Work Text:
Все мы рождаемся и умираем с одной и той же невысказанной просьбой на губах:
«Любите меня, пожалуйста, как можно сильнее!»
Макс Фрай, «Наваждения».
Резная шкатулочка была величиной с яйцо и, должно быть, идеально ложилась в ладонь.
— Если ее через платок брать, то ничего, — рвано вздохнул господин Доу. — А если руками, то уже не отпустишь. И не отнять никак, только когда дышать перестала, разжали пальцы... Бедная моя госпожа.
Шэнь Цинцю было тошно и стыдно. Госпожа Доу умерла три дня назад, когда они с Бинхэ неторопливо, почти не вставая на мечи, спускались вдоль Юхэ. Если бы они шли быстрее, нет, если бы Бинхэ любил его чуть помягче, чтоб не приходилось потом по паре дней отдыхать и залечивать все порванное... Да, если бы Бинхэ хотя бы два-три раза сдержал пыл, они оказались бы в Цзешудане неделю назад! Когда несчастная госпожа Доу еще была жива, когда ее еще реально было попытаться спасти. Проклятая шкатулка не убивала напрямую — она накладывала что-то вроде наваждения. Жертва не могла выпустить ее из рук, не ела, не спала, не пила и погибала от истощения, счастливо улыбаясь. Ей было очень хорошо.
В этой смерти не было их вины, ни капли. Но все-таки они не успели.
— Этому мастеру бесконечно жаль, — негромко произнес Шэнь Цинцю. — Он может лишь уничтожить опасный предмет. Господин Доу купил его на ярмарке?
— Так и было, господин заклинатель! Жену хотел порадовать, идиот старый, еще одну шкатулочку для ее украшений прикупил, как расторговался... Да будь они прокляты, эти деньги! — господин Доу снова вцепился себе в волосы. — И тот черепаший сын, он ведь через перчатки ее брал! Говорил, боится лак поцарапать, ну что стоило подумать тогда, а?
Очень удобно, да. Последний день ярмарки, потом все разъезжаются и следов не найдешь. Кто знает, сколько еще опасной дряни лежало в коробе у того торговца? А может, он не просто проклятую вещь хотел с рук сбыть, может, за госпожу Доу ему заплатили… Стоило сказать Бинхэ. Это земли Хуаньхуа, его ответственность.
Если взять через рукав, шкатулка и правда очень удобно ложилась в руку. Легкая, округлая, линии вырезанных в дереве иероглифов наверняка приятно проследить пальцами. На крышке — странная попытка сложить стихи, не зная даже основ поэзии: «от первого крика до последнего вздоха миром правит любовь». Ни ритма, ни благозвучия, фраза расползлась, зато про любовь, да. Вот господин Доу и попался на удочку. Интересно, что сделал бы тот проходимец, если бы шкатулку прямо при нем голой рукой взяли? Припас ли он противоядие или просто знал психологию: завернешь подарок покрасивее, его и не откроют, пока к нужному человеку не попадет? Теперь и не выяснишь. Можно было разве что посмотреть, что там за наваждение.
Можно было, да. Умереть от истощения Шэнь Цинцю не боялся. Когда ты — любовный интерес главного героя, умереть навсегда тебе не дадут, проверено на практике. Максимум немного боли, а к этому несложно привыкнуть.
— Этот мастер разберется со шкатулкой, — повторил Шэнь Цинцю.
Задерживать его, конечно, никто не стал. В доме Доу уже не нужен был заклинатель.
— Шицзунь закончил? — Ло Бинхэ ждал за дверями главного дома, и на лице его отражались разом надежда и легкая обида.
Ну да, они же отвлеклись от свадебного путешествия. Нет, Бинхэ не требовал, чтобы Шэнь Цинцю, наткнувшись на след нечисти, просто проходил мимо, — он же все и сам был заклинателем, он бы никогда так не поступил. Он только расстраивался, если работать нужно было не где-нибудь в глуши, а среди людей. Похоже, притворяться примерным учеником не для Шэнь Цинцю, а для простых горожан Бинхэ разлюбил.
Обычно в таких случаях они разбирались очень быстро: пока Шэнь Цинцю беседовал с хозяевами, Бинхэ шел к слугам и, конечно, вызнавал куда больше всего полезного. Главный герой же, как иначе? Даже странно, что сейчас Бинхэ спрашивал его.
