Work Text:
Дверь скрипит, как её ни придерживай. Жан снимает с плеча сумку и, скинув обувь с налипшими на подошву пожухлыми листьями и сосновыми иголками, проходит в дом.
— У тебя перо в волосах.
Жан оборачивается на голос, улыбка на его губах, неподдельная, широкая, яркая, немного тает при виде Аарона. Сегодня его запястья на пледе, накрывающем колени, кажутся особенно тонкими.
— Ты не можешь этого видеть, — всё равно весело хмыкает Жан.
Аарон слеп от рождения — по крайней мере, так он сказал, когда об этом зашла речь. Жан предпочитал не лезть без приглашения в чужие головы и жизни; их дорожки пересеклись довольно давно и, скорее всего, разойдутся врозь весьма скоро, поэтому тратить время на перекапывание прошлого ни к чему.
Тем более, есть факты, на которые даже он — со всем его опытом и лекарским арсеналом — никак не может повлиять.
— Мне совсем не обязательно это видеть, — шелестит Аарон. По утрам его голос слабый, будто никак не выходит его пробудить, но у Жана чуткий слух. — И так понятно, где ты был. От тебя просто разит вороньём, пахнешь как…
— Как кто? — мягко переспрашивает Жан, выуживая застрявшее в кудрях перо. Очередное в его коллекцию, которую он собирает который уже год: какие-то остаются у него, из каких-то он мастерит амулеты и продаёт в ближайшей деревушке за символическую плату. Это, думает Жан, рассматривая перо в лучах неяркого утреннего солнца, лучше оставить себе.
— Как отвратительно, просто до тошноты счастливый человек, — заявляет Аарон и прикрывает и без того ничего не видящие глаза, показывая, что разговор окончен.
Любой другой мог бы оскорбиться, затей он спор или ссору; Жан подходит поближе, щекочет кончиком пера правильный ровный нос, заставляя уголки губ Аарона, и без того с намёком на улыбку, поползти ещё выше. Проведя пальцами по светлым волосам, он проходит дальше в комнату, укладывает перо на верхнюю полку к десятку таких же и сбрасывает наконец увесистый плащ.
— Я тоже рад тебя видеть, — запоздало парирует он.
— Успел соскучиться за ночь и утро? Ну не смеши.
Не нужно подходить ближе, чтобы различить грустные нотки за попыткой в усмешку; если Жан вернётся в комнату, увидит, как тонкие пальцы впиваются в ткань пледа, как падает на лоб отросшая прядь, как на ресницах, таких же светлых, как волосы, появляется намёк на влагу, но Жан не возвращается — нарочито громко гремит кастрюлей на маленькой кухоньке их домика, раскладывает приготовленное ещё вчера и смотрит в окно на наконец бойко занимающийся рассвет, смотрит так долго, что едва не теряет счёт времени.
Его у них с Аароном осталось критично мало.
— Я был в деревне под ночь, — сообщает Жан, отмирая и возвращаясь в комнату, с привычной лёгкой улыбкой на губах и с горшочками еды в ладонях.
— Это чтоб я не думал, что ты умеешь только шляться по лесу? — Аарон протягивает руки, принимая еду, и беззлобно скалит зубы. Ему бы быть лисом, уметь перекидываться и возвращаться, но, увы, не свезло.
— Да, конечно, для чего же ещё, — Жан усаживается прямо на пол, игнорируя нахмуренный излом светлых бровей. — В пивнушке на редкость оживлённо, и на повестке дня аж две новости: лис, повадившийся воровать местных кур, и неурожайный год, который пророчат все, даже те, кто особо не разбирается.
Аарон молчит, только едва слышно касается ложкой краёв горшочка. Он делал их сам — за годы жизни под одной крышей Жан успел убедиться, что слепота для него неприятнее не более, чем попавший в ботинок камешек.
— Не то чтобы мне было дело до их кур, — начинает наконец он. — Может, наконец научатся ставить ловушки, я сделал им сколько, десять этой осенью? И три — ещё весной, когда только впервые о нём заговорили. Если это, конечно, один и тот же.
Жан слушает, пересев чуть поближе. Он всегда любил голос Аарона, и когда он был ярким и громким, и сейчас, когда тот больше похож на слабый шелест листвы у них за окнами. Аарон говорит нечасто: не видит смысла тратить на это и без того плохо восполняемые силы — он даже не маг ведь, простой смертный, — но когда говорит, Жан ловит каждое слово и впитывает все до единой интонации. Даже если в них сквозит одна лишь тоска.
— Со вторым я бы и хотел им помочь, знаешь, — усмешка на этот раз у него выходит до боли горькой. — Но это не то, на что я могу повлиять.
Жан знает. Он знает как никто другой: Аарону не суждено дожить до грядущего года, и он сам — лекарь, целитель, маг — ничего, совершенно ничего не может с этим поделать.
Ему подвластно многое: он лечит попавших в ловушки птиц, помогает спасшимся из пастей хищников грызунам, вытаскивает с того света волков и лисиц, принося их на крыльцо, под тихое ворчание Аарона, выходящего на улицу ради подобного представления. Жан сращивает кости и заживляет порезы нерадивым детишкам, и всё — ценой собственных жизненных сил, но его мастерство заканчивается там, где начинается чужое.
Он может сварить снадобье от заклятья икоты, но совершенно бессилен от смертельных меток, лежащих клеймом у Аарона на рёбрах. Жан без раздумий отдал бы всего себя и всю свою силу, чтобы пусть не спасти, но выцарапать еще хоть немного времени, но подобная магия непреклонна, как непреклонны и люди, ею владеющие.
Жан забирает пустой горшок из рук Аарона, но не даёт ему снова теребить плед. Подсев поближе, он прижимается виском к истончившемуся бедру, зная, что Аарон всегда найдёт в себе силы, чтобы зарыться пальцами в тёмные кудри. Жан прикрывает глаза; прикосновения легчайшие и прохладные, как несмелый ветерок ранней весной. По ним он будет скучать особенно сильно.
× × ×
Лис приходит к порогу следующим же утром, но достаточно поздно для того, чтобы надеяться застать всех спящими. Жан выходит на шорох, когда тот только пробирается через кусты в их импровизированном садике, и лис настороженно замирает с занесённой для следующего шага лапой, когда замечает на крыльце чьи-то ноги.
Жан потягивается, и расшитый клетчатый плед едва не падает с его плеч. Он чувствует себя рядом с животными свободно — отчасти, имея возможность перевоплощаться тоже, — и не считает, что, встретив лиса, должен вести себя как-то иначе, более настороженно, спокойно или тихо.
Лис принюхивается, всё-таки опускает лапу, но не опускается на неё целиком и, прихрамывая, добирается до крыльца.
