Work Text:
Той, первой весной, ему было четырнадцать лет, и он приехал в гости к другу отца - старому, очень старому другу, говорил отец, подчеркивая слово “Старый”. Так следовало говорить в своем кругу - старые семьи, старые друзья, старые знания, старые книги. Ничего особенного - для внешнего мира, и все - для них самих. Корни этих семей тянулись глубоко, во времена До Бегства, на Север, на тот самый, Истинный Север. Знания и книги тоже происходили с Севера и были много, много старше этих семей.
За знаниями он и приехал. Привез некоторые списки с книг отца, и должен был до осени сделать списки с некоторых книг, хранившихся в доме отцова друга. Переписчиком он был хорошим, внимательным - копировать следовало все с наибольшей точностью, включая обманчиво случайные черточки по краям страниц, включая шов на пергаменте посреди текста. Чтобы не потерять случайно что-то, что ныне живущие не понимают, но их последователям, может быть, откроется - знание не просто старое, но древнее. Он сам горел желанием понять, узнать, раскрыть… Но сперва следовало скопировать.
Он трудился в библиотеке, в уголке, отведенном под скрипторий, и боролся с чарами текста, с чарами рисунка на странице, боролся и проигрывал - надо было выиграть, чтобы переписать, чтобы точно перенести изображение, и тогда со страниц списка для читающего тоже зазвучит музыка, и сложатся в ясные образы слова и…
Но он не справлялся. Книга была сильнее его, и какой-то частью разума он понимал, что пропадает, теряется, и еще немного - поле с черными маками примет и его, и будет он брести, путаясь в траве и забывая себя, до конца времен…
Ну, или пока кто-то не захлопнет книгу.
Но захлопывать книгу не понадобилось. Достаточно было того, что тонкая девичья рука протянулась через его плечо и коснулась страницы, и прядь волос скользнула по его щеке.
- Я бы побоялась читать эту книгу в одиночку. Но раз ты здесь… я обязательно этим воспользуюсь. Будем читать вместе.
Звали ее Мирэанда - для всех вне дома, и Анда - для тех, кто внутри. Были у нее и еще имена, она пообещала назвать их позже.. Дочь хозяина дома, и ей тоже было четырнадцать лет. Ходила где хотела и делала что хотела, а хотела она почти всегда только одного - знать. Знать как можно больше. В этом они сошлись… почти.
Потому что сам он теперь более любого знания хотел, чтобы она вечно сидела вот так, рядом с ним, ждала, пока он закончит страницу, склонялась вместе с ним над книгой щека к щеке, и чтобы еще волосы их перепутывались - его черные и ее огненно-рыжие.
Вдвоем опасность поддаться чарам и правда была меньше - ну, или потерявшему последний грош не следует бояться воров, Анда заняла его мысли - и, может быть, и душу.
Так он и сказал отцу, вернувшись домой. Вопреки ожиданиям, отец не улыбнулся снисходительно над рассказом о первой влюбленности - выслушал серьезно, и наконец одобрил:
- Вы не родственники, а старых линий, не связанных родством, осталось немного. Хорошо, что она тебе нравится.
На следующий год его снова отправили в гости к тому же старому, очень старому другу отца. И через год.
- Конечно, нас поженят, - сказала ему Анда, едва он заикнулся о… ну, о том что они не родственники, и она… В то лето она уже была для него почти всем. - Конечно. Я и раньше была не против - род нужно продолжить, и знания - передать. Но с тобой вместе мы сможем сделать так много, гораздо больше, чем просто сохранить знания и передать дальше нетронутыми.
Она понимала. Она действительно умела читать старые книги и свитки, отдаваться чарам и не теряться в них, нырять в неизмеримую тьму и глубину - и возвращаться с новым понятием, новым основанием для того, что ей хотелось сделать.
Прежде всего она захотела связать - нет, переплести - их души. “Мы будем чувствовать друг друга. Сможем общаться мыслями. Будем близки всегда, а не только тогда, когда кожа касается кожи. Я знаю, как это сделать. И я обязательно это сделаю. Ты же хочешь быть вместе со мной всегда?”
О, как он этого хотел.
Они сделали это в ночь накануне свадьбы. Она ушла еще днем - сделать приготовления. Так надо, сказала она. Он - ночью, при свете убывающей луны, как она велела. По дороге через поля, по тропинке в лес, и дальше - к малому лесному озеру.
