Work Text:
Вообще-то, обычно Карлос спит крепко и не просыпается от случайных шорохов. Живя в общежитии и мотаясь по сборам и турнирам с толпой парней, которые каждую ночь храпели, сопели и пердели на соседних футонах в комнатах, рассчитанных на десять человек, по-другому было просто нельзя. Для любого, кто годами находился в таких условиях, умение крепко спать было базовым и жизненно необходимым. Но в эту ночь Карлос просыпается от очень тихого звука. Вернее, будто предчувствуя, он распахивает глаза за несколько секунд до того, как раздается зловещий скрежет и ручка двери в их с Масатоши комнату начинает проворачиваться.
А дальше все происходит как в замедленной съемке фильма ужасов. В темноте практически ничего не видно, поэтому Карлос до боли в глазах вглядывается в пугающий мрак и с колотящимся сердцем прислушивается к скрипу, совершенно не зная, о чем думать. Кому в голову могло прийти шарахаться ночью по чужим спальням? В мыслях вспыхивает тысяча разных догадок, начиная с того, что кто-то решил просто-напросто обокрасть их, заканчивая совсем уж дикой идеей, что на территорию школы проник серийный маньяк и теперь всей бейсбольной команде настанет крышка.
Когда дверь открывается достаточно широко и из коридора в комнату начинает литься тревожный красный свет ламп запасных выходов, Карлос почти готов вскочить и заорать, чтобы перебудить весь этаж, но прошмыгнувший в образовавшийся проем силуэт заставляет его притормозить, а потом и вовсе облегченно перевести дух. Твою мать! Карлос готов прибить обладателя этого силуэта сию же секунду!
Сердце все еще бьется в районе горла, но страх уходит, и Карлос мстительно выжидает момент получше, чтобы преподнести Мэю ответный подарок в виде сердечного приступа, поинтересовавшись, что заставило его явиться сюда посреди ночи. Только вот действие разворачивается слишком стремительно. Прикрыв за собой дверь, Мэй на цыпочках крадется к кровати, не обращая внимания ни на что другое. Карлос молча наблюдает за ним, затем чувствует, как вся металлическая конструкция начинает трястись, когда Мэй забирается по лестнице на верхний ярус, где спит Масатоши.
Может, что-то случилось и ему срочно понадобилась помощь? Карлос поворачивает голову, чтобы посмотреть наверх, словно это поможет услышать больше. Естественно, это не помогает, и он тупо разглядывает полоски перекладин, теряясь в догадках, чем занят Мэй и почему кровать никак не прекратит шататься. А потом раздается сонный голос капитана:
— Мэй, ка… Ты?.. Какого?! — тот забавно путается в словах спросонья, явно пытаясь совладать с шоком от нежданного сюрприза. Еще бы, не каждый же день к людям в постель посреди ночи залезал Нарумия Мэй! — Какого черта ты здесь делаешь?!
— Тихо! — шикает на него Мэй, и кровать, наконец, перестает дрожать. — Не шуми, просто подвинься.
— Чего? — неверяще переспрашивает Масатоши.
— Я сказал, подвинься, ты такой огромный, что мне некуда лечь.
К чести Масатоши, с ответом на наглость подобного уровня он находится гораздо быстрее, чем на его месте сделал бы любой другой. Сказывается внушительный опыт.
— Проваливай к себе и будет много куда лечь! — едва сдерживаясь, шепчет он, и кровать снова слабо шатается. Наверное, в этот момент Масатоши садится и пытается выпихать незваного гостя восвояси. — Ты охренел? Что ты здесь забыл?!
— Я не могу уснуть, — терпеливо объясняет Мэй, будто это исчерпывающая причина.
— И что дальше, это не мои проблемы!
— Я и не прошу тебя что-то делать! Просто подвинься! Я лягу рядом и усну, потому что с тобой это всегда получается легче. Во-первых, я замерз, а ты теплый, а во-вторых, мне проще, когда я слышу твое дыхание. Я сосредотачиваюсь на нем и это успокаивает!
Воцаряется звенящая пауза, во время которой Карлос чувствует себя крайне неуютно. Он борется с желанием прочистить горло и отвести взгляд в сторону, хотя и так никуда особо не смотрит. Это Мэй приперся к нему и разбудил посреди ночи, но возникает совершенно иррациональное ощущение, что единственный здесь, кто поступает плохо — сам Карлос. Это ведь он подслушивает не предназначенный для чужих ушей разговор. Впрочем, гробовой голос Масатоши быстро возвращает вещи на свои места.
— Я. Сказал. Вали. К себе, — чеканит он и угрожающие интонации в его голосе заставляют поежиться, но на Мэя они совершенно не действуют.