— Закончил, — кивнул Шэнь Цинцю. — Проклятый предмет, опасен при касании. Что-то влияющее на разум. Заклинатель сумел бы помочь, но раньше, когда жертва еще была жива. Мы опоздали.
— Тогда пойдем, шицзунь? — просиял Бинхэ.
— Конечно, — вздохнул Шэнь Цинцю.
И лучше бы уйти поскорее, пока домочадцы господина Доу не начали плевать им вслед. Мало того что опоздали, так еще и радуются! Ничего, переночевать можно и за городом, а с готовкой Бинхэ скромный лагерь на природе ничуть не хуже гостиницы.
На привале Шэнь Цинцю снова достал из рукава шкатулку. Миром правит любовь, значит...
Пока он любит Бинхэ, а Бинхэ любит его, никакие наваждения ему не страшны. Их с Бинхэ даже смерть не смогла разлучить.
Полированное дерево оказалось чуть теплым на ощупь.
Мир вокруг сделался темен и мягок, словно утроба матери. Нечто огромное и невообразимо могущественное обняло со всех сторон, закачало на теплых волнах. Его ждали, ему радовались, нет — его любили. Нечто огромное и могущественное купало его в своей огромной и могущественной любви, затапливая разом изнутри и снаружи, до последнего уголка, не бросая в одиночестве ни единой клеточки тела, ни крошки души; нечто хотело навсегда остаться с ним, променять на него весь остальной мир, заменить ему весь остальной мир...
Шэнь Цинцю очнулся рывком, как от кошмара. Мучительно не хватало воздуха, в горле скребся крик, а одежды на спине, казалось, насквозь промокли от пота.
Любовь, чтоб ее. Не соврала надпись. Столько любви Шэнь Цинцю в жизни не переварить, ему и с Бинхэ-то порой тяжело — кажется, что много ему такой большой и чистой... Хорошо, что Бинхэ так не может. Если бы мог, Шэнь Цинцю давно бы уже закончился, не хватило бы его на такую любовь. И отдать в ответ столько же он бы просто не сумел — нечего. Он слишком маленький и где-то даже одноразовый по сравнению с вот этим.
Бр-р! Вот же гадский морок, как бы теперь от Бинхэ не начать шарахаться…
— О чем шицзунь так глубоко задумался? — игриво спросил Ло Бинхэ. К счастью, он явно не заметил ничего подозрительного — не иначе потому, что Шэнь Цинцю все же не закричал.
О чем задумался... Хм, наваждение-то слабенькое, Шэнь Цинцю очнулся почти сразу. А Бинхэ его гораздо сильнее. Может быть, если он попробует эту иллюзию на вкус, то поймет, почему Шэнь Цинцю порой хочет остаться в одиночестве или, например, поговорить с кем-нибудь еще, не только с Бинхэ? Поймет, что даже самой счастливой любви иногда оказывается чересчур много?
— Этот мастер размышлял о той проклятой шкатулке и мороке, который она дарит, — медленно ответил Шэнь Цинцю. — Довольно любопытное толкование понятия «любовь».
Как и полагается главному герою, Бинхэ сразу все понял.
— Шицзунь! — он горестно заломил брови, по щекам его потекли первые слезы. — Вы опять подвергали себя опасности! Почему шицзунь так не любит этого Бинхэ, что бросается навстречу любой беде, лишь бы уйти от него?
— Да прекрати, никакой опасности не было! — раздраженно прикрикнул Шэнь Цинцю.
Ну что за королева драмы! И при чем тут любая беда? Да, из-за ауры главного героя они частенько встречают всякие уникальные и порой небезобидные штуки. Да, мимо они не проходят, лезут поглядеть, сорвать или там нацедить — смотря что попадется. Ну и что? Шэнь Цинцю не беззащитен, он из многих неприятностей выкручивается без труда. А если нет — его всегда вытащит Бинхэ.
— Это наваждение способно удержать разве что бездуховного, — уже спокойнее добавил он. — Заклинатель всего лишь испытает странные чувства.
— Чувства? — Бинхэ недоуменно нахмурился. — Шицзунь испытывал чувства из-за этой шкатулки?
Чего? Да, Бинхэ срочно необходима терапия любовью! Интенсивная, можно даже сказать — шоковая. Ревновать к предмету — это уже никуда не годится.