Она уже ждала его в воде, обнаженная, темная на фоне еще более темной воды, которая ничего не отражала - ни луны, ни звезды, ни низких ветвей деревьев. Он разделся и спустился к ней, переступив по дороге что-то неживое, ненужное, какой-то куль тряпья, или, может, завернутое в рогожу человеческое тело. Присоединился к ней в воде, смочил лицо и волосы. Вода пахла чем-то - медью? Железом? Невозможным древним колдовством? Ему показалось, что на коже у него остается тонкая маслянистая пленка, но Анда нетерпеливо ударила ладонью по воде, окатила его брызгами, и ощущение прошло. Они соединились там, в слепой воде, под слепой луной, только они были зрячими и видели они только друг друга. Слышали только друг друга. Ощущали…
Никогда прежде он не знал ничего важнее, чем то, как бьется ее сердце - прямо рядом с его, нет - ее сердце было там же, где его собственное, они бились немного по-разному, он ясно мог различить, где чье, и это было хорошо, так хорошо… Он благодарил ее, не произнося ни слова, и получал в ответ ее благодарность - яркую, пылающую, как вал огня.
“Ты со мной. Ты - в этом - со мной. Я никогда не думала, что найду того, кто захочет быть со мной во всем. Я рада, что ты со мной”.
Так он узнал, как ей на самом деле было страшно и одиноко - до этой ночи.
“Ты больше не будешь одна”.
На следующее утро они вернулись домой, и там их назвали супругами согласно обычаям здешней страны. страны, о которой они теперь едва помнили, ошеломленные новыми ощущениями. И новым знанием. А главное - друг другом.
Первое время после свадьбы их не беспокоили - оставили в небольшом доме, в дальнем имении, как оставляют в покое всех молодоженов от века, если есть возможность. И это первое время длилось и длилось, тягучее, как мелодии за строками колдовских книг. Анда так много хотела знать - о нем, о себе, и он не оставлял ее в этом одну, и они погружались все глубже и глубже, разделяя не только ложе, не только мысли и чувства, но и сны.
Во снах были волки. Стаи огромных древних волков, бегущих по кроваво-алому вереску. Он знал, что больше таких волков не встретить, кроме как во сне - должно быть, их кровь действительно была необычной, и в ней было что-то, что-то… Ночью они бежали со стаей, волк и волчица, черный и рыжая, бежали и забывали себя, чтобы вспомнить, просыпаясь поутру, с первыми лучами солнца.
Сны говорили им о наследии. О наследнике. О долге. Великий волк ожидал их в конце алой вересковой пустоши, великий волк стоял преградой между ними и закатным небом. Безмолвно требовал. Они не противились. Волк был так прекрасен, что они не смогли бы противиться, даже если бы захотели.
К осени Анда узнала, как сделать то, что они хотят - они и великий волк.
Стаи волков кружили вокруг их дома в сумерках - одна сменяла другую, ни одна не оставалась надолго, но всегда оставался кто-то, всегда оставалось их непреклонное присутствие, их зов. Анда готовилась, он помогал ей - для чар пробуждения крови нужна была кровь, много крови, Анда не справилась бы одна.
Но ей и не нужно было справляться одной.
Ему легче было тайно покупать рабов и отвозить их в остатки старой башни вблизи курганов. Обездвиживать их, чтобы не сбежали. Лишать голоса, чтобы не звали на помощь. Ждать. Ждать. Ждать, пока Анда не даст знак.
Там, в этих самых развалинах на вершине невысокого холма, они с Андой и зачали своего первенца, своего великого волчонка.
Анда подала знак - сердце пропустило удар, потом зачастило - и он пробудил рабов, пробудил и развязал. Они думали, что он отпускает их - да, он так и делал, он отпускал их в сырую осеннюю ночь, в холмы, в курганы, по тропе, теряющейся в темноте. Он даже сказал им, что они теперь свободны. Бесчисленным стаям волков, ожидающим во тьме, свободная добыча была важнее - не всякая жертва поможет пробудить великого волка. Скоро ночь вокруг них наполнилась криками ужаса, предсмертными хрипами, запахом крови.
Круг крови, сказала Анда, сказала внутри его головы. Все как надо. Все как должно. Иди же ко мне.
Он и так был с ней, и все было как должно.