— Не пойду! Уже полтретьего, я всю ночь пытаюсь уснуть! Если не хочешь спать здесь, пошли ко мне.
— Никуда я не собираюсь идти!
— Тогда я тоже останусь, — невозмутимо решает Мэй и елозит на кровати, от чего она снова мелко трясется. — Маса-сан, если ты меня будешь толкать, я свалюсь и переломаю себе все кости! И ты будешь виноват!..
— Тихо! — перебивает Масатоши, понизив голос. — Не ори! Мэй, скажи честно, ты совсем того? Ты не можешь просто прийти посреди ночи и заявить, что хочешь спать со мной! Что Карлос подумает, когда утром увидит тебя здесь?!
— А что такого он может подумать?
Действительно. Карлос вопросительно вскидывает брови, глядя наверх.
— Что для нас нормально спать в одной кровати! И что ты полный придурок! — поразительно точно озвучивает его мысли Масатоши.
— А то он этого не знает, — цыкает Мэй, но быстро поправляется. — Не про то, что я придурок! А про то, что мы спим вместе. И вот только не надо строить такое лицо, вся команда уже сто лет в курсе, что мы иногда это делаем!
Ну, это правда. Едва ли в бейсбольной команде остался хоть один человек, который не видел бы, как сладко Мэй спал в автобусе, развалившись на капитане, закинув ему ноги на колени или, наоборот, устроившись на них грудью. И что Масатоши мог уснуть днем в комнате Мэя, тоже ни для кого не секрет, его не раз и не два заставали там спящим.
А некоторые отдельные случаи разворачивались и прямо у Карлоса на глазах. Например, как-то раз в середине лета они втроем делали домашку, Масатоши закончил со своей первым и решил подремать, но не пошел к себе, а остался у Мэя. День тогда был солнечный и душный, после плотного обеда Карлоса тоже жутко клонило в сон, но он упрямо решал примеры, а вот Мэй спустя пятнадцать минут захлопнул тетрадь и заявил, что разберется со всем позже. Потом он как ни в чем не бывало улегся на кровать позади отвернувшегося к стене Масатоши, перекинул через него руку, уткнулся носом в шею и они оба преспокойно засопели.
Карлос еще какое-то время поглядывал на этот мирный, идиллический пейзаж, но в итоге предпочел доделать уроки у себя, потому что не мог сосредоточиться ни на чем кроме мыслей, насколько дружба Мэя и Масатоши странная. Очень странная. Совместный сон, несомненно, был чертовски странным делом, но, на взгляд Карлоса, ничуть не выбивался из всего остального, что эти двое периодически вытворяли.
— Ты совсем спятил?! Не вздумай никому говорить, что мы спим вместе! — понизив голос до едва слышимого, шипит Масатоши. — И больше никогда в жизни не произноси этого так! Ты хоть понимаешь, как это звучит?!
— Маса-сан, ты думаешь не о том, — раздраженно отвечает Мэй. — Я имею в виду сон, просто сон. В этом нет ничего такого. И вообще так теплее!
— Мне и не холодно!
— А мне холодно! Пусти меня уже под одеяло, — кровать опять начинает шататься и, судя по звукам, завязывается борьба под названиваем «перетяни одеяло». У Мэя по умолчанию нет шансов на победу, и, похоже, он прекрасно понимает это и потому меняет тактику. — Ну пожалуйста! Тебе что, жалко?
— Иди к себе!
— Пожалуйста, я сделаю все, что захочешь!
— Я хочу, чтобы ты свалил и дал мне поспать!
— Я дам тебе поспать прямо сейчас, если ты сдвинешь свою огромную тушу и освободишь мне немного места!
Тряска возобновляется и Карлос глубоко, смиренно вздыхает. Он бы с удовольствием слушал перепалку этих двоих и дальше, потому что их споры входили в разряд огня, воды и работающей стиральной машины — короче говоря, того, за чем можно наблюдать вечно, но были кое-какие проблемы. Во-первых, сейчас половина третьего ночи, как любезно сообщил Мэй, а им всем вставать в шесть, а во-вторых, Карлос всерьез опасался, что школьная кровать не выдержит творящихся на ней страстей и верхний ярус рухнет ему прямо на голову.
— Маса-сан, можно он уже ляжет? — на очередном витке препирательства подает он голос и ерзанье мгновенно прекращается. Воцаряется мертвая тишина. — Мне все равно кто с кем спит, честное слово, просто пусть он замолчит.
— Видишь, я же говорил! — торжествующе шепчет Мэй. — Спасибо, Карлос!
