Work Text:
Фёдор просыпается.
На пробуждение это похоже слабо: ещё вечность назад он плавал в чёрном прохладном спокойном ничто, а теперь мир вдруг приобрел вес и резкость. Боль не возвращается, но приятного всё равно мало; ощущения поганые — как наутро после хорошей попойки и контузии в голову одновременно.
Горячее тело под ним ёрзает. Тонкие пальцы зарываются ему в спутанные кудри на затылке. Нос забивает цветочный запах, странный, неестественный. От облегчения тянет захохотать.
Очнуться на девке после такого — самый лучший исход из тех, на которые он мог рассчитывать.
— Долго будешь притворяться? Я же вижу, что ты не спишь.
Фёдор вскидывает голову.
Соня теряет всю свою смешливость от его дикого взгляда.
— Что такое, Федь? — Пальцы отпускают его волосы, ложатся на щёку. Он не знает, что более немыслимо: её присутствие, их общая нагота или то, что она волнуется за него.
И тут его пронзает.
Отпуск на Пантеллерии на семь дней, на который они копили полтора года. Согласись, лучше жариться летом в Средиземноморье, чем в Москве. Хотя бы смога нет, уже большой плюс. Это его слова, но он их не говорил. Фёдора передёргивает от обрушившегося бессмысленного осознания.
— Федя, Федь! — Соня обхватывает лицо ладонями, заставляя смотреть в глаза. Голос, резонирующий внутри сталью в битвах и на дуэлях, приказывает успокоиться и не пугать её ещё больше.
— Всё хорошо, — сипит Фёдор, — просто дурной сон приснился.
Соня оглаживает его скулы. — Расскажешь?
— Нет. Хочу забыть поскорее.
Они завтракают почти в полной тишине. Фёдор окидывает тяжёлым взглядом исподлобья Соню, мимо проходящих людей в нелепой одежде, отвечает на редкие вопросы рассеяно и невпопад. Она нервно стучит пальцами по столу.
После они опять поднимаются в номер. Соня упрямым торгом заставляет его раздеться, делает компресс на лоб. Она щёлкает чем-то — пультом, — и воздух в комнате делается холоднее.
Спустя какое-то время Соня сообщает тоном, не терпящим пререканий, что сегодня они никуда не идут. У Фёдора нет желания спрашивать, куда они должны были пойти.
На пляж, услужливо возникает в сознании — его? чужом? — подсказка.
Ночью, дождавшись того момента, когда дыхание Сони становится глубоким и ровным, Фёдор поднимается с постели, берёт со столика чёрный узкий прямоугольник — айфон — и уходит в ванную.
Экран вспыхивает от касания большого пальца. Фёдор заходит в галерею, открывает папку Семья. И видит Соню. Сотни её лиц.
Соня в барах, ресторанах, театрах, на выставках в компании неизвестных ему мужчин и женщин, и неузнаваемых знакомых; Соня в кровати, сонная и смешная; Соня, прячущаяся от него за объективом одноглазой камеры; Соня, обнимающая огромный букет розовых пионов — её любимых — и улыбающаяся счастливо, до выступающих на щеках ямочек; Соня, Соня, Соня.
Сука, шипит Фёдор своей скулящей слабости. Не смог, оказывается, вытравить её из себя много лет назад, а теперь смакует, унижаясь, объедки воспоминаний. Он быстро пролистывает вниз лишь бы не видеть этих влюбленных Сонь, лишь бы не дать тоске снова себя жрать. Достигнув начала папки, открывает наугад первую попавшуюся фотографию.
Толпа детей в чёрно-белых костюмах и платьях, с букетами больше них самих, стоит рядом с толстой стареющей уже женщиной. Она держит в руке табличку 1А на длинной палке. За ними мельком виднеется фраза на крыльце двухэтажного здания. Здравствуй, школа! Фёдор хмыкает. На кой ляд ему эта баба и эти дети? Присмотревшись внимательно к девочкам, он закусывает кулак. Глаза ему жгут слёзы.