— О, малыш, повредил лапку? — Жан присаживается на корточки, а потом и вовсе на верхнюю ступеньку, и ждёт, пока лис решит, подходить ближе или нет.
Он всегда даёт животным выбор. Мир вокруг, знает Жан — и знает, к сожалению, на своей собственной шкуре, — редко балует подобным, особенно когда оказываешься в опасности. Беги или умри, беги или будь пойманным, не слишком важно, людьми или зверем покрупнее; Жан хочет, чтобы лис выбирал сам, доверять или же скалить зубы, и решает разве что протянуть руку, в которую очень нехотя, совсем не сразу, но всё же утыкается мокрый нос.
Дверь за его спиной натужно скрипит — смазать бы, да всё никак не доходят руки. Аарон появляется в проёме бледной тенью; Жан давно не видел, чтобы он вставал и тем более ходил, и потому удивляется, округляя губы в немом возгласе.
— А вот и наш похититель деревенских кур. — В голосе Аарона смешинки, колкие и щербатые, немного будто бы грозные; лис пугается то ли их, то ли смеха, и отскакивает в сторону, шелестя листвой и прижимая лапу поближе к телу. — Ох, ну извини, ранимое ты существо.
Жан протягивает руку снова и ждёт. Аарон осторожно опускается на скамью на крыльце, половина из которой завалена им же сплетёнными корзинами, которые получаются ничуть не хуже, чем на рынке у зрячих мастеров. Он закутан в почти такой же плед, как на плечах у Жана, в нём он отчего-то кажется ещё более хрупким и маленьким — Аарон никогда не отличался высоким ростом или широтой в плечах; сейчас же, когда заклятье усиливается не по дням, а уже по часам, Жан вообще не особо понимает, где тот берёт силы хотя бы на то, чтоб дышать.
От мыслей про несправедливость и суровость мира вокруг, пусть они не животные вовсе, а люди, его снова отвлекает касание к протянутой руке.
— Поднимайся, — предлагает он, коротко ведёт пальцами по морде лиса и укладывает ладонь на крыльцо рядом с собой. — Знаю, малыш, сложно, но мне надо рассмотреть твою рану. Вдруг там стекло? Я не могу вылечить её вместе с ним.
Иногда ему кажется, что у зверья какое-то сарафанное радио, и информация о нём распространяется щебетанием, рычанием и другими звуками. Раньше он натыкался на животных сам — то где-то в лесу, пока ходил за дровами, то по дороге в деревеньку, то уже там. Лечил больных кошек, собак и коров, занимался птицами, ежами и лисами. Куда реже ему попадались волки, ещё реже — кошки, но большие и хищные. Через год житья в лесу уже не он кого-то искал, а они приходили к его дому, не забывая после, что самое интересно, приносить плату в виде шишек, ягод или — какая наглость! — в виде кур со свёрнутыми шеями.
Жан, впрочем, принимал любые из их даров.
— Умница, — воркует Жан, резко оборачиваясь на смешок позади себя. — Ну что?
— Он, значит, вредит в деревне, оставляет людей без еды, а ты его умницей называешь, — Аарон ворчит, и Жан соврёт, если скажет, что по этому не скучал.
Раньше ему казалось, что чем разнообразнее палитра эмоций Аарона, тем лучше его состояние. Иногда его хватало только лишь на бесконечную тишину, иногда — на улыбки и крохотные смешки, и тогда Жан думал, что эти дни определённо хорошие. Молчание и тяжёлые вздохи казались хуже всего, попытки язвить были днями куда более лучшими. И поэтому сейчас Жан набрасывается на любые остроты с фанатичностью неосторожного мазохиста.
— Не забывай, что он зверь, которому надо выживать в лесу, полном таких же хищников, которые, в основной массе, были бы не прочь сожрать и его самого, — уверенно заявляет Жан, пока точно так же уверенно опускает ладонь на спину наконец забравшемуся на крыльцо лису. И недолго гладит, прежде чем надавить, принуждая улечься на дощатый пол совсем рядом с его бедром.
Он до сих пор удивляется этому вот доверию — будто звери разбирают его слова и знают, что он хочет именно помочь, а не снять с них впоследствии шкуру. Порой, правда, и в самом деле разбирают — когда оказываются оборотнями, умеющими перекидываться в человека и обратно.
— Иногда я поражаюсь тому, как мало ты видишь, пусть ты и не совсем человек, — Аарон хмыкает и получше кутается в плед.
— И что же я пропустил в этот раз? — Жан не оборачивается, сосредоточенно склоняясь к лапе лиса. — Вот, смотри, стекло, как я и думал. Не пропустил же?
Он поднимается на ноги, бросает лису короткое: «Лежи», тянется к шкафчику комода, стоящего прямо здесь же, на крыльце, и выуживает пинцет.
Осколок оказывается довольно большим; лис дёргается от боли, но послушно лежит, под ладонью Жана заходится быстрым бегом маленькое звериное сердце, не разделяющее его жалость к живым курам, и Жан спешит отбросить стекляшку в ведро, а после пригладить по яркой шёрстке, ещё не начавшей меняться к зиме.
— Это не обычный лис, — проговаривает Аарон.
— А какой? Волшебный? — Жан смеётся и поворачивается назад, смотрит с улыбкой, позволяя лёгким морщинкам собраться в уголках глаз.
— Это человек, Жан.
Аарон редко зовёт его по имени. В этом обычно нет какой необходимости, разве что, как и сейчас, выделить свои эмоции — довольство или негодование, желание поязвить или пристыдить. Жан вскидывает брови в немом вопросе, смотрит на лиса, с чуть большим нажимом ведёт по шерсти пальцами и присматривается более тщательно.
— Но как ты… — он проводит подушечками за мягким ухом, и лис закрывает глаза, будто не хочет участвовать в разговоре или становиться объектом обсуждения. — И почему я не…
— Потому что иногда ты осознанно выбираешь быть слепым, — заключает Аарон и натягивает плед по самый нос, показывая, что больше пока говорить не намерен.
Жан ещё немного треплет рыжее ухо и спускается пальцами к пораненной лапе. Трогает подушечки, задевает когти, старается не тревожить ранку от стекла. И шумно выдыхает, пропуская свою жизненную силу и энергию прямо туда, в местечко пореза. Чтобы увидеть, что он затянулся, пришлось бы наклоняться и рассматривать, но Жан и без того знает, что его силы работают — причём, на оборотнях куда лучше, чем на обычных животных. Да и лис подтверждает, что всё успешно, когда прижимает лапу к себе, а после переворачивается на живот и укладывает на передние голову. Кажется, бежать по своим лисьим делам он совсем не спешит.
