговоре — в самом подарке, — и знает, что ему не расскажут. Такова была правда: иногда они все хранили секреты.
— Но, — Кавех встряхивается, — мой подарок другой. Чтоб ты знал, я потратил много-много месяцев, собирая всё содержимое коробки. Но оно того стоило, так что, — он дёргает плечом. Что-то нервное — иголкой под ребра. — Надеюсь, тебе понравится.
Там, в коробке, фотографии. Эскизы. Вырезки из журналов и книг. Почти семьдесят лет назад бабушка аль-Хайтама была беззаботной девушкой. Типатия, самая шумная девушка нашего даршана, подписано на одной из открыток.
Она светловолосая и тонкая, и улыбчивая, и поразительно прекрасная. Когда Кавех увидел её на фотографии, то сначала подумал: о, вот в кого аль-Хайтам такой красивый.
Аль-Хайтам старше Типатии, пойманной мгновением на фотографиях. Старше, во многом строже, выше. Он тише и не так вовлечен в дела даршанов — не социальная бабочка, не тот, о ком останутся десятки десятков писем, открыток, фотографии.
Но ничего страшного. Кавех сохранит его — очерченная любовью благодать, — и пронесёт до последнего дня своей жизни.
— Вот, — он обхватывает ладонями руки аль-Хайтама. Пальцами — в запястья. Глаза аль-Хайтама распахнуты и полны чего-то сродни благоговения. — Потому что всё начинается с любви.
Аль-Хайтам открывает коробку и перестает дышать. Кавех видит эту рябь — пробуждение толщи памяти — тихое прикосновение ветра к воде, — на его лице. Удивление. Нежность. Трепет. Кавех улыбается.
— Спасибо, — говорит аль-Хайтам, отрывисто и коротко, — это прекрасно.
///
— Я люблю тебя, — говорит аль-Хайтам поздно-поздно вечером.
Тигнари и Сайно остались на ночь в гостевой комнате. Посетовали на мольберты, пыль, молотки и прочие радости бытия архитектором, а потом завалились на кровать. Хвост Тигнари — защитный, доверчивый жест, — обвился вокруг талии Сайно. Кончик уткнулся ему в шею.
Кавех опускает всю грязную посуду на стол. Он испек печенья, торт и профитроли. Приготовил любимые блюда аль-Хайтама со специями, у которых ценник был так велик, что хотелось плакать.
— Я знаю, — Кавех поправляет закатанные рукава. Улыбается. — Тебе понравилось?
— Ты? Вполне.
Смех случается приливной волной. Перламутрово-красивый, он понемногу залечивает все раны. Строит мосты в будущее.
— Хорошо, — Кавех зевает. — Жаловаться собираешься или мне повезет?
— Сегодня не буду.
— Нахал, — он даже не прячет нежность. В этом нет смысла. — Пойдем спать? Я очень устал.
И когда они неспешно раздеваются и укладываются в кровать — прохладные простыни, аромат розового масла, — аль-Хайтам целует его в лоб. Его губы тёплые. Кавеху иногда грустно, что он не может запомнить каждый такой момент. Высечь — в камне, в истории, в памяти, в своих костях.
— Спасибо, — шепчет аль-Хайтам, и Кавех прячет голову под его подбородком. Утыкается носом в шею.
— Я обещал, — шепчет он в ответ. Закрывает глаза. — А теперь спи.
— Кавех?
— М?
— В этом году я тоже подарю тебе что-то особенное.
Ты, думает Кавех, ускользая в сон, подари мне будущее с тобой вместе.
(это всё, чего он желает для себя;
и для них)