Work Text:
Тод смотрит на свои руки, всего пару мгновений назад сжимавшие человека, которому было уготовано стать остывающим телом, а вместе с этим и зачеркнутой строкой в его одиозном плане. Плане на Элизабет — и этот мир по совместительству. Сейчас он сжимает только холодный воздух, в детской попытке нащупать то живое тепло, что согревало его промёрзшие за вечность пальцы. Револьвер валяется ненужным куском металла на полу, звук от его падения заменил Тоду обещанный ему выстрел. В окна бьётся метель. Тод выпрямляется, выдыхая впервые за всё своё существование.
Что-то не так. Этого быть не может.
Тод снова смотрит на свои руки, в подробностях воссоздавая образ в голове, убеждая себя в том, что смерть не может сойти с ума. Ещё живой принц с растрёпанными волосами, сползшей с одной стороны подтяжкой и быстро вздымающийся грудью, смотрящий своими глупыми большими глазами, в которых в последний момент не было страха ни перед Тодом, ни перед пулей, которая вот-вот пробьет ему висок. В этих глазах было осознание и…
Обида.
— Ну, что тут у нас?
Тод даже не поворачивается.
Лукени вваливается в спальню в Майерлинге вместе с полюбившейся ему камерой наперевес. Наверняка он будет просить взять её с собой, как только они закончат здесь, мимолётно думает Тод, через свежие воспоминания рассматривая принца.
Только установив камеру и заняв свою позицию под шторкой, Лукени через объектив замечает по-человечески растерянное Величество, а вот никакого мёртвого Высочества на свежей фотокарточке не предвиделось.
— Ma che cazzo?
Тод переводит взгляд на Лукени, придерживающего свою шляпу. Не получив ответ, он громко и по-звериному принюхивается к воздуху, морща нос. Внезапно глаза его расширяются и, будь на то воля Тода, он бы собственноручно подвесил его к потолку и выбил из-под ног табуретку во второй раз за этот громкий, противный смех, что сейчас отлетает от каменных стен. Под этот смех хочется заходить по комнате, как пойманный в клетку хищник, хочется искать его, Рудольфа, в каждом углу, чтобы встряхнуть за грудки и преисполненным в чистой человеческой злобе спросить, как он посмел и как у него это удалось. Вместо этого Тод только сжимает кулаки, смотря на запрокинувшего голову Лукени, у которого кадык скачет туда-сюда через след от петли.
— Умолкни.
— Да как же мне умолкнуть, — Лукени вытирает уголки глаз от истеричных слез. — Вас обманул мальчишка, Ваше Величество!
От ставшего ещё громче смеха Тод морщится, а сам Лукени чуть не заваливается на камеру.
Попытки выискать Рудольфа среди умирающих этого мира ни к чему не приводят, нет его и в посмертном царстве. Рудольф исчез с обидой в глазах прямо из-под носа Тода, оставляя ему его же растоптанную гордость вместо желанного и ожидаемого триумфа. Тод никогда не позволял себе столько человеческих жестов, но он сжимает челюсть до скрипа зубов, думая о том, что мальчик оказался слишком умным, чтобы становиться чьей-то строкой в плане или одной из ступеней под ногами. Не хочется это признавать, но иногда Тод оказывается неправ.
— Рудольф…— беспомощно шепчет он одними губами.
— Каин и Авель, десять казней египетских, Помпеи — Лукени кашляет в своем лающем, уже затихающем смехе. — Все эти войны, которые люди ещё развяжут…И один шумный защитник цапель и противник церквей. È molto offensivo, Ваше Величество?
Злость обманутой смерти вселилась в тени на стене, и бывший силуэт от подсвечника чуть было не обхватил горло Лукени ровно по его шраму.
— С другой стороны, Ваше Величество, какая разница, — испуганно затараторил Лукени. — E al diavolo, с этим принцем, главное ведь теперь добраться до дражайшей Элизабет, правда ведь? Нет и нет его, проблемой меньше.
В искреннем удивлении Тод повернулся к Лукени, отмахивающемуся шляпой от тени.
Наплевать на то, что какой-то человечишко возомнил себя способным перечить Тоду и переламывать реальность в свою пользу? Так и не узнать, как он это сотворил, и просто уйти к императрице, отняв у неё все надежды на жизнь пропавшего сына?
В это же мгновение Тод понял, что вспомнил об Элизабет только из-за упоминания Лукени. Её ореол гордости и самолюбия померк быстрее падающей по небу звезды, уступая чему-то новому и ярчайшему, распаляющему злобу, любопытство и даже азарт, подогревающему желание разыскать, подчинить, вернуть своё по праву и обладать всецело, подчиняя столько раз, на сколько хватит принца. Рудольф ещё не знал, но единожды сбежав от смерти, он лишил себя прошлого, будущего и настоящего, самолично навесил на своё сердце мишень и объявил на себя охоту, сам провозгласил себя самой ценной и диковинной добычей.
Стремительно Тод направился к двери и, проходя мимо сжавшегося от страха Лукени, вытащил из рукава плаща заточку, не глядя передавая ему в неуверенную руку.
— Воспользуешься, как придёт время.
— Ваше Величество, а как же вы?
А Тод теперь будет в той самой падающей люстре, в каждом праздничном залпе из пушки, возвещающем о рождении наследника. Голос Тода будет слышаться Рудольфу в чирканье перьевой ручки по бумаге, во фразах просветлённых учителей, августейших родственников, слуг и сообщников в заговорах, Тод будет смотреть на него из каждого отражения, через глаза каждой пойманной им птицы, через глаза каждого, кому Рудольф осмелится посмотреть в глаза. Тод будет являться ему лично, хочется того Рудольфу или нет, составлять ему компанию в его тихих, пьяных или занятых работой вечерах, он на ощупь потрогает его ночные кошмары и его голую бледную кожу, он заявит права на его тело и само его существование. Тод станет для Рудольфа пулей из револьвера в виске, из ружья – в груди, из вражеской винтовки – в затылке, станет мечом, что отсекло запястье, станет ядом, который с собой пронесла одна глупая девица, он станет трибуналом, заговором, жестоким преднамеренным убийством и безысходным самоубийством; Тод будет слепотой, болью, опиумом и ломкой для своего принца.
Растворяясь в темноте январского утра, которое он повторит столько раз, сколько потребуется, Тод и думать не хочет о том, что Рудольф будет умирать тысячу раз и ни разу не будет принадлежать ему.