С Аароном сложно спорить. Не потому что тот бывает упёртым, как баран, не желающий заходить после прогулки обратно в стойло. Он всегда подцепляет самую болезненную и самую точную истину, которой просто нечего противопоставить. Точно так же, как сейчас Жан не думает о настоящей природе лиса перед ним, выбирая просто помогать ему, он старается не думать и о болезни Аарона, закрывая на неё глаза в большую часть дней.
Ему кажется, так будет лучше и проще им обоим. Он старается не унывать, то и дело придумывает какие-то занятия, и если раньше они гуляли по лесу, то теперь просто сидят у огня, и Жан читает Аарону самые тёплые и добрые из сказок. И это работает — большую часть дней это работает.
Лишь иногда Аарон срывается, отказываясь взаимодействовать больше. Ещё реже он повышает и без того слабый голос, заявляя о бессмысленности всего, что выдумывает для него Жан. И иногда, вот как сейчас, открывает ему глаза простейшими из слов.
Жан никогда не обижается — в обиде и грусти можно упустить самое ценное, что у них обоих сейчас осталось: время.
— Я бы вылечил его в любом случае, — это он говорит уже в разы тише. Гладит лиса за ушами, отчаянно отгоняя от себя мысли о том, каким он был бы в человеческом обличье, и вслушивается в шорохи за спиной. Аарон чуть пересаживается, но не уходит. Хороший знак.
— У тебя слишком добрая душа, — Аарон снова подаёт голос. — Смотри, чтобы однажды это не обернулось против тебя.
Жан закусывает губу, решая промолчать, ещё раз проводит рукой по тёмно-рыжей спине и поднимается. Подойдя к Аарону, протягивает к нему руку и убирает со лба — у него температура?.. — упавшие пряди. И обнимает за плечи, помогая подняться на ноги.
— Однажды доброта моей души привела меня к тебе, — хмыкает он куда-то в и правда горячий висок. — Ни разу за эти годы не пожалел о том дне. Пойдём, пора завтракать.
Когда он смотрит в окошко комнаты, выходящее на крыльцо, лиса там уже и след простыл.
× × ×
Жан никогда особо не задумывался о том, почему оборотни — вот как тот лис с застрявшим куском стекла в лапе, — живут именно так. Добывают пищу, будучи в звериной форме, поглощают её тоже в ней. Не обращаются, чтобы избавить себя от стекла своими же руками, не бинтуют раны сами, а выбирают приходить в лесную глушь и просить помощи. Он в любом случае не планировал и не планирует никому отказывать — для него все равны, и даже те, кто сознательно предпочёл быть чаще животным, чем человеком, не будет выбиваться из его посетителей.
С опаской Жан помогает только лишь людям. Тем же, кто причиняет боль зверью, оказывает вовсе.
За это в деревне его не особо любят. Несколько лет назад, когда о проклятии Аарона ещё даже не шло речи, он отказался помогать одному из местных охотников после нападения волка — зверь защищался, не желая отдавать свою шкуру и шкуры своей стаи жадным людям. Тот не умер, но лишился возможности передвигаться и творить зло дальше; Жан, даже после того, как Аарону стало впервые плохо буквально через несколько дней, старался не связывать одно с другим.
Верил в людей — даже тогда, когда этого, возможно, вовсе не стоило делать.
— Уходишь? — Аарон не видит, но слышит острее любого животного. Он сегодня не встаёт; Жан приносит ему еду прямо в постель, ставит на прикроватный столик кружку с ароматным настоем из трав, выращенных за лето в их садике, и трогает Аарону лоб. Температура, к счастью, за последние пару дней наконец спадает.
— Выйду на крыльцо, там сегодня солнце, да и надо собрать расторопшу, — отвечает Жан. Опустив ладонь на плечо Аарона, спрашивает: — Пойдёшь со мной? Я могу…
«Тебя донести», — хочет сказать он, но в итоге только кивает на тихое «Не надо» и выходит за порог.
Поздняя осень в их краях — жёлто-коричневые всполохи и запах прелых листьев. Дожди идут редко, деревья ещё все в убранстве; сезон охоты подходит к концу, а значит, что к их домику приходит всё меньше и меньше зверья. Только лис обнаруживается на крыльце снова: стоит на всех четырёх лапах, пытливо смотрит и дёргает правым ухом, будто к чему-то прислушивается.
— Ворчун сегодня не выйдет, не переживай, — говорит ему Жан и привычно опускается на первую ступеньку лестницы.
И тянется к лису — даёт понюхать руку, только потом трогая между ушами, гладит за обоими и зарывается пальцами в густой мех на загривке. Он уверен, что это тот же самый; к ним приходили десятки лисиц и лисов, и Жан вспомнит абсолютно каждого из них — наверное, точно такая же способность, как и обострённый слух Аарона.
Лис тычется в руку, бегло облизывает запястье и пытается залезть носом в рукав свитера. Жан старается не думать о том, что это — человек, такой же как и он, мужчина, паренёк или даже ребёнок. Но всё равно думает и отводит руку, впрочем, возвращая её обратно на лисьи лопатки.
— Боишься его? — Жан клонит голову к плечу. Он всегда говорит с животными, даже если они его не понимают — так проще, и работа идёт быстрее. — Не надо, ладно? Он правда хороший. Просто ему не очень хорошо последнее время, поэтому иногда он может быть резким. Понимаешь?
Лис подходит ближе, топчется на одном месте, ещё раз давая убедиться, что с лапами всё в порядке, и заваливается на бок, прижимаясь спиной к бедру Жана. Видимо, понимает. И вскидывает голову, принюхиваясь, снова ищет, во что бы уткнуться носом, и в итоге тычется в коленку.
— Да, к сожалению уже давно, — кивает Жан, будто подхватывая не высказанный вслух вопрос. — Больше двух лет. Это… случилось по моей вине.
Он понижает голос, зная, что лис с его слухом точно услышит. Скорее всего услышит и Аарон, будет потом весь остаток дня хмурить брови и ворчать на то, что нельзя рассказывать такое первому встречному. Жан, укладывая ладонь на подставленный ему живот — доверяет, значит, — и отчего-то хочет верить лису тоже.
— Я не видел тебя в нашем лесу в те годы, — Жан осматривает тёмные уши, медленно поглаживая по животу. — Ты появился тут недавно, да? Значит, видимо, и не знаешь. Охотник из деревни повадился ходить с дружками в нашу сторону, и его не интересовали птицы — подавай кого покрупнее. Сначала я нашёл двух косуль, кто-то из охотников был новичком, прострелил не промеж глаз, испортив шкуру, и их даже не стали забирать. Моих сил не хватило, чтобы их исцелить — я, к сожалению, могу только избавить вот от ран вроде твоей, да от чего-то чуть сложнее, вроде ножа или сквозной от пули. Смертельное… нет, я так и не научился.