— Не за что, — кисло отзывается тот и снова смотрит наверх. До него доносятся едва различимые звуки, как если бы Масатоши с Мэем продолжали выяснять отношения с помощью жестов и шептаться одними губами, но что бы они там ни делали, в конце концов победу одерживает Мэй. Он остается наверху и после еще нескольких коротких встрясок бодро желает всем спокойной ночи.
— Завтра я тебя прикончу, — вместо ответа рычит ему Масатоши, но угроза так и повисает в воздухе. Ей не верит даже Карлос, что уж говорить о Мэе. Невозможно перечесть, сколько раз за последние два года на того сыпались обещания кровавой расправы, но, несмотря на них, Мэй ходил все такой же сияющий, нахальный и бесстрашный. Настолько бесстрашный, что не боялся лезть Масатоши в постель, потому что знал — ничего ему за это не будет. А ведь кто-то другой мог и по морде съездить, и вряд ли такая реакция вызвала бы у окружающих непонимание.
Комната вновь наполняется глубокой ночной тишиной, и определенной части Карлоса сложно поверить, что последние пять минут были взаправду, а не плодом его фантазии. В голове с трудом укладывалось сделанное и сказанное Мэем: вся короткая сцена, устроенная им, словно была списана с сопливой дорамы для школьниц.
Кохай пришел к сэмпаю посреди ночи, потому что мучился от бессонницы, замерз и хотел слушать его дыхание, чтобы успокоиться и наконец уснуть. Даже в мыслях звучало ужасно! А Мэй не постеснялся исполнить такое в жизни, и, хуже того, сделал это на полном серьезе! Его самоуверенности всегда можно было только позавидовать.
Карлос с шумным вздохом поворачивается на бок, натягивает одеяло до подбородка и собирается забить на все и отрубиться, но вместо этого бессмысленно пялится на край матраса, а потом и вовсе придвигает к нему пальцы так, что кончики свешиваются вниз. Что и требовалось доказать: он едва выдвинул руку, а кровать уже закончилась. Карлосу и в одиночку было не очень-то просторно спать на ней, а там, наверху, Масатоши и Мэю наверняка приходилось тесно прижиматься друг к другу, учитывая габариты капитана. Карлос абсолютно не хотел бы провести целую ночь впритык к здоровому парню вроде него, и уж тем более к кому-то настолько вертлявому и раздражающему, как Мэй, но с другой стороны…
Карлос уныло скребет ногтем простыню. С другой стороны ему интересно, каково это, вот так спать с кем-то. Что чувствовали Мэй с Масатоши в тот солнечный полдень, когда дремали в обнимку, пока он смотрел на их мерно вздымающиеся спины и гадал — какого черта? Как они разговаривали, когда проснулись? Это было неловко или для них вполне обыденно? Может, их дружба и была странной, но вместе с тем она абсолютно точно была особенной, и было бы ложью сказать, что Карлос нисколько не завидовал ей. Хотя нет, «зависть» все же неверное слово. Он просто не отказался бы от чего-то подобного. Не с парнем, конечно, упаси боже, его совершенно не привлекали парни, но с хорошенькой миленькой девушкой.
Он бы хотел, чтобы можно было пробовать еду из ее тарелки, чтобы она дремала в автобусе или метро, положив голову ему на плечо, чтобы делала рядом уроки, а когда устанет, предлагала поваляться на кровати вдвоем. Карлос даже согласен на то, чтобы она была такая же тугая в учебе, как Мэй, хотя, естественно, предпочел бы, чтобы была умной как он сам. Пусть бы она была красивой, забавной и улыбчивой, и чтобы обязательно смущалась, любуясь Карлосом, не в силах отвести взгляда от его непревзойденного тела…
Так, все. Он усилием воли выгоняет прочь из головы все до единой мысли и закрывает глаза, сосредотачиваясь на ритме собственного дыхания. Полтретьего ночи – точно не лучшее время, чтобы предаваться сожалениям об упущенных моментах школьной жизни, тем более, у него впереди еще целый год, чтобы исправить ситуацию и завести подружку. А вот у странной дружбы Масатоши и Мэя осталось чуть больше месяца, и, может, поэтому Мэй старается урвать максимум внимания, а Масатоши так легко спускает ему все с рук. Хотя тот всегда позволял Мэю чересчур многое.
Карлос готов поставить на кон что угодно, что при должном желании Масатоши мог уступать вполовину меньше споров, но он почти всегда шел у Мэя на поводу. Будто на самом деле не хотел говорить нет. Карлос мог бы предположить, что таким образом Масатоши старался выглядеть в глазах других — и в своих собственных — взрослым, ведь на фоне капризного Мэя это получалось легче легкого. Но, в отличие от Мэя, в их капитане не было ни капли демонстративности. Споря, ругаясь, смеясь, проводя разборы игр после матчей, в первую очередь тот всегда смотрел на одного человека — на Мэя, и реагировал тоже всегда сначала на него.