Когда родился их первенец, их сын, их великий волчонок, сперва трудно было понять, получилось ли все, как они хотели. Трудно было понять, получилось ли вообще что-нибудь. Ребенок как ребенок, скорее в отца, чем в маму пошел. Сосет молоко, пачкает пеленки. На всякий случай они пока не допускали до него слуг - никаких слуг, никакой кормилицы, только забота двух людей старого знания - так уж вышло, что они его родители, смешно, да? Смешно.
Все как у людей.
Вот - первый раз перевернулся на животик, вот - теперь может держать головку, вот…
О, как смеялась в ту ночь Анда!
Ночь полной луны - в заботах о младенце и друг о друге они перестали замечать фазы луны. Или только он перестал? Анда всегда замечала все.
И она первая заметила, как в очередную ночь полной луны глаза их ребенка, зачатого в круге крови, круге волков, засверкали золотом.
Анда смеялась, и он смеялся вместе с ней, и скалил зубы во сне древний волк.
Потом настал час и они услышали, как снаружи, далеко-далеко, волки взывают к луне на темных холмах. Сын заплакал, подумал он, подхватываясь с постели прежде жены - но нет. Малыш стоял на четвереньках в кроватке и тоненько пищал, не плакал - пел. Золото снова мерцало на дне его глаз.
Плакал он сам, беззвучно, бесслезно, плакала Анда - по свободному волчьему бегу во снах, по стае. по вереску, по холодному закату. Теперь эти сны будут приходить не к ним. Не стыдно плакать по такой потере. О, север, север, вересковое поле, ледяная пустошь, поле бескрайней охоты, воля и бег, почти полет, а там, вдали, должен быть замок, единственный замок... Не добраться, не добежать, это больше не для них, не этот путь. Разве что попробовать оторваться от земли и рискнуть - с облачной стаей плыть, плыть, нарушая ход времени, нарушая ход сна.
Не для них.
Но они оживили свое наследие. Выполнили долг. Это должно было утешать.
Смотри, все вокруг - одна старая книга, до краев полная древнего знания - пела ему кровь Анды, стучало ему сердце Анды. Травы переплетаются в поле - их можно читать так же, как вязь знаков на странице. Тени ветвей на стене - они говорят мне больше, чем пыльные свитки. Слушай, как поет ветер - если прислушаться как следует, можно погрузиться в его чары, попасть в старые времена, до Бегства, до Потопа, до Поражения. Пройти по землям истинного Севера, дойти до того самого - единственного - замка…
Если постараться, если подобрать нужные черты и знаки, если выстроить нужные круги, найти правильные жертвы - возможно все, любимый, слышишь, возможно все.
Он соглашался с ней - для Анды было возможно все. Сам он не был настолько в себе уверен. Он с детства привык знать, что должен сохранять все, данное ему в наследство. Но - едва ли более того.
А вот для Анды - кости ее, кровь ее знали это - не было ничего невозможного. И он обещал не оставить ее, на какую высоту ни захочет она подняться, в какие глубины - спуститься.
И все же настал день, когда она понемногу начала отдаляться от него.
Они и прежде иногда делали их связь слабее, чтобы не утомить друг друга постоянной близостью мыслей. Души сплетены - этого довольно, незачем постоянно знать все, что чувствует другой. Для размышлений, для великого делания уединение важнее важного.
Но даже когда они разделяли ощущения, он все равно знал, когда у Анды болит голова, или когда она хочет пить. А когда она забывала о еде - он всегда приносил ей поднос с закусками и заставлял поесть. К его родителям это пришло через годы семейной жизни, а к нему - сразу же, и это хорошо, можно не тратить время на подготовку, только на самое важное - например, принести Анде воды, когда она хочет пить.
Они по-прежнему работали вместе в библиотеке ее отца - он копировал книги, она читала - или не читала, а просто размышляла, обложившись томами и свитками, и пыльными выцветшими рисунками. Сердце ее по-прежнему билось рядом с его сердцем, но вот где теперь ее мысли, как далеко - он не знал. Мог догадываться - на рисунках было одно и то же лицо. На всех - одно, хотя рисовали его по-разному, узнать было можно. Белые - седые? - волосы, глаза немного больше человеческих - канон изображения.
Однажды Анда заметила, что он рассматривает рисунки.