Он не планировал вываливать это всё сегодня, знал бы — мог бы взять кружку с отваром, чтобы горлу было попроще, как он всегда делает вечерами, когда что-то читает Аарону перед сном.
Но, сглотнув, он всё равно продолжает.
— Дальше был лось, которого в итоге забрали, а потом они нацелились на стаю волков, там, дальше на север, — Жан указывает свободной рукой в сторону леса. — И всё бы ничего, знаешь, волки живучие, и стая, если сплотится, порвёт на части даже мужиков с ружьями, но к ним тогда только-только прибился новенький, ходил сначала к нам сюда, побирался и едва не остался на зиму, а потом я решил отвести его к стае. Он был таким же, как и ты, если мистер Ворчун прав на твой счёт, — Жан добирается рукой до груди, а оттуда на шею и подбородок. — В стае уже был один оборотень, правая рука — или лапа? надо говорить «лапа»? — вожака, поэтому я подумал, что мальчишку примут.
Жан прерывается, упирается локтём в колено, укладывает подбородок на ладонь и бесцельно скользит взглядом по их присыпанному листвой садику. Рассказывать остальную часть он не любит.
— И его приняли. А спустя несколько недель началась охота. Это было почти под зиму, был уже ранний снег, я потом… шёл по следам крови, когда искал их, — мокрый нос тычется ему в ладонь, и Жан едва заметно улыбается. — Они дали отпор, ты не подумай, что для стаи всё закончилось плохо. Немного потрепало вожака, ему перебили лапу, но я залечил буквально за полчаса — провалялся потом сутки с жаром, но это такие мелочи. А вот охотникам досталось как следует, и кровь в основном была именно их, так и тянулась к деревне. Я не пошёл следом, но был на рынке буквально на следующих выходных, и… меня тогда не хотели отпускать обратно. Знали, что я лечу зверьё, просили помочь бедолагам после, представляешь, «зверского нападения стаи волков». Понимаешь, чем всё кончилось, да?
Лис трогает носом его ладонь снова, а после на коже мелькает влажный язык. Жан чуть ёжится от щекотки, совсем отпуская мысль, что перед ним человек, просто немного в другом обличье.
— Я отказался, — он кивает своим же мыслям, будто хочет сделать свои поступки в чужих глазах более весомыми и правильными. — И впал в немилость всей деревни. Они всё равно поддерживали со мной контакт, слишком привыкли покупать у нас травы, овощи и всякую нужную мелочь вроде плетёных корзин, да и от моих амулетов и оберегов отказываться совершенно не собирались, — Жан тихо смеётся. — С охотниками только стало очень напряжённо. И буквально через пять дней Аарон заболел.
Сейчас уже сложно вспомнить, кто из них связал одно с другим и кто первым произнёс это предположение вслух. Кажется, всё-таки Жан; оба не верили до последнего, оба, опять же до последнего, искали возможности хоть как-то всё изменить.
Лис притихает, перестаёт тыкаться носом и лизать ладонь. Смотрит куда-то в одну точку, будто задумавшись, как человек, пока Жан прослеживает пальцем кромку его уха.
— Мы искали… — продолжает он, едва не переходя на шёпот, — ведьмака или ведьму, кто мог бы наложить такое проклятье, и к моменту, как отыскали — совсем в другой деревне, на той, — он снова машет рукой, — стороне леса, было уже поздно. Проклятия нельзя снять, если мёртв тот, кто их наложил.
Жан замолкает. Солнце в зените; ещё с неделю будет тепло и влажно, потом — пора туманов и запечённых тыкв, а дальше первый снег, кормушки для птиц и большие шарфы, которые он повадился вязать, пока рассказывает что-то долгими вечерами. Для них в домике отдельная полка — можно каждую неделю носить новый.
Он думает, что лис, дослушав, уйдёт, но тот приподнимается, только чтобы перевернуться и уложить морду Жану на бёдра. Лис закрывает глаза, а Жан и не прогоняет — снова гладит, впитывая рыжину его шерсти так, будто впитывает солнце руками.
Расторопша, которую он собирает после, мягко колет ему тёплые ладони.
× × ×
— Ты никогда не думал обратиться?
Жан, опускаясь на корточки, разгребает пальцами листву, обнажая несколько кучкой растущих грибов. Нож он старается держать в ладони так, чтобы не слишком блестело лезвие — кажется, ножами в деревне лиса запугали как следует. Тот, не отставая ни на шаг, оказывается рядом, поддевает носом листья и смешно фыркает.
Он возвращается на их крыльцо через день, а потом ещё через два. Приносит с собой не подарки в виде кур или дохлых мышей, а частичку тепла, которого в такое время года уже недостает от солнца. Даже Аарон перестаёт ворчать и недолго сидит рядом, поглаживая рыже-чёрные уши.
— Это «да» или «нет»? — Жан укладывает грибы в плетёную корзину и идёт дальше. — Я где-то слышал, что чем дольше остаёшься в звериной форме, тем сложнее потом вернуться обратно.
Лис увлечённо копает землю, кажется, решая не слушать о том, что и где Жан однажды узнал. Он мог бы не ограничиваться теориями и попробовать на себе — ему повезло унаследовать два дара сразу, — но годы, когда он мог бы поддаться такому авантюрному порыву, Жан думает, уже давно позади. Сейчас, когда ему надо думать не только о себе, но ещё и о друге, подобное кажется и вовсе ужасно плохим решением.
— Я никогда так не делал сам, — говорит Жан, и лис вскидывает морду, впиваясь в него цепким взглядом. — Был в форме однажды, кажется, полдня, но не совсем по своей воле — о, это история для долгого вечера, заходи как-нибудь к нам ещё.
Одно Жан знает точно: все оборотни чуют подобных им, будучи в звериной форме, поэтому то, что он говорит лису, для него совсем не новости.
Очередное грибное местечко оказывается на опушке в десяти минутах ходьбы. Жан откладывает палку и подкатывает рукава осеннего плаща. Корзина наполняется быстро — такими темпами у них будет роскошный ужин, огромная кастрюля супа на завтра, и даже останется засушить.
Жан старается не думать, что снимать гирлянды с подсохшими грибами ему придётся уже в одиночестве.
А ещё он старается не думать, что лиса в его нынешнее тело загнала какая-нибудь напасть, и страх столкнуться с ней снова не даёт обратиться обратно в человека. Он слышал о таком, а ещё слышал об изгоях, в основном хищниках и птицах, кто сознательно выбирал такой облик и оставался в нём до самой смерти, решая, что человеческая жизнь больше того не стоит.