— Сам попробуй, — примирительно улыбнулся Шэнь Цинцю.
Бинхэ заколебался на миг, но все же взял шкатулку у него из рук.
Снаружи не плеснуло ци, не повеяло темной энергией. Ничего подозрительного — просто Бинхэ как-то разом обмяк, расслабился, стек спиной по стволу дерева. Заулыбался блаженно-бессмысленно — точно такую же улыбку не смогли стереть с лица госпожи Доу даже работники лучшего в городе похоронного дома.
Подействовало, значит. Чудно, пусть посмотрит, каково это, когда тебя вот так затапливает любовью. Хотя Бинхэ, наверное, поначалу даже понравится. На его-то долю выпало немало испытаний и не очень-то много любви — не то что беспечному прожигателю жизни, попаданцу и бессмертному мастеру на полставки. Он, скорее всего, не сразу почувствует то же отторжение, что и Шэнь Цинцю. Через палочку времени, может быть, или даже позже…
Через палочку времени Бинхэ не очнулся. Через час — тоже. Шэнь Цинцю попробовал коснуться шкатулки сам, переключить на себя — бесполезно: та намертво вцепилась в энергосистему Бинхэ и отлипать отказывалась. Наверное, даже если ее уничтожить, потянула бы жертву за собой.
Эй, он же главный герой, на него вообще не должна действовать подобная дрянь! Он своей непоколебимой волей и не такие преграды сносил — взять хотя бы тот же Священный Мавзолей или наведенный сон Мэнмо. А тут какой-то жалкий энергопаразит, слабый, даже ци почти не тянет! Какого хрена, а, Бинхэ?
Шэнь Цинцю выждал для надежности еще пару часов, посмотрел на бессмысленную улыбку Бинхэ и со вздохом полез в рукав.
Ладно, пришло время тяжелых средств. Зря он, что ли, маршрут свадебного путешествия выстраивал так, чтобы побольше легендарок собрать? Что-то у него, помнится, и от ментального воздействия имелось. Или начать с обычных талисманов, лекарских, которыми в чувство приводят? Да, наверное.
Талисманы бесполезно вспыхивали и гасли, будто Бинхэ прямо в беспамятстве отбивал их ци. Очищающую настойку не удалось протолкнуть через плотно сжатые зубы, а отвращающий амулет не сработал, как если бы в шкатулке не было ничего темного или демонического. Или она — очередное «божественное испытание», которые Бинхэ в романе проходил десятками? По идее, тогда мешать ему не стоило — но сидеть и ничего не делать, пока его ученик мучается? Нет, и так уже прождал слишком долго. А если не помогают обычные способы, можно и что посерьезнее применить.
Слезы небесной феи Шэнь Цинцю раздобыл еще в прошлом месяце по наводке из романа. По легендам, фея плакала около тысячи лет назад, узнав, что Бесконечная Бездна впервые прорвалась на земли людей и причинила ужасное запустение. Такие ингредиенты со временем становились только сильнее и сейчас, спустя десяток веков, должны были помочь от любого морока, насылай его хоть особо упрямый небожитель. То, что надо.
Когда они только-только нашли слезы феи, Шэнь Цинцю хотел ради интереса опробовать их на себе. Но сначала он отчего-то ужасно испугался, а как решился, оказалось, что Бинхэ категорически не желает тратить подобные редкости без толку. Совершенно непонятно почему, флакончика хватило бы на два десятка таких проб, а уж жадным Бинхэ никогда не был — но ссориться из-за сущей мелочи? Конечно, Шэнь Цинцю отступился и легко позволил себя переубедить.
Ну, теперь это точно не было «без толку».
Крохотная мерцающая капля упала прямо на широкую улыбку и мгновенно превратила ее в гримасу мучительной боли. Бинхэ дернулся, шкатулка вывалилась из разжавшихся пальцев, и Шэнь Цинцю торопливо завернул ее в платок. Отлично. Сейчас Бинхэ придет в себя до конца, и можно будет как следует выбранить его, бестолкового, не умеющего противостоять морокам...
— Шицзунь, — тихо и недобро сказал Бинхэ. — Зачем вы это сделали?