Кто знает, может, это была привычка, взятая с бейсбольного поля, или индивидуальная особенность. А может и что-то другое, что цепляло Карлоса каждый раз, когда он это замечал. Впрочем, сейчас он не собирается тратить драгоценное время посреди ночи на очередные размышления об этих двоих. Хватит и того, что по их милости он проснулся.
Быстро засыпать — еще одна базовая способность, помогающая выживать, играя в серьезный школьный бейсбол, и Карлос владеет ей ничуть не хуже, чем навыком крепкого сна. Поэтому он ныряет в темноту без каких-либо сложностей и так же легко просыпается от вибрации будильника на телефоне, когда за окном уже понемногу светает. Сев на кровати, он широко и сладко зевает, готовый к новому дню. Тренировка должна начаться только через полтора часа, но Карлос предпочитает умываться одним из первых. Желательно самым первым, потому что ненавидит пихаться локтями у раковин с толпой сонных парней.
Остывший за ночь воздух заставляет зябко ежиться, Карлос натягивает толстовку, валяющуюся в углу постели, и плетется к шкафу за штанами. Ночной инцидент напрочь вылетел у него из головы, поэтому, когда взгляд случайно падает на верхний ярус кровати, от неожиданности ноги чуть не спотыкаются об воздух, потому что как, блин, такое можно было забыть?!
На верхней полке открывается картина маслом — от ее лицезрения хочется то ли отвесить себе фейспалм, то ли расхохотаться, то ли провалиться под землю, потому что двое старшеклассников не могут спать вместе вот так. Вернее, могут, доказательство прямо перед глазами, но любой вменяемый человек подтвердит, что не должны.
Как Карлос и предполагал, места для двоих катастрофически не хватает. Одеяло скрывает подробности, но и очертаний достаточно, чтобы оценить, насколько тесно тела прижаты друг к другу. Колено Масатоши просунуто между ног Мэя, он практически лежит на нем, зарывшись носом в светлый затылок, навалившись грудью и обняв рукой поперек тела, но, судя по блаженному выражению лица Мэя, чужая тяжесть ему нисколько не мешает. Распластавшись снизу, он выглядит крайне довольным собственным положением и благополучно сопит в подушку. Карлос даже готов поклясться, что видит на его губах едва различимую улыбку. Улыбку от того, что на нем развалился огромный парень. Кого в здравом уме такое могло радовать?
Карлос на выдохе трет глаза, тщетно надеясь, что когда откроет их, картинка будет хоть немного другой, но чуда не случается — Мэй и Масатоши лежат как лежали. По всем законам здравого смысла такие сцены не должны были происходить в реальности, потому что единственное подходящее им место – в подростковых дорамах, откуда Мэй стащил свою ночную тираду. Или в бойзлав новеллах. Карлос слышал, как девчонки взахлеб обсуждали сюжеты такого рода на переменах, поэтому более-менее разбирался что там и как, и ему совершенно не хотелось примерять на себя роль второстепенного персонажа какой-то дорамы или, еще хуже, яойной манги.
Но у жизни на него явно были другие планы. Он не понимает, чем так провинился перед мирозданием, что раз из раза ему везет становиться свидетелем штучек, которые исполняют эти двое. Он бы с радостью поменялся местами с наивным Ширакавой, в упор не видящим странностей в поведении этих двоих, или с кем угодно другим. По правде говоря, выбор был широк, ведь не один Ширакава находился в счастливом неведении. Иногда Карлосу казалось, что спятил либо он, либо все вокруг, потому что больше никто не замечал очевидного: того, что Масатоши и Мэй… Мэй и Масатоши…
Сложно сказать, что именно они «того». Назвать их парочкой не поворачивался язык, но и друзья, даже десять раз лучшие, не должны были вести себя вот так. Карлос честно старался себя не накручивать, но у него просто не оставалось шансов. Эти двое их ему не давали! О чем еще он мог думать, кроме того, что они «того», если у него на глазах они сладко спали в обнимку, прижавшись друг к другу неизвестно какими частями тела?
Ничто в мире не заставило бы Карлоса спать в такой позе с кем-то, у кого между ног есть член, но ни распластанного по кровати Мэя, ни растянувшегося на нем Масатоши этот пункт, похоже, нисколько не смущал. Если посмотреть на все, что они порой делали, становилось очевидно, что их вообще ничего никогда не смущало, и смущался здесь один только Карлос. Но, как и всегда, в одиночку страдать он не намерен. Если бы эти двое уже проснулись, он бы обязательно отвесил пару многозначительных комментариев, но сейчас у него есть шанс провернуть кое-что интересней.