Иногда он думает — когда тоска накатывает особенно сильно, — что после смерти Аарона так и сделает: обернётся вороном и вклинится в какую-нибудь стаю окончательно, чтоб горевать было чуточку проще.
— Пойдёшь со мной обратно? — предлагает Жан, прикрывая корзину с грибами куском ткани. — Мистер Ворчун с утра был в неплохом настроении, может быть тебе даже перепадёт что-нибудь со стола.
Лис отрывает от земли нос, смотрит долго, внимательно, и Жан больше не переспрашивает — знает, что если чуть повернёт голову по пути домой, увидит среди деревьев всполохи рыжего меха.
Он ведь, получается, тоже рыжий, когда человек. Яркий, как солнце, и наверняка с веснушками.
И только уже на подходе к домику Жан понимает, что что-то не так. У него редко получалось приходить вовремя; Аарон — человек, лишённый ведьминских способностей предупреждать о чем-то на расстоянии. Однажды Жан вернулся, когда на крыльце хозяйничал медведь, ещё раз — когда Аарон чуть не спалил кухню, совершенно увлёкшись готовкой в желании сделать в ответ приятное за то, что Жан так часто с ним сидит.
Сейчас на крыльце ни медведя, ни огня, только лишь ком цветастого пледа, и Аарон совсем рядом с ним прямо на дощатом полу.
Жан срывается с места, позабыв и про корзинку, которая падает у ступенек, и про лиса, и залетает на крыльцо, осматривая и осторожно пытаясь Аарона приподнять.
— Эй, эй-эй-эй, Аарон, не пугай меня так, что… — он прижимает пальцы к шее, находит пульс и выдыхает сам, когда чувствует, что Аарон дышит, — что случилось?
Это, наверное, просто обморок, хотя слово «просто» Жан перестал применять к состоянию Аарона где-то уже с полгода назад. Каждое проявление проклятья кажется фатальным, каждый приступ кажется последним, а малейший подъём температуры похож для него на начало конца.
Аарон только лишь отшучивается, иногда — зло ворчит, чтобы не смел грустить и убиваться, и тратить свою жизнь на волнение о том, чего никак не получится избежать. Жан не стыдится того, что вырастает с бесконечной верой в лучшее, не теряя её после всего, что видел в этой жизни.
— Я здесь, — заверяет он, поглаживая Аарона по волосам. И переворачивает наконец на спину, подхватывает на руки и поднимает — тот за последнее время прилично исхудал, — чтобы унести в дом. Он оборачивается на крыльцо, кидает обеспокоенный взгляд на лиса и коротко качает головой.
Не сейчас.
Жан укладывает Аарона в его кровать и мечется по кухне, заливая кипятком уже привычный набор трав. У него в банках на полке с десяток разных видов под разные случаи, что-то он срывает прямо с кустов в саду, что-то берёт высушенным, и наутро, он уверен точно, Аарон будет дышать спокойнее и выглядеть лучше. А пока он может только наложить холодный компресс ему на лоб, вжаться ладонью в грудь под взмокшей рубашкой и делиться своей жизненной силой, которая, к сожалению, слаба от проклятья, но поможет прийти в себя после обморока.
А после он уходит — ближе к ночи, когда Аарон проваливается в относительно спокойный сон, и когда осенняя влажность с улицы просачивается в домик через приоткрытое окно. Жан выскальзывает за порог и пробирается в чащу, босиком, в тёплой чёрной накидке, от которой избавляется, как только находит на одной из полян свою вторую семью — и, обратившись вороном, взмывает к макушкам деревьев, чтобы поприветствовать друзей и закружиться с ними в только зверью и птицам понятном танце.
Жан полон скорби, тоски и принятия; так же, как они принимают к себе в стаю чужака, он принимает в своё сердце мысли о неизбежном и неотвратимом.
× × ×
— У тебя перо в волосах.
Аарон встречает его с утра слабой улыбкой, и сердце Жана обливается теплом. Перо он вытаскивает, но вместо того, чтобы положить на предназначенную для них полку, укладывает Аарону за ухо, делая его отдалённо похожим на представителя каких-нибудь южных племён. Он не отмахивается и даже не ворчит — и это, в их тесном на двоих мирке, плохой знак.
— Выспался? — Жан набирает воды, чтобы заварить чай, и принимается за готовку завтрака — прямо так, босиком и в накидке с налипшими на неё веточками и листьями. — Ты вчера здорово нас напугал.
— «Нас»? — переспрашивает Аарон, и Жан только сейчас осознаёт, что именно сказал.
— М-м. Лис увязался следом, когда я ходил за грибами. Я всё допытывался у него, почему он не хочет обращаться, но он только фырчит в ответ и роет землю. Может, у него нет дома?
— Позови его к нам, — Аарон пожимает плечами и смотрит пристально, но ничуть не хмуро.
Жан поворачивается к нему, занеся ковш с кипятком над кружкой.
— Ты же не серьёзно, да? — наконец отмирая, он заливает травы и оставляет их настаиваться. — Он же не болеет, с ним всё в порядке, а мы…
— А «нас» скоро не будет, Жан, — Аарон будто бы и правда знает, где именно он стоит, и от этого ещё сильнее хочется как минимум отвернуться. Лучше — выйти на крыльцо и пересидеть там всплески его внутренней бури. — Меньше всего мне бы хотелось, чтоб ты остался один.
Жан не выдерживает, отводит взгляд, становится боком. Он знает: будь сегодня хороший день, Аарон бы подошёл к нему сам, чтобы уложить вечно прохладную ладонь на шею и прижаться носом к виску. Но Аарон продолжает смотреть, сидя на кровати, и взгляд его подёрнутых дымкой глаз не делает проще.
— Не говори ерунды, — Жан ворчит, Жан защищается как может — словами, напряжением в плечах, заставляющим сутулиться, грустным изломом бровей. Он редко злится, редко вываливает что-то в ответ, предпочитая либо держать всё в себе, либо выплёскивать в полётах со стаей, ведь Аарону, он думает, и без его эмоций хватает сполна.
— А ты, значит, нашёл, как снять проклятье? — Аарон, когда злится, всё равно спокойный и голосом, и выражением лица. Это пугает. — Знаешь, как меня вылечить? Не глупи, Жан, всё это — уже решено. И я буду куда более счастлив, если умру, зная, что ты не будешь убиваться всю оставшуюся жизнь.
Жан излишне громко ставит чашку на предназначающееся ей блюдце.