- Те, кто рисовал эти портреты, никогда не видели его самого, - сказала она. - Они рисовали по описанию. Кроме, может быть, этого…
И она извлекла свиток из-под других свитков.
…Корона ошейником на горле. Цепи. Кровавые раны на месте глаз.
Определенно, кто-то из наших предков был Видящим, говорила Анда. Жаль, у меня этого дара нет.
Тогда он еще не догадался.
Она учила его видеть так, как видит она. Не просто доверяться ей, не просто быть на вторых ролях, не просто готовить нужное для ритуала или исследования, но читать в узоре облаков, и теней, и царапин на стене, читать и превращать все прочитанное в обрамление чар, в формы для ритуала, в помощь для быстрого и точного волшебства.
Она учила его знать так, как знает она. Знать, на сколько именно хватит собственных сил и в какой момент надо добрать еще - от горения костра или от чужой жизни. в какой момент и сколько именно.
Он записывал все, что мог записать. Книга росла - новая книга о старом знании, так говорил он о своих страницах, заполненных скорописной вязью. Добавить новую книгу к собранию знаний - что могло быть лучше, он всегда мечтал об этом, сумей он написать книгу - ему было бы довольно. Анда же смотрела в небо - нет, за пределы неба - и не видела того, что хотела видеть. Впервые в жизни нашла она нечто, что не могла преодолеть, это мучило ее.
Чего ты хочешь, спрашивал он ее безмолвно.
Знать. Я хочу знать.
Тогда они стали искать, нельзя ли сделать ее Видящей - хотя бы на время, если уж нет дара. В ход пошли отвары и настои трав, расширяющих восприятие, и другие - наоборот, ограничивающие сознание, превращающие его в иглу, в спицу, острую и раскаленную, готовую пронзить пространство и время… Но все время чего-то словно бы не хватало, и в старых книгах нельзя было найти подсказки - в старые времена, видимо, никто не решал подобную задачу.
Они первые, должно быть.
И они не могли ее решить.
Видящей нужно родиться.
Видящей нужно просто быть.
Предел, предел, безмолвно говорила Анда, мечась по дому, невыносимо, не могу, не…
Предел, грань мира, за которой ничего, за которой тьма, за которой тот, до кого не дозваться, не докричаться, если ты не родилась Видящей, если ты не знала его прежде. Предел, тюрьма, издевательство над волей, над умением, над всеми старыми книгами, над всем новым знанием, которое они постигали вдвоем. Предел, тюрьма.
Нужно вырваться на свободу.
Потом однажды он проснулся в непривычной тишине, почти полной - сын тихо посапывал в кроватке, сердце привычно стучало, его сердце и сердце Анды, как всегда - но не более того. Он позвал - Анда, любовь моя - и не получил ответа ни вслух, ни в мыслях.
В доме Анды не было тоже.
Сперва он ждал.
Потом ждал еще немного.
Ей просто нужно подумать в тишине, побыть одной, найти верный способ.
Побыть одной - какая высокая цена. Всю жизнь Анда страдала от того, что была одна, что была заключена в рамках своего тела и разума, как узник в одиночной камере. Он обещал ей, что этого не будет больше. И вот - он не знает, как ее найти, как вернуть ее ощущение в собственном разуме, ее голос в своем сознании.
Стало быть, пора было отправляться на поиски.
Сына пришлось доверить другим людям - так думал он теперь о родственника, об отце и матери Анды. Как будто по-настоящему существовали только они сами - Анда, он, и их ребенок. Надо было родить еще ребенка. Может, была бы девочка, Может, ее удалось бы сделать видящей, и сердце Анды успокоилось бы - не она сама, но ее дочь, ее продолжение достигнет желаемого. Или не успокоилось бы - есть жажда, которую не утолить.
Знаки ничего не говорили. Тени молчали, облака не подсказывали ничего, гадание по внутренностям животных - до сей поры безотказный способ - не давало результата, словно с исчезновением Анды вся ее наука рассеялась как дым, словно без нее он не обладал способностью читать мир, как книгу. Утратив Анду, он утратит все, это он понимал ясно. Что же, можно было просто ехать верхом от селения к селению в поисках ее следов. Высокая, стройная, белокожая рыжая женщина - никто не видел такую, не встречал, была ли она вообще? Чем дальше он удалялся от дома, тем больше ему казалось, что он преследует призрак. Что сама жизнь его за несколько последних лет призрачна, нереальна, что он сам тает, исчезает…
Спускаясь по горной дороге к приморскому городу, построенному людьми, пришедшими из-за моря, он внезапно обрел способность читать. Очертания улиц, блеск металлических крыш, рисунок волн вдалеке - все говорило, нет, кричало ему - она здесь! И весь путь до городских ворот он проверял и перепроверял все, что мог прочитать - здесь, здесь! Но было что-то еще, мир говорил ему. что тут написано что-то еще.