Максимально тихо, на цыпочках, Карлос возвращается к постели и ищет в скомканном одеяле телефон. Что он сделает, так это несколько компрометирующих снимков, которыми позже сможет дразнить Мэя, когда тот будет доставать его какой-нибудь фигней или когда будет слишком сильно задирать нос. Это станет козырем в рукаве. И еще Карлос сможет предъявить снимки Ширакаве, если тот в очередной раз начнет крутить пальцем у виска, когда Карлос скажет ему, что дружба их аса и капитана странная. «Дружба как дружба». Ну да, ну да. И часто сам Ширакава дружил с другими парнями подобным образом?
Карлос отходит на прежнее расстояние и, вытащив от усердия кончик языка, примеряется с ракурсом, чтобы захватить в кадр все самое интересно. Главным в композиции должно стать расслабленно-блаженное лицо Мэя, но и поза, в которой с комфортом устроился на нем Масатоши, обязана влезть целиком. Карлос бросает быстрый взгляд поверх телефона и невольно качает головой — все-таки этим двоим очень везет, что одеяло не сползло куда-нибудь набок, иначе просто забавная фотка могла стать действительно стыдной. Карлос на сто процентов уверен, что когда Мэй проснется, он своей задницей в полной мере ощутит каждый сантиметр утреннего стояка Масатоши. К счастью, это уж точно Карлоса никак не коснется.
Выбрав наконец угол, он делает долгожданный снимок, но тут же разочарованно цыкает от громкого звука камеры. Черт, совсем забыл поставить бесшумный режим! Карлос прячет телефон за спину и воровато смотрит на кровать, но там все спокойно — Масатоши не реагирует ни движением, ни лишним вздохом, но вот Мэй начинает медленно ворочаться. Карлос замирает в надежде, что пронесет. Но не проносит.
— Потише нельзя? — недовольно шипит Мэй, приоткрыв один глаз, и если бы Карлос знал его чуть хуже, он бы удивился степени наглости, но после того, как Мэй влез в чужую постель в три часа ночи, удивляться было сложно. Подумаешь, что это его, Карлоса, комната. Кого, кроме Карлоса, это вообще волнует. — Раз встал, то и остальных нужно будить? Имей уважение.
Иметь уважение? Это говорит Нарумия Мэй, который слово «совесть» видел только в книгах, да и там не понимал, что оно значит? Карлос не думал, что это возможно, но все же удивляется, впечатляется и даже испытает подобие восхищения, потому что быть настолько беззастенчиво, незамутненно, оборзевшим — талант, поражающий воображение. Губы Карлоса сами собой растягиваются в улыбке от нелепости ситуации и упреков, брошенных в его сторону.
— Может, мне вообще уйти? — интересуется он.
— Как хочешь. Но веди себя тихо, — бурчит Мэй и демонстративно переворачивается на другой бок, зарывшись носом куда-то в район груди Масатоши. Натянув одеяло так, что снаружи остается торчать только лохматая макушка, он снова затихает, и по медленно вздымающейся спине становится ясно, что он опять преспокойно заснул.
Что тут сказать? У Карлоса нет слов. Он ставит беззвучный режим и делает еще несколько снимков, но теперь Масатоши прячет лицо между подушкой и волосами Мэя, а от Мэя в кадре виден лишь крошечный кусок головы, так что фоткать оказывается нечего. В любом случае, лучший кадр уже сделан. Карлос пролистывает все, что наснимал, пока идет умываться, и развлекается мыслью, что лет через десять, когда они все станут национальными звездами бейсбола, одна из этих фотографий сможет вызвать настоящий фурор среди общественности. Не то чтобы Карлос собирался сливать журналистам детали школьных лет и свои соображения об отношениях Мэя и Масатоши в этот период, просто фотки действительно вышли забавными и понравились бы многим.
Но кроме далекого будущего, Карлос может использовать их и в настоящем, и если Мэй до сих пор будет торчать в его комнате, когда Карлос вернется, то он сделает это еще до завтрака. Кислое, смущенное лицо блистательного Принца Токио с утра пораньше станет компенсацией за пробуждение посреди ночи и отлично поднимет настроение. Впрочем, от тоски Карлос и так не страдает. Он ухмыляется отражению в зеркале, пока чистит зубы, вовсю придумывая шутки, которыми будет весь день доставать Мэя. Ему нужно что-то смешное, двусмысленное, но достаточно тонкое, чтобы в ответ на возмущения можно было принять независимый вид, будто Карлос тут совершенно ни при чем.