Глаза у него знакомо блестели красным. Как в Водяной Тюрьме, как на улицах Цзиньланя, как на Майгу... Почему, Синьмо же расколот! Бинхэ уничтожил оба клинка: и обломки своего, и тот, из параллельного мира… Ведь уничтожил же, не балуется украдкой?
Погодите, что?
Перед праведным негодованием учителя на облажавшегося ученика отступил даже накативший страх.
— То есть как зачем?! — искренне возмутился Шэнь Цинцю. — Ты хоть понимаешь, что потерялся в наваждении? Даже не попытался с ним бороться, Бинхэ, ну разве так можно?..
— А ведь вы меня никогда не любили, шицзунь, — медленно проговорил Бинхэ. — Только лгали, что любите. Терпели, чтобы не стало хуже, да? Боялись, что я сотру в порошок ваш распрекрасный Цанцюн, на котором самый последний уборщик больше меня достоин теплого слова и улыбки?
— Что ты несешь? — только и сумел пробормотать Шэнь Цинцю.
Какая муха его укусила? Или во флаконе вместо слез небесной феи была какая-то пакость? Бинхэ не мог...
— Теперь-то я знаю, шицзунь, как ощущается настоящая любовь. И знаю, что на самом деле вы никогда, никогда меня не любили!
Шэнь Цинцю будто бросили в лицо пригоршню льда.
Любовь, чтоб ее. Он подсунул Бинхэ проклятую шкатулку, чтобы показать: любви может быть слишком много. Иногда надо сделать перерыв и глотнуть чего-то другого — уединения там, дружбы... Но Бинхэ много не было. Ему было мало даже этой огромной, безграничной любви целого мира.
Да его ученик просто подсел на гребаную шкатулку, как на наркоту!
Так, ладно. Это просто ломка. Нужно ее пережить, спрятать подальше шкатулку, еще как-то достучаться до снова поехавшего крышей Бинхэ — это Шэнь Цинцю умеет, ох, бедная его задница...
Любые планы, как обычно, рассыпались от первого же усилия главного героя.
— Нет, шицзунь, — Бинхэ усмехнулся, и Шэнь Цинцю замер, неспособный шевельнуться. Тело не слушалось, только чудилось, что кровь медленнее потекла по жилам. — Я вас насквозь вижу!
Он торопливо вырвал из руки Шэнь Цинцю завернутую в платок шкатулку, сунул ее за пазуху и лишь потом отпустил кровяных паразитов. Ну как отпустил: снял наведенную неподвижность. Вместо этого Шэнь Цинцю — сначала слабо, затем сильнее, — закололо изнутри сотней невидимых иголок. Как тогда, в Водяной Тюрьме, на их гребаном «первом свидании»… Чтоб его, как бы он хотел забыть эти неземные ощущения!
— Даже не пытайтесь, — с ровной улыбкой произнес Бинхэ. — Никто не посмеет сказать, что я не уважаю ученические узы, — и лишь поэтому я сначала предупреждаю. Если шицзунь вновь решится отобрать у меня любовь, клянусь, я приду на Цанцюн и воплощу все страхи шицзуня! Подумайте о своих обожаемых шиди, о главе школы — его здоровье, говорят, и без того пошатнулось... Подумайте — и больше не смейте мне мешать, шицзунь! Вы никогда не любили меня, так хотя бы не мешайте!
Шэнь Цинцю попытался выдавить хотя бы один звук, но горло не слушалось. Только в груди горело, да так, что с трудом получалось вдохнуть.
Бинхэ, за что?!
Он — и не любил? Не отдавал жизнь, чтобы привести Бинхэ в разум, не спасал его в Священном Мавзолее и от жаждущих крови заклинателей, не учил, не подсказывал, не оберегал?
Да, бывали между ними и иные чувства. Он лгал, верно. Прятал собственную боль, молчал о неприятном, чтобы поменьше расстраивать Бинхэ. Боялся. Не хотел стать человеком-палкой! И гибель Цанцюна не хотел видеть. Терпел. Пытки кровяными паразитами, тот же секс на Майгу... Правда, если бы Бинхэ ничего этого не делал, то и терпеть бы не пришлось. А если бы не устраивал осады Цанцюна и не грозил уничтожить орден и мир — Шэнь Цинцю и боялся бы куда меньше. Нет, все это было, было, он не собирался отрицать — но…
Но ведь и любил, любил, несмотря ни на что! Иначе почему так больно сейчас от жестокой улыбки Бинхэ? От того, как легко он отвернулся от Шэнь Цинцю, как охотно вспомнил темные сцены прошлого, стоило лишь отнять что-то, что Бинхэ посчитал нужным...