Да, она была здесь. Она жила здесь некоторое время, и она оставила свой отпечаток на всем городе - как это было возможно? Но вот, она сделала и это стало возможно. Весь город теперь оформился вокруг нее, дома смотрели и улицы изгибались так же, как всегда - но и как будто от момента постройки они были покорны ее воле. Весь город превратился в один огромный знак. Кое-где она дописывала его призванными тенями, где-то просто краской. Местами - кровью.
- Ведьма, ведьма. Казнь за человеческие жертвоприношения. Костер. Нариэль, назвалась она, - так говорил ему приморский город голосами своих людей.
“У меня есть и другие имена, однажды я назову их тебе”. Анда так и не назвала эти свои другие имена. Не нашла времени? Не сочла нужным? Имена были лишними в том, что связывало их? Ну, этим людям она назвала хоть одно.
Следом за людьми он пришел на площадь - да, там готовили костер, да, там собирались казнить преступницу. Толпа на площади росла и росла, и когда Анду, нет, Нариэль вывели на свет, провели к столбу, привязали ее - толпа все еще росла, словно на площади непременно должны были собраться все горожане.
Он приготовил знаки - остановить охрану, задержать воинов, спасти ее - но, впервые за долгое время, время, которое ушло на поиски, услышал ее слова в своем разуме.
“Не мешай мне. Я нашла…”
Он немо осматривался - нашла что? Способ стать Видящей? Стать Видящей, сгорая на костре, в последние мгновения жизни, чтобы увидеть что? Зачем? Нет, это не могло быть так просто.
И он увидел, он прочитал все вокруг, наконец. Прочитал, когда оглашали приговор, когда слушал, как в толпе Анду, нет, теперь она Нариэль, называют безумной.
Да, может быть, она и стала безумна в своем стремлении превзойти собственный предел. Но она не была самоубийцей. Как и он сам.
Убийцей - другое дело.
Она подготовила весь город, каждую улицу, каждый дом, каждый камень в нем - все стало основой для ритуала, ловушкой, формой будущего круга крови. Он и подумать не мог, что такое возможно. Но для Анды не было невозможного.
В какой же момент ловушка захлопнется, и ритуал сработает?
Ее сердце билось ровно, и дыхание не сбивалось. Она ждала, он ждал вместе с ней, более не отделенный от нее безмолвием - снова едины, снова чувствуют друг друга полностью.
“Зачем же ты сразу не взяла меня с собой?”
“Мне нужно было подумать. Ах, да - ты не из этого города, ты не попадешь в круг крови, не бойся”.
Если бы его смерть понадобилась ей, чтобы утолить желание, наполнить бездонный колодец жажды знания - он пожертвовал бы собой, не задумываясь. Но ей нужна его жизнь, а не смерть. Ей важно быть не одной - даже сейчас, в этом деле, когда он мог только стоять и смотреть.
И когда факел поднесли, чтобы зажечь костер, она воззвала.
Потом он не сумел даже вспомнить, воззвала она к Тьме или просто выкрикнула имя того, которого так сильно хотела увидеть и все никак не могла.
Она воззвала, и мир вокруг него раскололся.
В одних осколках остались город, площадь, люди, даже он сам, даже она, там, у столба посреди площади, и факел еще не поджег костер. В других - нет, в другом осколке, одном, самом большом…
Он гнал коня на север, домой. Приморский город остался далеко позади - город, площадь, сгоревшее тело на площади.
“Все они называют себя Нариэль, как сговорились”.
Он не ощущал ни горя, ни печали, ни страха, ни злобы - никаких чувств. Онемение окутало его разум, его душу, и он холодно думал, что это очень кстати. Он может просто спешить домой. Его место там. Он восстановит старую башню из развалин на холме, поселится в ней, расшифрует свои записи и напишет наконец книгу - новую книгу о старом знании. Он будет подниматься на вершину башни и смотреть на север. Может быть, даже будет видеть вересковые поля из времен, которых больше нет - глазами не души, но разума. Будет слушать песню волков. Придет время - с волками будет петь и его сын. Придет время - его сын поведет волков, великую стаю.