Идей настолько много, что определиться с фаворитами так и не выходит, но Карлос все равно решает, что четкий план ему не нужен, и лучше будет действовать по ситуации. Только вот все приготовления оказываются зря — к разочарованию Карлоса, когда он возвращается в свою комнату, та пустует. Кровать Масатоши аккуратно застелена, подушка взбита и ничего не выдает, что пятнадцать минут назад на ней в обнимку спали два парня. В связи с этим Карлос приходит к глубокому умозаключению, что по кроватям совершенно невозможно определить, что на них происходило. И, наверное, это к лучшему.
Но вот определить по Масатоши, что с ним происходило, можно на раз-два. Тот возвращается в комнату с полотенцем на шее и зубной щеткой в сжатом кулаке лишь перед самым завтраком. Бросив быстрый взгляд на лежащего на кровати Карлоса, залипающего в телефон, Масатоши проходит к своему шкафу и шумно вздыхает, будто морально готовится к непростому разговору:
— Слушай, извини за сегодня, — виновато говорит он, обернувшись на Карлоса через плечо, и Карлос готов поклясться, что его щеки немного краснеют. — Я мог его выгнать, но не хотел поднимать шум посреди ночи, поэтому пришлось согласиться.
— Забей, Маса-сан, это же Мэй, — Карлос пожимает плечами, понимая, что утром здорово погорячился, подумав, что смущается здесь только он один. Больше всего доставалось, конечно же, Масатоши. Обычно он отдувался и за себя и за Мэя, ему даже приходилось немного краснеть из-за Карлоса, когда тот подкалывал Мэя в его присутствии. Хотя при Масатоши тот старался особо не расходиться. Во-первых, Карлос слишком уважал капитана, чтобы шутить на подобные темы в прямую и в открытую. Во-вторых, в отличие от Мэя, у него не было проблем с воспитанием и субординацией, и он не мог так запросто доставать семпая, который к нему хорошо относился. И в-третьих, Масатоши достаточно мучился с самим Мэем. Любому было очевидно, что ему и без дополнительных приколистов хватает головной боли. Но зато на Мэе Карлос мог отыгрываться без зазрения совести, и делал это с превеликим удовольствием.
За завтраком и на тренировке у него не получается подобрать удачного момента, чтобы завести непринужденную беседу насчет новой коллекции компрометирующих фоток, но вот в классе Мэю не спрятаться, потому что его парта стоит как раз позади парты Карлоса, и в их распоряжении есть целых семь уроков. Войдя в класс и увидев, что Мэй уже занял свое место, Карлос чувствует, как губы сами собой растягиваются в предвкушающей улыбке.
— Доброе утро. Выспался? — с деланным участием спрашивает он, бросив школьную сумку на парту, но Мэй в упор не замечает подколки. Или скорее делает вид, что не замечает.
— Не выспался. Надо было раньше прийти, зря только полночи вертелся.
— Ага, в следующий раз приходи прямо перед отбоем, — кивает Карлос, садится на стул и разворачивается к Мэю. Тот длинно и постно смотрит в ответ.
— Большое спасибо за приглашение. Передам Маса-сану, что получил его от тебя, вот он обрадуется.
— Он будет счастлив так же, как и я. И вообще, если хочешь, можем жить втроем. Кровати, правда, только две. На свою я тебя не пущу, но ты прекрасно и у Маса-сана умещаешься, так что это не должно быть проблемой.
— Я с тобой бы и не стал ни за что спать, — кривится Мэй и Карлос выгибает бровь от его тона, неожиданно чувствуя себя немного уязвленным.
— Чем это я так не угодил?
— Да всем, — будто это само собой разумеющееся, отвечает Мэй. — Тоже мне сравнил, Маса-сан это Маса-сан. Он как минимум не храпит и не ворочается, а про тебя я этого не знаю.
«И слава богу» — мысленно проговаривает Карлос, а вслух добавляет:
— Сегодня я кое от кого узнал, что еще с Маса-саном тепло, можно слушать, как он дышит, и это будет помогать заснуть.
Мэй отводит взгляд в сторону, видно, что он немного смущается, но голос остается наглым и твердым:
— Да, и это тоже. И много чего еще.
Карлос на секунду теряется, не зная, хочет ли спрашивать про таинственное «еще». Мэй явно готовился к его подтруниваниям и не позволял загнать себя в угол, а наоборот делал выпады, но Карлос был бы не Карлосом, если бы проиграл ему в такой пикировке.
— Что еще за «еще»? — хмыкает он.
— Вот поспи с Маса-саном и сам узнаешь.