Да. А Шэнь Цинцю ему теперь не нужен. Только доза.
— Я вижу, что прав, шицзунь. Благополучие того же Лю-шишу — угадал, верно? — или Юэ-шибо вам куда дороже меня, — у Бинхэ криво дернулся уголок рта. — Пусть так. Убирайтесь к кому хотите. Главное, не стойте у меня на пути.
Шэнь Цинцю не смог ответить ничего. Только заторможенно кивнуть — и смотреть, смотреть, как Бинхэ снимает с проклятой шкатулки платок, берет ее голой рукой и снова растворяется в блаженстве.
Наверное, он был сам виноват. Подсунул ребенку опасную вещь, попробовать еще предложил. Но Шэнь Цинцю чуть ли не впервые было слишком больно, чтобы заниматься самобичеванием. Он ведь никогда, он Бинхэ действительно любил...
...а Бинхэ было мало. Ему было бы мало, даже если Шэнь Цинцю всего на любовь пустить, как кунжут на масло.
Ему даже шкатулки — Шэнь Цинцю понял это с затаенным ужасом — рано или поздно станет мало.
Однажды шкатулка кончится. Бинхэ очнется — и будет очень, очень зол на весь мир, отнявший у него настоящую любовь.
Если бы выбор стоял, как раньше, между его собственной смертью и благополучием Бинхэ, Шэнь Цинцю не колебался бы ни секунды. Один раз уже смалодушничал в Цзюэди — и что из этого вышло? Нет, могло было быть и хуже: мир-то устоял, Синьмо уничтожили, от сюжетной судьбы тоже удалось увернуться…
…сейчас Шэнь Цинцю предпочел бы умереть, но не сталкивать Бинхэ в Бесконечную Бездну. Вот только сейчас и выбор стоял иначе.
Напоить еще раз слезами феи и встретить закономерные последствия? Бинхэ опомнится рано или поздно, главного героя никакая наркота не подчинит надолго, но сколько всего он успеет уничтожить, пока не пройдет ломка? Самого Шэнь Цинцю, Цанцюн, как обещал… А сможет ли он потом жить, понимая, что натворил? Помнится, Шэнь Цинцю после Цзюэди справлялся с трудом. И ведь он-то знал, что это лишь необходимый этап становления героя, что шансов умереть в Бездне у Бинхэ просто нет, что не подчинись он, и работать за главного злодея пришлось бы тому же Шан Цинхуа или «случайно» оказавшемуся рядом Юэ Цинъюаню… У Бинхэ такого знания не будет.
Оставить Бинхэ как есть? Ци шкатулка почти не тянет, небесному демону такой отток — что человеку царапина. Просто отнести в безопасное место, упрятать понадежнее, чтобы не добили сонного… Нет, это подлость. И Бинхэ все равно очнется. А очнувшись, увидит, что его бросили и забыли, и все закончится еще хуже.
Шэнь Цинцю выбрал третий вариант, тоже поганый, но дающий хоть какую-то надежду. Он поднял ученика на руки, встал на Сюя и взял курс на Цанцюн.
Там хотя бы были знающие целители, способные помочь. Там хотя бы знали их обоих: Бинхэ терпели, стиснув зубы, Шэнь Цинцю уважали и любили…
…оттуда Бинхэ когда-то похитил Му Цинфана и заставлял его лечить мертвое тело. Как заставлял? Угрожал, приказывал, поил кровью? Последнее — наверняка, для небесного демона это просто техника безопасности… А ведь такая кровь умрет только вместе со своим хозяином. Станет ли Му Цинфан помогать или предпочтет скинуть поводок?
Пик Цяньцао светился огнями даже в самую глухую полночь. Словно маяк, словно надежда. Словно здесь его ждали.
— Наваждение? Настоящая любовь? — озабоченно хмурился Му Цинфан.
— Если бы только это, шиди, — Шэнь Цинцю не мог оторвать взгляда от Бинхэ, лежащего в лекарских печатях. В груди по-прежнему пекло, но теперь боль и вину отчего-то сменил страх.