Золото рассвета, огонь заката, серебро луны - все это для него, для его долгой одинокой жизни там, в холмах. Очень просто.
Все так просто, гораздо проще, чем кажется.
Она воззвала - и тот, к кому она воззвала, просто ответил.
Не понадобился ни ритуал, ни город, каждый камень в котором она склонила к своей воле, ни круг крови невеж-горожан, которые даже представить не могли, что с их жизнью возможно сделать такое… да еще и не такое. Теперь и не представят. Ничего этого было не нужно.
То есть подготовка, возможно, все же была необходима, все так же холодно, рационально думал он. Еще он думал, что пора перестать подгонять коня, это лишнее - спешить больше некуда. Теперь всю жизнь ему больше некуда спешить.
Вся подготовка, возможно, все же была необходима - чтобы настроить саму Анду, нацелить ее, как стрелу, чтобы ее зов достиг цели, чтобы…
Зов достиг цели. На самом деле он всегда достигает цели, он понял это в тот миг, когда мир вокруг него разошелся, как ветхая ткань, развалился на осколки. На самом деле - вокруг Анды, но он переплетен с ней душа к душе, он ощущал все то же, что и она сама. Там, за ветхой тканью мира, был тот, кого она так хотела видеть - в короне, ставшей ошейником, в цепях, с кровавыми ранами на месте глаз.
Если бы она просто хотела его видеть, Анда, Анда, неукротимое сердце. Она, как всегда, хотела знать. Как хотела знать все вокруг, до самой недостижимой глубины.
Он не отказал ей.
Он даже, кажется, любил ее в этот миг, как любил весь мир от начала времен. Он даже, кажется, любил и его, мужа Анды, невольного наблюдателя.
Ах, Анда, Анда.
Люди не были ей настолько важны, ни один человек, даже ее возлюбленный не был ей настолько важен, чтобы полностью познать все его существо. Иначе она остановилась бы в своем поиске давным-давно, иначе само знание ее остановило бы. Невозможно полностью вместить в себя другого - пусть он даже всего лишь человек. Тот же, к кому она воззвала, все же был стихия мира.
Если бы она хотела всего лишь увидеть его - она бы выжила. Что костер, было кому и чему ее спасти. Если бы она хотела любить того, Возлюбившего Мир - она в тот же миг стала бы свободна.
Но она хотела знать. Она направила на это всю свою силу, всю свою волю.
Знание накрыло ее, как лавина. Его, душу, переплетенную с ней, спасло только то, что она умерла мгновенно.
Теперь он ехал домой. Вместе с Андой умерло все, что давало ему ощущать себя живым. Утратив Анду, он утратил все. Остались только всякие мелочи - умение читать мир, как книгу; умение не тонуть в чарах старых книг и умение творить чары. Ах да, самое первое его умение - ремесло переписчика книг тоже осталось с ним. Может быть оно еще пригодится.
Когда костер разожгли, она уже не была жива. На площади приморского города горело ее мертвое тело. Правосудие людей-из-за-моря осуществилось - или они так думают. Пусть думают.
Надо будет им отомстить, холодно решил он. Потом. Неважно, когда. Однажды он вернется в этот город и напомнит его камням, для чего они теперь существуют. Может быть, понадобятся еще жертвоприношения - одно, два, сотня. Утомительно, но это его долг.
Домой он зашел ненадолго - забрать немного вещей и самые нужные книги. Сын потянулся к нему, делая неуверенные шаги, неловко переступая ножками, упал, но не заплакал. Он едва заметил все это, занятый своими новыми, холодными мыслями.
Холм на границе курганья. Развалины башни. Если нужно воздвигнуть камень на камень, делай вот что…
“Я был переплетен с Андой, душа моя была переплетена с ее душой, что с моей душой сейчас, с чем переплетена она теперь, что ей так холодно, что отныне мне остается лишь онемение всех чувств. Анды больше нет, на ее месте пустота, думал он, я переплетен с пустотой. На север, мне надо на север, лететь над вересковыми полями, над горами, над снегом…”
Сын смотрел ему вслед, и глаза ребенка блестели темным золотом в тени.