— И что, ты даже не будешь ревновать?
— Сперва сделай так, чтобы он тебя через секунду не выкинул, а там посмотрим, буду я или нет, — Мэй подпирает кулаком подбородок и смотрит Карлосу в глаза. — Я серьезно. Просто поверь, уговорить его на что-то гораздо сложнее, чем вам всем кажется. Вы видите только верхушку айсберга.
Да уж, судя по ночному разговору на повышенных полутонах, невольным свидетелем которого стал Карлос, чтобы переспорить Масатоши, необходимо было обладать буквально непробиваемым эго, бараньим упрямством и вселенских масштабов наглостью. Такой комбинацией высшей категории из всей команды мог похвастаться только Мэй.
— И с чего советуешь начать, о великий знаток, как грамотно достать Маса-сана и вынудить его сделать что угодно?
— Ха, — усмехается прямо в лицо Мэй. — Так я тебе и раскрыл все фишки, которые нарабатывал два года. Сам выясняй.
— Значит, придется действовать методом проб и ошибок, — качает головой Карлос и сначала улыбается под нос, но от возникающих в мыслях новых и новых картинок сдерживаться становится все труднее. В конце концов он сдается и начинает посмеиваться, представляя, каким могло бы быть лицо Масатоши, если бы следующей ночью к нему на второй ярус полез уже не Мэй, а сам Карлос в попытке выяснить, что за загадочное «еще» Мэй имел в виду. А через день на месте Карлоса мог быть кто-то другой, потом еще другой и еще, и так до самого выпуска, пока секрет о «многом» не будет раскрыт. Вряд ли их бедного капитана жизнь готовила к тому, что половина команды захочет проверить, о чем таком можно было узнать, поспав с ним разок.
— Блин, теперь это все звучит ужасно стремно! — в голос фыркает Карлос.
— Что звучит? — совершенно ничего не понимает Мэй. — Чего ты ржешь?
— Твое «много что еще» звучит стремно, вот что!
— Чего? — скривившись, тянет Мэй, и Карлосу становится еще смешнее от того, что Мэй ни черта не понимает. Но он все же переводит дыхание и, не переставая широко улыбаться, объясняет ему, что представил, исключив из рассказа пришедшие на ум неприличные шутки о причиндалах Масатоши. Мэй, уловив прикол, тоже расплывается в улыбке. — Если бы до конца года не осталось так мало времени, можно бы было его разыграть!
— А чем это мешает? — спрашивает Карлос, опустив момент, что вряд ли кто-то кроме Мэя согласился бы принять участие в таком приколе. Мэй неопределенно жмет плечами и задумчиво отворачивается к окну, разом неожиданно растеряв весь запал и веселье.
— До выпуска всего месяц, — негромко говорит он. — Не хочу ругаться лишний раз, а Маса-сану такой розыгрыш точно не понравится.
То есть Мэй посреди ночи забрался к нему в кровать, совершенно не беспокоясь о ругани, но от шутки отказывался, потому что не хотел из-за нее ссориться? Логика, конечно, хромала у него на обе ноги, но до урока остается слишком мало времени, чтобы указывать еще и на это. У Карлоса ведь есть нечто гораздо более важное. Он понижает голос до шепота и склоняется над партой, чтобы быть поближе к Мэю.
— Кстати, у меня есть для тебя новость, — многозначительно говорит он и Мэй снова поворачивается к нему лицом. Он непонимающе хмурится, но тоже подается вперед и начинает говорить тише, копируя поведение:
— Какая?
— Теперь у меня есть компромат, которым тебя можно шантажировать, — загадочно продолжает Карлос. И это очень неожиданно, но Мэй после его слов заметно напрягается, брови сильнее сходятся на переносице, а взгляд из заинтересованного делается встревоженным. Карлос предполагал, что расплывчатым понятием компромата поймает Мэя на крючок, но не думал, что его таким можно испугать. Карлос хотел подразнить, подшутить, но не пугать по-настоящему.
— Компромат? — медленно и очень серьезно переспрашивает Мэй. — Тебе кто-то его дал?
— Нет, сам фоткал, — отвечает Карлос, стараясь не показывать удивления, и начинает копаться в телефоне в поисках нужной фотки. Краем глаза он видит, как косится на экран его телефона Мэй, как нервно оглядывается по сторонам, как напрягается, стоит кому-то в классе направиться в их сторону. Видимо, он нарисовал себе нечто действительно ужасное, такое, что даже мимолетный взгляд прошедшего мимо одноклассника на этот компромат мог разрушить репутацию аса бейсбольной команды Инаширо. Но как только Карлос сует фотографию ему под нос, на лице Мэя сначала явственно читается замешательство, а потом и откровенное разочарование:
— Это?! — восклицает он, скривившись. — Ты серьезно? Какой же это компромат?!