Вот сейчас Бинхэ очнется, опомнится — и решит, что из наркотического сна его вывел Му Цинфан. Что тогда будет с Цанцюном?
— Я могу убрать наваждение, слезы тысячелетней небесной феи — сильное средство. Но Бинхэ… он не захотел просыпаться. Он меня просто заткнул. Кровью. Во мне его кровь, знаешь? Он может сделать со мной все, что пожелает. Сделал. Заткнул. Боли еще добавил. Для доходчивости. Вот за что, а? Я и так всегда его слушал. Слушался. Он сказал, что если я разбужу его снова…
Зубы стукнули о твердое: Му Цинфан аккуратно подсунул ему чашку с чем-то резко пахнущим и терпким на вкус. Успокаивающее? Наверное.
Шэнь Цинцю выпил залпом, но лучше не стало.
Слезы тысячелетней небесной феи смывают любое наваждение, любое внешнее воздействие. Он сам видел, как это работает.
Любое внешнее воздействие.
Любое.
Обещания уничтожить Цанцюн, разрушить все, что ему дорого…
Бинхэ говорил это в здравом уме и твердой памяти? Нет, Бинхэ готов был сделать это в здравом уме и твердой памяти.
Чтобы заполучить то, чего желал.
Не влияние Синьмо, как тогда, на Майгу? Не наваждение или морок?
Это он сам решил?
Может, все-таки безумие после пяти лет в обнимку с мертвецом? Но регенерация небесного демона залечит все, даже связи между нейронами. И раньше оно никак не проявляло себя…
…потому что раньше Шэнь Цинцю всегда уступал Ло Бинхэ. И не отнимал то, что тот уже считал своим. Что-то важное, по крайней мере, а не последний баоцзы. Хотя Шэнь Цинцю и последний баоцзы не отнимал, растущему организму нужно больше пищи, чем заклинателю, владеющему инедией.
Получается, Ло Бинхэ…
Сам по себе такой. Сам, без Синьмо и иллюзий. Готовый, если нужно… на жесткие меры. Если не работают методы попроще: попросить, сделать жалобное лицо, пустить слезу.
Всегда срабатывало. Шэнь Цинцю видел эти уловки, мысленно делал фэйспалм — но поддавался. Пусть, с него не убудет. Можно и тут уступить, и здесь согласиться, и этот кусочек отдать — для любимого не жалко.
Как хорошо, что он всегда поддавался.
Что было бы, если бы он хоть раз не поддался?
— …вот так?
— Все правильно, А-Линь. К срединному меридиану подцепляй и теперь аккуратно запитывай… Малым потоком.
— Да, шицзунь.
В ушах шумело, будто Шэнь Цинцю лежал на берегу моря и слушал прибой. В груди жгло и болело, но уже послабее прежнего. Еще он, кажется, был раздет? Почему, он же не у себя в спальне. И перед глазами кружится…
— Не вставай, Шэнь-шисюн, — посоветовал ему Му Цинфан. — У тебя было отклонение ци. Если бы ты не выложился так основательно, пока летел к нам, перешло бы в полноценное искажение, но обошлось. Полежи пока, А-Линь тебе иглы поставит. Ничего опасного, нужно просто отдохнуть.
Точно, Линь Уюнь, старшая ученица пика целителей. Одна из тех, кого даже оригинал подпускал к себе, не ощетиниваясь. Тьфу, ну и чушь в голову лезет.
Мысли о Ло Бинхэ будто одеялом накрыли. Мягким, тяжелым одеялом, вымоченном в анестетике.
— Бинхэ? — все же смог выдавить Шэнь Цинцю.
— Господин Ло стабилен, — ровно ответил Му Цинфан. Его ци, легкая и ласковая, мерно вливалась в тело, понемногу вытесняя боль. — Потеря ци и цзин невелика и не повредит здоровью небесного демона. Истощение ему не грозит. Моя помощь сейчас больше нужна Шэнь-шисюну.
Вот примерно этого он и боялся. «Господин Ло», не «ученик Ло».
— Но ты ведь… поможешь?
Му Цинфан вздохнул и неожиданно тепло улыбнулся.
— Конечно, Шэнь-шисюн. Как я понимаю, нужно искать способ хотя бы временно утишить ярость господина Ло, чтобы разбудить его безопасно для всех нас? Пока он не проснулся сам, исчерпав силу наваждения?