Анька, Анечка, худющая страшно, держит букет ярко-красных цветов в тоненьких полупрозрачных ручках и устало улыбается.
Спина у неё прямая.
Приноровиться Фёдору удаётся быстро.
Он носит память точно одежду с чужого плеча, которая вдруг оказалась впору. Нужно только вовремя найти контекст: обрывки разговоров, даты, имена, лица, чтобы молчание после Сониных фраз не затягивалось до неловкости. Если нужное не находится, он старается перехватить разговор, увести его в другое русло, хотя бы отшутиться. Соня на его трюки не поддаётся: смотрит тепло, ерошит ему волосы — Федь, ну ты опять, — как бы невзначай заглядывает в глаза. Волнуется всё-таки.
Близость до сращения научила их очень хорошо друг друга читать.
Они вместе уже три года, но пока неженаты. Пока. Вывезти её на январских в Финку, купить там её муми-тролля, прицепить к нему кольцо. Нет, слишком приторно. Лучше сделать предложение на Новый год, перебить личным счастьем бледное пятно и его постные речи об очередном тяжёлом годе. Планы предстают перед Фёдором пометками на полях старой книги.
Он перебирает прожитые годы, как старик, пытается понять, что за чудо случилось с Аней. Левосторонний кифосколиоз грудного отдела позвоночника. Не захотел тащить больного ребёнка, так хоть бы алименты платил нормально, мудак. Надо выбить квоту в Турнера. Второе отделение. Металлоконструкция.
У Ани лицо сливается с наволочкой и от того воспалённые глаза горят ещё ярче. Она слабо улыбается, когда Фёдор притаскивает ей сразу три мягкие игрушки, рассаживает плюшевый зверинец в изголовье кровати. Может, они хоть немного облегчат её страдания. Мама вся осунулась от невыносимого быта детской больницы. В соседних палатах вспышками раздаётся плач — кого-то отпустил обезбол. Медсёстры ходят туда-сюда со шприцами в руках, на шапочках у них нарисованы смешные рожицы, будто мелкие так будут бояться меньше. Весёлая, блядь, обстановочка.
Рассказывал ли он когда-нибудь об этом Соне? Аня, подросшая и окрепшая, под чутким руководством рисует в альбоме какую-то мультяшку. Соня показывает ей, как правильно держать карандаш, чертить линии, закрашивать.
— …а вот так у неё пойдёт йо-йо. Попробуй дорисовать.
— Давай ты сама нарисуешь, у тебя всё равно в сто раз круче получается.
— Нет-нет-нет, давай-ка сама. Я буду только подсказывать.
Соне не нужно было ничего объяснять. Битая жизнью, она самая всё прекрасно понимала. Соня рыдает навзрыд в его руках. Сероватый портрет на чёрном памятнике — Щербов Александр Георгиевич. 1972 – 2008 — смотрит на них безучастно и улыбается. На обратном пути она кладёт голову Фёдору на плечо, переплетает их пальцы в немой благодарности.
Путешествуя по череде минувших дней, он видит, как изменилась эта Соня, оставшись по сути своей всё той же. Несправедливость жизни добавила ей серьёзности, преждевременной взрослости, но не смогла затушить внутренний свет, будто само понятие ненависти было Соне чуждо. Когда-то он разглядел в тихой, безропотной приживалке этот глубоко запрятанный блеск. За это он её и полюбил.
Фёдора не интересует, где теперь Ростов и Сонины милостивые благодетели. Хочется думать, что они просто сдохли или никогда не существовали вовсе, потому что здесь и сейчас она улыбается, и Фёдор обводит кончиком языка счастливую ямочку на её щеке. Соня поворачивает голову, ловит его губы поцелуем.
Так и не вытравленная слабость в нём беснуется.