— А ты чего ожидал? — оскорбляется Карлос. — Что ты там с голой задницей скачешь по бейсбольному полю?
— Ну уж точно чего-то покруче одной размазанной фотки, на которой даже ничего не видно!
— Как не видно? Все видно, — Карлос увеличивает фотографию и повторно показывает Мэю. — Ты и Маса-сан. Спите в обнимку, как сладкая парочка.
Мэй послушно пялится в экран несколько долгих секунд, но затем поднимает на Карлоса кислый взгляд.
— Хреновый из тебя папарацци, Карлос. С таким компроматом тебе только к Маса-сану, вот он оценит, да и то не факт. Я-то думал там что-то реально… такое!
— Какое — «такое»? — передразнивает Карлос, недовольно убирая телефон в карман брюк.
— Нормальное, — в лоб говорит Мэй. — Где видно что-то. Или происходит что-то. А здесь — подумаешь, с другом под одним одеялом полежали, тоже мне, невероятный компромат. Я уже трясусь, лишь бы никто не узнал!
— Да никто так с друзьями не лежит, кроме тебя, — поджимает губы Карлос, потому что все его планы шутить над Мэем целый день прямо в эту секунду улетают в утиль. Мэй не пытался сделать вид, что фото его не впечатлило, оно его действительно не впечатлило и очень даже разочаровало. И теперь Карлос чувствует себя круглым дураком из-за того, что предполагал, что Мэя можно пронять такой мелочью. — И вообще в одной кровати с друзьями не спят.
Мэй на это только закатывает глаза, показывая, что Карлос может считать как угодно, но его мнение совершенно никого не волнует.
— Очень слабо, очень, — вертит носом Мэй, копируя выражение лица и интонации их учителя по литературе, которые тот использовал, чтобы отругать учеников за плохо написанное сочинение. — Я ждал от тебя гораздо большего.
Вот же засранец. Карлос облокачивается щекой на кулак, давая ему насладиться моментом триумфа, потому что вынужден признать, что сегодняшний раунд завершился чистой победой Мэя. Но ведь в самом начале, когда речь только зашла про шантаж и компромат, что-то его испугало. Такую реакцию точно нельзя было подделать.
— А чего ты так занервничал, когда я сказал, что мне есть чем тебя шантажировать? — вопросительно тянет Карлос, используя последний рычаг. — Думал, я нашел твой тайный дневник, в котором ты жалуешься на жизнь и плачешься из-за несправедливости Кунитомо?
Мэй смотрит так, будто услышал самую скучную вещь в мире:
— Знаешь, Мацуда-сенсей не зря тебя не любит. Ты даже придумать ничего интересного не можешь.
— Молчал бы, — фыркает Карлос, но поскольку сказать ему больше нечего, отворачивается к своей парте. Нашелся тут почитатель литературы. Может Мацуда-сенсей и не любил Карлоса, но у того хотя бы были нормальные оценки по его предмету, в отличие от некоторых. Впрочем, мысль об успеваемости не в силах подсластить разочарование от несбывшихся планов. Карлос кисло думает о том, сколько шуток придется списать за ненадобностью, и от этого хуже всего. Хотя нет, хуже всего то, что из-за очевидного провала Мэй обязательно начнет отыгрываться и будет весь день напоминать, какой наивной была попытка Карлоса его смутить. Это начинается уже когда звучит звонок и в кабинет заходит учитель. Все в классе встают, чтобы начать урок и Мэй пользуется моментом, чтобы похлопать Карлоса по плечу.
— Попытай удачу с Маса-саном, — с улыбочкой советует он, когда Карлос оборачивается, и единственное, что остается — незаметно показать ему в ответ средний палец. Они оба прекрасно знают, что Маса-сан в этом плане неприкосновенный, и скорее Карлос наденет трусы поверх штанов, чем пристанет к нему с дебильными намеками на шантаж и шутками про то, что он сладко спал с Мэем в обнимку.
Идти показывать фотографии всем подряд было бы слишком глупо, у Карлоса никогда не было цели распускать какие-то скользкие слухи или делать из Мэя c Масатоши посмешище, поэтому на следующей перемене он хмуро просматривает фотографии и удаляет все, кроме одной, самой-самой. Ее он решает оставить до лучших времен. Пускай у него не получилось воспользоваться ей сегодня, но план на далекое будущее через десять лет все еще был в силе. Может быть, тогда мир по достоинству оценит его творение. Или хотя бы над фоткой кто-нибудь поржет.