Они живут под одной крышей давно. Их история началась спасением, но, видимо, ещё одним не закончится — вариантов и правда нет. Но все эти годы сложно было предположить и подумать, что исход окажется именно таким, что счастливое будущее — не про них; Жан привязался, пусть Аарон и хмурый ворчун, а от людей, ставшими дорогими, отвязываться сложнее всего.
— Как будто это так просто, — выдыхает Жан, наконец расправив немного плечи. — Переступить и жить дальше, будто ничего и не было.
— Было, — парирует Аарон. — Никто не запрещает тебе вспоминать.
Жан кисло улыбается.
— И на том спасибо.
Он отдаёт чашку с настоявшимся отваром прямо Аарону в руки, совсем рядом с ним ставит тарелку с едой, коротко проводит пальцами по волосам и выходит на улицу, откуда вернулся совсем недавно.
Ступать босыми ногами по листве и поникшей траве так же привычно, как ходить по тропкам в ботинках. Жан за годы жизни здесь выучивает эту часть леса наизусть, поэтому идёт особо не глядя, оставляя себе возможность слушать и чувствовать, а не только смотреть.
Лиса он слышит не сразу. Аарон бы, наверное, заметил его за несколько десятков метров; лис маячит впереди, дразнит взгляд яркой рыжей шерстью, но не подходит близко, то и дело скрываясь за деревьями и кустами.
— Извини, малыш, но сегодня у меня нет настроения играть в прятки.
Минует вторая неделя с их «знакомства», а Жан всё никак не может привыкнуть к человечности этого зверя. Он бы вряд ли говорил такие слова, будь тот в изначальной форме человека, вряд ли бы касался так часто и скорее всего и вовсе бы избегал; всякий раз, когда Жан ловит себя на мысли, что хотел бы его увидеть, сразу после он думает, что это ни к чему хорошему бы не привело.
Поэтому, когда из-за одного из деревьев выходит человек — паренёк пониже него и с волосами такими рыжими, что резко пропадает из лёгких весь воздух, — Жан замирает, ладонью ухватываясь за ближайший ствол.
— Нил, — он протягивает руку, а Жан пытается понять, чья наглость кому передалась: лисья — пареньку, или же наоборот. Не дожидаясь рукопожатия, он продолжает: — Если не будешь в прятки, то как насчёт догонялок?
И срывается с места, быстрее чем Жан успевает что-то сказать, как-то отреагировать или даже банально нахмуриться. Подумать он не успевает тоже, и уже несётся следом, так быстро, насколько позволяют босые ноги, огибает трухлявые пни и перескакивает через ветки, стараясь если не приблизиться — это, кажется, со скоростью лиса не слишком реально, — то хотя бы просто не потерять рыжую макушку из вида.
Выходит, на удивление, почти как с полётами. Все тревоги и страхи остаются позади, за его спиной, Жан обгоняет всё плохое, что ловушками видится под ногами, и на душе впервые становится свободно и хорошо без перевоплощения, без засовывания себя в совершенно иную форму, которую чаще всего он воспринимает не больше, чем побег от не пришедшейся по нраву действительности.
Останавливается он не сам, но сопротивляться не получается: ни хватке рук, обернувшихся вокруг тела, ни силе непонятно откуда взявшегося человека, который вроде бы бежал далеко впереди, ни падению, когда сильные руки утягивают его вниз, на огромную кучу листвы — ту самую, которую он же и сгребал здесь несколько дней назад.
Жан пытается затормозить, придержаться руками, чтобы не разбиться самому и не навалиться на лиса — на Нила, — но тот не даёт сделать буквально ничего, обхватывая обеими руками и позволяя рухнуть себе на грудь. И тут же скатиться не позволяет тоже; Жан смотрит в ярко-голубые глаза, концентрируясь на цвете, Нил же — одно сплошное движение, он подаётся вперед, ближе, пока не вжимается губами в губы поцелуем, где осторожности ровно пополам с наглостью.
У него кожа тёплая, будто нагретая солнцем, на щеках и носу россыпь бледных веснушек; Жан думает, что это неправильно, слишком быстро, слишком ему не нужно — и целует уже сам, загребая у вихрастой рыжей макушки целую горсть осенней листвы. У него руки такие же тёплые, и вжимаются в лопатки до того правильно и хорошо, что разрывать объятия кажется преступлением.
Прыткий лис, думает Жан, может сбежать в любой момент.
Но он всё равно отстраняется, удерживая себя рукой. Отбрасывает со лба назад чёрные кудри и укладывает эту же ладонь Нилу на макушку — вихрастую, яркую, с застрявшими в волосах листиками.
— Без ушей совсем не то, да? — спрашивает Нил, растягивая губы в озорной улыбке. Жан не может не улыбнуться следом.
— Непривычно, — выдыхает Жан. Касается подушечками пальцев лба и брови, ведёт ими до кончика носа, и Нил тут же поддевает им ладонь, как делал и раньше, и сразу же касается языком запястья — быстро, будто бы ничего и не было.
Жан вспыхивает, наконец скатываясь в сторону. Валится на спину рядом с Нилом, мельком смотрит на чужую одежду, кое-где рваную, будто тот бежал куда дольше их внезапной игры на двоих. Чаще всего, думает Жан, беглецами становятся меньше всего на свете похожие на них люди.
На губах всё ещё привкус полного свободы поцелуя. Жан трогает кончиками пальцев нижнюю губу и поворачивает голову — Нил смотрит, не сводя взгляда, прямо на него.
— Аарон был прав, — тихо замечает Жан, переворачиваясь на бок и ничуть не боясь чем-то испачкаться. Нил зеркалит его движение, оказываясь лицом к лицу, но на этом не останавливается, а тянется к руке, ухватывает за запястье и укладывает себе на шею. Ровно так, как Жан делал, чтобы погладить лиса по мохнатому загривку.
Сначала он кладёт ладонь плашмя, пробует, осторожничает. Давит большим пальцем на шею спереди, потирает кожу, оглаживает выступающий кадык и спускается ниже. Ныряет в ямочку между ключицами, крепче прихватив плечо, гладит и трогает, изучает, и кажется, что он и правда знал Нила всё это время — пусть они и общались весьма одностороннее.
— Да, мистер Ворчун заметил раньше тебя, — Нил усмехается мягко и беззлобно, прикрывает глаза, точно так же, как делал и лис, расслабляясь под прикосновениями. — Я слышал, что если оборотничаешь с рождения, то распознать тебя становится очень трудно.
— Вот оно что, — Жан немного хмурится, когда всё встаёт на свои места. Он сам — обученный, он не рождался со способностью становиться вороном, и это замечают все: и люди, и птицы. Нил вдруг кажется ему совершенно особенным в этом его умении. Жан не помнит, встречал ли таких людей за последние годы. — Но почему тогда Аарон смог?..