— Да, было бы неплохо, — медленно кивнул Шэнь Цинцю.
Он-то знал наверняка: успокоительное, каким бы сильным оно ни было, ничего не решит. Ло Бинхэ не из тех, что забывает обиды. Он действительно поумерит гнев, обдумает все на трезвую голову, а потом так же спокойно подготовит подходящую месть. Вроде суда над Шэнь Цинцю в оригинальном романе. Или ямы с хищными муравьями для Мин Фаня. Такое ведь тоже сгоряча не устроишь, они вообще-то не в ямах живут, а в муравейниках. Чтобы организовать казнь для Мин Фаня, надо было разорить их не меньше полудюжины и кропотливо перетаскать содержимое в одно место. Причем с матками и яйцами, чтобы муравьи не расползлись. Очень рассудочная месть, не единожды обдуманная и вымеренная.
Но такой способ, наверное, даст Шэнь Цинцю хотя бы шанс оправдаться, пока Ло Бинхэ его не заткнет? Объяснить, что шкатулку нужно бросить, что не каждому искушению стоит поддаваться, даже если оно приятное… Крошечный, близкий к нулю шанс. Ло Бинхэ ведь уже был в здравом уме, и у Шэнь Цинцю уже не получилось.
— У Му-шиди есть время, — с трудом произнес Шэнь Цинцю. — Истощение от этой шкатулки даже бездуховного убивает неделю. А Бинхэ — небесный демон.
У него тоже есть время — чтобы придумать способ отговорить от мести того, кто никогда от нее не отказывался. В прошлый раз Шэнь Цинцю и нескольких лет не хватило. А ведь тогда Ло Бинхэ еще был невинным белым лотосом, ни разу не касавшимся Синьмо…
…слезы тысячелетней небесной феи убирают все наносное и наведенное. Чистый разум, ясные мысли.
Просто вот такой он человек, Ло Бинхэ.
Не умеет отступаться, не умеет забывать дурное. Мстить, как в Пути Гордого Бессмертного Демона, вроде пока тоже, но Шэнь Цинцю не сомневался: научится. Уж после того, как жестокий учитель отнимет у него любовь... Никакие объяснения не помогут. И хоть десять раз, хоть под какой сывороткой правды скажи, что любил, всегда любил своего непутевого ученика, разве можно не любить главного героя, разве можно не любить Бинхэ, когда он этого хочет…
В груди снова закололо сильнее, и Шэнь Цинцю сосредоточился на теплых пальцах Му Цинфана. Тот уже не вливал ци, просто бережно массировал ему виски — но даже так боль понемногу растворялась. Казалось: скоро она уйдет до конца. Казалось: все еще будет хорошо.
Му Цинфан был тих, задумчив и то и дело посматривал на неподвижного Ло Бинхэ.
— Не совсем, Шэнь-шисюн, — сказал он, когда Шэнь Цинцю уже начал уплывать в блаженную дремоту. — Этот Му не уверен, но по всем признакам воздействие шкатулки направлено в первую очередь на разум. Ци она тянет ровно столько, чтобы поддерживать свое влияние, в этом смысле господин Ло действительно вне опасности. Но есть и другой риск. Боюсь, что если надолго оставить господина Ло в таком состоянии, у него просто отомрет от бездействия все, кроме способности испытывать удовольствие. Как отмирает часть мышц у раненого, слишком много месяцев проведшего в постели.
Атрофия? Шэнь Цинцю покатал в голове тяжелые неповоротливые мысли. Вообще-то оно так и работает: деградация нервной деятельности, «электрический рай» Олдса и Милнера, вот это все… Но небесные демоны же регенерируют любые повреждения! Нет, Бинхэ не грозит стать овощем на больничной койке. Или грозит?
Тревога пересилила тягучую расслабленность, и Шэнь Цинцю не без труда сел на постели.
— Сколько у нас времени, Му-шиди?
— Зависит от господина Ло. Насколько его разум тверд, тренирован и способен противостоять искушению бездействием и блаженством. Насколько он вообще умеет воздерживаться от искушений. Насколько сильна его воля.
А были ли в романе искушения, которые главный герой не мог преодолеть? Было ли то, чего он не мог получить… Нет, не так: было ли то, от чего он отказывался, что соглашался не забирать себе?