Они ходят на пляж ранними утрами, пока жара ещё не раскалила воздух. Соня визжит, когда Фёдор утаскивает её за собой под воду. Всплыв, она поднимает на него снопы брызг в притворной обиде, а затем снова ныряет. Фёдор наблюдает за тем, как точёная фигурка взрезает зыбкую лазурную пелену. Сцеловывает капельки с хрупких крылышек лопаток после того, как Соня снова появляется рядом с ним.
Их завтраки проходят в маленьком дешёвом кафе недалеко от отеля. Соня мычит от удовольствия, пробуя виноград, надкусывая апельсиновые дольки, кормит его с рук.
Сладость фруктов неразличима из-за металлического вкуса крови во рту.
Может, это всё просто агонический бред или чудной извращённый ад. Фёдору плевать. Он с жадностью ловит каждое мгновение, крадёт не-свою жизнь. Ту жизнь, в которой они чешут за ухом разморенных на солнцепёке котов, бродят среди каменных руин по следам давно ушедшего времени, прячутся от назойливых туристов в диком парке.
— Смотри, какие звёзды, — восхищённо выдыхает Соня, запрокинув голову. Фёдору до них нет дела. Он прикасается к её щеке, отвлекая от любования. Беззвёздная ночь в глазах Сони завораживает намного сильнее.
Долгие неторопливые поцелуи распаляют обоюдоострую жажду. Фёдор кусает тонкую кожу у Сони на шее, зализывает укус, чувствуя частое-частое биение пульса. Спускается ниже, безошибочно находит почти в полной темноте маленькую родинку у соска — так ослепший знает пунктир всех комнат в своём доме. Дыхание Сони сбивается на шумные вздохи. Фёдор дуреет от её покорности, мягкости груди, трепета впалого живота. Пьянеет от её влаги хлеще, чем от выпитого вина. Задыхаясь отрывистыми стонами от глубоких размеренных толчков, Соня проводит рукой по его обнажённой груди, впиваясь ногтями в кожу.
Застрявшая внутри пуля плавит лёгкое под её ладонью.
Красное золото заката внахлёст ложится на потемневшую синеву моря. Соня фотографирует их с балкона номера, сохраняя летнюю палитру для бесцветной зимы.
— Как не хочется улетать, — произносит со светлой грустью в голосе.
Фёдор позади неё щёлкает зажигалкой, заставляя огонь вспыхивать и гаснуть раз за разом, в бессильной злобе от невозможности продлить семь дней, замкнуть их в бесконечную петлю.
— Ну чего ты, — Соня садится рядом с ним на кровать, едва ощутимо толкает в плечо, — через два года вернёмся. Ну, может, через три, — он натянуто улыбается в ответ на её ободрения, и она, вздохнув, уходит в душ.
Соня засыпает быстро, набираясь сил перед отъездом. Фёдор упирается взглядом в потолок. Завтра вечером они будут дома — выцветший образ маленького домика у Николы Явленного вытесняет однушка в Видном, согретая холстами незаконченных картин, тапками-котятами, огромными чайными кружками. Согретая Соней.
Не выдержав, Фёдор встаёт с постели. Выходит на балкон, закуривает. Поднимает, наконец, взгляд вверх. Звёзды и правда красивые — нездешний драгоценный бисер, едва пробивающийся сквозь рваный пух облаков. Сидящие на пальмах птицы улетают с тревожным криком. Исчезнувшие здесь шрамы вторят им фантомной болью открытых ран. Постепенно он замечает, как меркнут звёзды, как расплываются очертания окружающего мира. Вот оно. Вот она. Нет ни страха, ни ярости, только грусть от того что Москву, шумную, суетную, чрезвычайно теперь важную, уже не увидеть.
Фёдор ложится обратно в постель, оставляя позади прожорливую темноту. Привычным движением сгребает в охапку Соню, целует острое плечико, зарывается носом в жёсткие волосы, пропахшие синтетическим цветочным запахом шампуня из отеля.
И засыпает.