— Потому что это Аарон, да? — Нил звучит так, будто сам знает его много-много лет, и Жан не может сдержать улыбки. — Он знает куда больше, чем мы с тобой вместе взятые.
Жан кивает. Перемещает ладонь на щёку Нила, собирает пальцами веснушки и прослеживает скулу и челюсть, обводит губы и позволяет сначала лизнуть палец, а после утянуть в рот, накрывая тёплой влажностью языка. И все движения, все прикосновения почему-то кажутся до умопомрачения правильными, знакомыми, будто он касался так его не раз и не два, а провел как минимум целую жизнь, просыпаясь от солнца в окно и замечая всполох рыжих волос, и засыпая с ним в руках, ютясь на не очень широкой кровати.
И эту же правильность он чувствует, когда отбирает прихваченный губами палец — но только для того, чтобы поцеловать, собирая с губ Нила его вкус уже языком.
Он похож на позднюю осень, она, в понимании Жана, должна быть именно такой. Через полнедели — первый день зимы, и он всё чётче ощущает её поступь, особенно когда выходит на улицу босиком, но сейчас — с Нилом, мягким движением забравшимся к нему на бёдра, — он чувствует себя как никогда тепло.
Аарон, стоит вернуться домой, улыбается — широко и искренне. Жан, смахивая листики с пропитавшейся запахами леса накидки, улыбается ему в ответ.
× × ×
— А что было потом?
Жан перелистывает страницы старой книги, привалившись к Аарону плечом. Они читали её уже несколько раз за эти годы — вернее, читал он, а Аарон внимательно слушал, — но этот вопрос задаётся всегда, скорее всего чтобы не обидеть читающего. Жан никогда бы и не подумал обижаться.
Нил — в форме лиса, правда, — лежит, вытянувшись вдоль бедра Аарона. Им удаётся сдружиться, и Жан снова думает, что когда-то они уже были знакомы — может, на самом деле где-нибудь в прошлой жизни, если такие, конечно, существуют. Сейчас они общаются мало, контактируют без слов; иногда Нил обращается, чтобы помочь по дому или просто побыть неподалёку, когда Жану приходится отлучаться в деревню.
Порой Жан ловит себя на мысли, что так хорошо попросту не может быть. А потом, конечно же, вспоминает.
— А потом они жили долго и счастливо, — бормочет он, долистывая до последней страницы. Закрыв книгу, он откладывает её на кровать рядом с собой и поворачивает голову, чтобы прижаться лбом к виску Аарона.
— Это ужасно скучно, — Аарон ёрзает под его любимым пледом и обхватывает Жана рукой за плечи. Жан знает, что на это движение уходит очень много сил, и благодарно улыбается, накрывая запястье Аарона ладонью. Тонкое, так до ужаса просто обхватить его пальцами — того глядишь и переломится.
— А как надо? — Жан готовится услышать что угодно.
О том, что должно вот-вот случиться, они не говорят. Не избегают тему, а просто находят новые: с неделю назад выпадает первый снег, совсем скоро в деревне начнутся предрождественские ярмарки, а значит надо сплести ещё корзин, связать пледов и сделать амулетов — рабочих, а не просто декоративных безделушек, хотя люди, как понял однажды Жан, не всегда нуждаются в чём-то действенном, отлично излечиваясь одной лишь только мыслью, что что-то, висящее у них на шее или же дома, их исцеляет.
— Может, одного из них похитил дракон, — Аарон улыбается, осторожно трогая чуть отросшие кудри Жана. — Или, может, кто-то решил податься в лес, и теперь живёт со стаей волков по их же лесным законам. А может даже они оба?
Жан смеётся и трогает висок Аарона уже губами. Горячий.
— Ты бы хотел так? — Жан выдыхает вопрос едва слышно. Надо бы, наверное, подняться и сделать ещё одну кружку с отваром — они, кажется, не слишком помогают, но к ним привыкли уже все трое.
— Жить с волками? — Аарон смеётся, но внезапно прерывается кашлем. — Нет, знаешь, к волкам не хочу. Вот к птицам — другое дело. Может, в следующей жизни?
Жан прижимается теснее. В это он верит — но точно так же он верил и в возможности найти способ Аарона исцелить.
— Может, в следующей жизни, — повторяет он.
— Сделаешь кое-что для меня? — Аарон убирает руку с плеча Жана, и лис у его бедра заинтересованно поднимает голову.
— Что угодно, — Жан поправляет на нём спадающий плед.
Лёгкая улыбка трогает губы Аарона, и Жан и правда готов сделать что он попросит — лишь бы она не пропадала подольше.
— Страсть как хочу молока.
Жан заливается хохотом, сгребает Аарона в не слишком осторожные объятия и слезает с кровати. Это он запросто — время близится к полудню, самый разгар торговли в деревушке, а миссис Мартин всегда оставляет для них бутылку, даже если они и приходят не каждый день.
— Всё для принца-ворчуна, — Жан накидывает утеплённый плащ, влезает в сапоги и кивает Нилу: — Ты пойдёшь или останешься?
— Иди-иди, — приговаривает Аарон, похлопывая лиса по боку. — Стоило прибиться к дому и перестать перебиваться курами, сразу бока отрастил. Давай, разомнись.
Нил фыркает, но послушно соскакивает на пол.
— Не заскучаешь? — Жан оборачивается на пороге.
— Иди уже, как раз отдохну от бесконечных сказок, где нет ни драконов, ни волков, — Аарон коротко машет рукой и укладывается на бок.
— Мы быстро, — выпустив лиса на крыльцо, Жан прикрывает дверь.
За это время он выучивает, что Нилу привычнее в форме зверя. Как он и думал, это защитный механизм, но о причинах он пока не спрашивает и старается не давить — всему своё время. Единственное, что он знает точно: Нил не местный, и соседняя деревушка лишь одна из точек на его длинном пути.
Жан может его понять, он раньше и сам бежал — от семьи, которая не приняла его способности, от друзей, которых он ранил когда не мог себя контролировать, от людей, которые видели в нём монстра, а не жаждущего помогать другим. Он нашёл своё место в этом лесу будучи уже совсем взрослым, чуть позже — нашёл Аарона, который понял и принял и несмотря на свою слепоту, и несмотря на собственные глубокие раны.
Нил, как и Аарон, открывается ему постепенно. Он протягивает ему руку каждый день, и Нил каждый день её принимает, подбираясь всё ближе, касаясь всё уверенней, целуя всё жарче. Под его искренностью и напором хочется сдаться, расслабиться, порушить все стены, которые сам же и выстроил, оберегая себя от плохих людей и разочарований, и в моменты, когда горячие ладони Нила пробираются под его одежду, Жану кажется, что он по-настоящему готов это сделать.