— Есть ли способы проверить степень деградации разума? — хрипло спросил Шэнь Цинцю.
— Только по косвенным признакам, техникой эха сознания, например. Сейчас попробуем, Шэнь-шисюн, не волнуйся.
Шэнь Цинцю не волновался. Он ждал вердикта скорее с болезненным любопытством и еще чуть-чуть — с мрачноватым пониманием. За пару часов бездействия нейронные связи не атрофируются даже у той крысы из эксперимента. Бинхэ выбрал настоящую любовь, когда на разум его не давили ни внешние влияния, ни внутренние травмы. Сам выбрал. И всех его чувств к Шэнь Цинцю не хватило, чтобы перевесить. Ни любви, ни уважения, ни привязанности, ни желания быть рядом…
Если ему не изменяет память, главный герой такого дурацкого романа, как Путь Гордого Бессмертного Демона, способен мужественно вытерпеть и превозмочь что угодно, пока это нужно для достижения его цели.
А если цель уже достигнута?
Обычно на этом истории заканчивались.
Му Цинфан с нечитаемым лицом погасил полупрозрачный радужный круг.
— Ну как?
— Процесс разложения разума уже идет, но время пока есть, — обтекаемо ответил тот. — Этот Му будет искать нужное средство.
«Будет искать». Не «найдет» и не «вылечит». Нет, целители вообще редко дают опрометчивые обещания встревоженным родственникам, но… Но, кажется, здесь был не тот случай. Точнее, не та причина осторожнее обходиться со словами.
Шэнь Цинцю сам испугался, до чего спокойно он об этом подумал.
Лекарство будут искать, но найти не успеют. Не успеют, потому что не станут спешить. А когда найдут, в этой палате будет лежать уже не Ло Бинхэ. Просто овощ в глубокой коме, у которого угаснет даже продолговатый мозг, даже самые базовые рефлексы — все, кроме центра удовольствия… Как у крысы со вживленными электродами, если бы ее кто-нибудь положил на жизнеобеспечение.
Мать его, как же он сам выпутался из морока? Почему он не завис в блаженстве, не подсел на большую и чистую любовь с первой же дозы, а перепугался до холодного пота? У него какое-то извращенное понимание любви? Он не может просто расслабиться и получать удовольствие — как не мог сделать этого в постели с Ло Бинхэ? Или сработало что-то из наследия оригинала, давным-давно вживленное в тело? Какой-то аварийный прерыватель, заклятие, впечатанное в меридианы…
Хотя это уже неважно. Важен Ло Бинхэ, которого еще не поздно разбудить, наплевав на все. Или поздно? Когда-то бесконечно давно, в прошлой жизни, отец говорил, что наркомана вылечить нельзя. Просто порой ремиссия длится дольше, чем хватает ресурсов тела. Но с бессмертным демоном это не сработает. Особенно если он уже показал, что на пути к удовольствию снесет любые преграды.
«Система?» — на всякий случай позвал Шэнь Цинцю. Она же всегда болела за главного героя, всегда — ну, кроме Бесконечной Бездны — играла на его стороне. Вдруг и теперь подскажет ответ?
Система молчала — как всегда после его почти-воскрешения на Майгу. Может, уже и отключилась давно. Да и был ли в ней теперь толк? Система работала на желания главного героя, раздавала баллы за его удовлетворение и радость. Ло Бинхэ больше ничего не желал. Он выбрал настоящую любовь, а что в этом дурацком мире могло быть прекраснее?
Уж точно не Шэнь Цинцю с его заморочками, стыдом и слабым телом, не позволяющим даже сексом заняться как надо. Ничего удивительного, что Ло Бинхэ выбрал не его.
— Ты поищи, Му-шиди, — медленно проговорил Шэнь Цинцю. — Ты поищи. А мне ведь сейчас не обязательно здесь находиться? Можно я пока вернусь на Цинцзин? Или хотя бы перейду в другую палату?
Он не раз выбирал, когда дело касалось Ло Бинхэ, и каждый раз выбирал неправильно — так, что все снова и снова катилось в пропасть. Будет лучше, если теперь выберет кто-то другой. Кто-то, чей разум чист, а сердце не гложут боль, вина и обида.
Например, Му-шиди. Он врач, он лучше знает.
— Да, Шэнь-шисюн, — улыбнулся Му Цинфан. — Конечно, можно.