— В прошлый раз, когда я ходил за молоком, он не отстал от меня, пока я не приготовил пирог. Два пирога, — уточняет Жан, посматривая вбок, где среди деревьев пробирается лис. — И хватило ещё на утро, чтобы сварить кашу. Она получилась вроде бы даже неплохой.
Лис молчит, но Жана это никогда не останавливало:
— Сегодня, значит, снова торчать у плиты, — смеётся он. — Никогда не думал, что буду получать от этого удовольствие. Ты же не пойдёшь дальше?..
Жан замирает на тропинке, ведущей к деревне. Нил не ходит туда больше в виде зверя, чтобы не привлекать внимание и не навлекать на себя гнев; так и сейчас — он выглядывает из-за куста и ныряет за него обратно, без слов отвечая на все вопросы.
И ждёт его ровно на этом же месте, хотя в ожидании, наверное, успел облазить все окрестные кусты и коряги.
Две бутылки с парным молоком оттягивают ему карманы. В довесок к ним его нагружают двумя пластинками самодельной пастилы и сушёными яблоками, увесистым треугольником тыквы, от которой никак не получается отказаться, и горстью конфет, которые внуки миссис Мартин привезли ей аж откуда-то из города.
— Лапы отморозил небось? — Жан шагает бодро, уверенно сходит с тропинки и забирается в чащу — так путь короче, а он и без того знает здесь каждый куст. Лис шныряет рядом, порой останавливается, чтобы понюхать то воздух, то землю, но не отстаёт, а после и вовсе убегает куда-то вперёд, будто спеша вернуться в разы сильнее.
Жан хмурится, но старается не придавать внимания мелочам. Но в приоткрытую дверь не входит, а врывается, заставляя её натужно скрипеть, и осматривается по сторонам: Нил мечется по комнате, засовывая морду во все возможные уголки, чихает от пыли и тычется дальше, на столе кружка с ещё дымящимся отваром, а постель Аарона непривычно пуста. Даже плед — тот, который он делал Аарону сам на прошлый день рождения, — лежит аккуратно свёрнутым поверх сложенного одеяла.
Жан замирает посреди комнаты. Доходит не сразу — так долго, будто он где-то под водой, а ему кричат что-то с поверхности.
И когда осознание наконец прошибает одной волной с ног и до головы, кричит уже он сам.
Нил прижимает уши, жмётся к полу у его ног, но Жан почти его не замечает — ни когда сбрасывает с себя плащ, который с нагруженными карманами падает на пол излишне громко, ни когда рвётся обратно на крыльцо, ни когда обращается птицей, чтобы взмыть в воздух. Там, с высоты, он отыскивает взглядом рыжее пятно, петляющее между деревьями его же маршрутом, и только оно, Жан думает, его и держит, чтобы не улететь туда, где он ещё никогда не бывал.
Он возвращается под утро — обессиленным и пустым. Собирает с пола разбросанные бутылки, пастилу и конфеты. Тыкву поднимает Нил — собственной рукой, пока другой жмёт Жана к своей груди. От него пахнет хвоей и снегом, пышет жаром неустанного бега, и Жан позволяет себе в его хватке был слабым, дрожать от усталости, горя и злобы что на себя, что немного на Аарона.
Они находят короткую записку на столе рядом с чашкой уже остывшего отвара. «Мы с тобой ещё полетаем вместе», — пишет Аарон не слишком твёрдым почерком.
Ворон, белый прямо как волосы Аарона, прилетает пять дней спустя.
× × ×
— У тебя перо в волосах, — говорит Нил и сразу же тянется к макушке Жана, чтобы достать из копны волос пёрышко, белое и гладкое.
Теперь на полке таких едва ли не больше, чем чёрных. Жан выбирается к стае чаще обычного, знакомит с ними белого новичка и следит, чтобы его приняли; Нил, обращаясь теперь лисом реже, чем раньше, смотрит с улыбкой и никогда не говорит ничего против.
Знает, что Жан пусть очень непросто, но всё же теряет желание летать только для того, чтобы выплеснуть боль. Пустота внутри заполняется медленно, и раны будут ныть ещё долго, но когда Нил тянется поцеловать, пригладив ставшие ещё длинней волосы, становится легче.
Жан порой усмехается, думая, что Аарон успел предусмотреть и это.
В их маленьком домике мало что меняется. Становится меньше корзин — они распродают их на ярмарке вместе со стопкой из пледов, которые Жан вяжет, чтобы скоротать особо длинные зимние вечера. Нил снова открывает двери раненому зверью, и иногда Жану кажется, что их противостояние с охотниками может снова приобрести нехороший оборот — обычно в подобные дни, полные таких волнений, Нилу приходится особо сильно стараться, чтобы выбить все дурные мысли из его головы, но он никогда не позволяет усомниться в искренности своих порывов.
Он находит к Жану подход и свои для этого способы: водит на долгие прогулки, настолько насыщенные, что только и остаётся потом рухнуть и крепко проспать до самого обеда. Учит пользоваться оружием — настоящим, просто на всякий случай, — и Жан не спрашивает, откуда у него такие навыки, но находит ответы на все свои вопросы, стоит в полутьме опустить ладонь на голый торс Нила, покрытый белёсыми старыми шрамами — за каждым из них история, которую ещё предстоит услышать. Жан никуда не спешит.
Но чаще всего Нил просто целует, и в голове становится до приятного пусто. Жан чувствует себя безумно живым во время прогулок, но плюс к этому — ещё и счастливым, когда Нил толкает его на кровать и зацеловывает шею как самое настоящее сокровище. Жан чувствует себя целым — не в первые дни и даже не в первые недели, — но каждый раз, когда Нил прижимает к себе сильными ладонями и наваливается всем телом, вжимая в кровать и накрывая собой как мощнейшим из щитов.
Жана рвёт на куски остатками горечи от потери, приобретённой нежностью, жадностью и огразмами; Нил склеивает его по частям, прослеживая языком на теле даже те раны, которые не видны глазу.
И когда он лежит, взмокший и раскрасневшийся, в крепких объятиях, становится хорошо. Ворон стукнет в окно ближе к утру — будто не желая тревожить их по ночам, — и они с Нилом выйдут на крыльцо, чтобы вдохнуть несмелый запах подступающего тепла.
— Всё хорошо? — тихим шёпотом прямо в ухо, так, чтобы было слышно ему одному.
Всё определённо хорошо. Жан кивает и прикрывает глаза, позволяя приятной усталости наполнить всё его тело.
До весны всего лишь неделя.