Work Text:
Джин не скрывает, где живёт, хотя добраться туда нелегко. После вторжения он разбивает лагерь на дальней окраине земель Адачи. Госпожа Масако открыто, наперекор дяде Дзито и материковому сёгуну, помогает ему выживать. Кашиндан Адачи закрывает глаза на его присутствие, а люди вспоминают Призрака с любовью; он живет лучше, чем во время нашествия, вероятно, лучше, чем большая часть крестьян. Монголы жгли деревни и поля, и еды было мало. Не вырежи они столько народу, за зиму многие умерли бы от голода.
Джин старается помогать: жертвует излишки дичи Золотому Храму для перераспределения, помогает войску Адачи в стычках с бандитами. В середине весны, когда странствующие торговцы сообщают, что снег на севере растаял, доходят и слухи о том, что госпожа Масако посетит замок Шимура.
Когда Джин заявляется в поместье клана Адачи, госпожа Масако не выглядит удивлённой. Она поднимает взгляд от пиалы, повелительно изгибает бровь, и Джин смиренно приближается и сгибается в поклоне.
— Здравствуй, Джин, — говорит она, наполняя для него вторую пиалу. Он садится ровно, принимает чай обеими руками, вдыхает горячий пар. Хороший красный чай. Впрочем, глава клана Адачи не будет пить помои. Джин пьёт медленно, смакуя. — Полагаю, до тебя дошли слухи, что меня вызывают.
— Так тебя вызывают? — Джин моргает. — Я слышал лишь, что ты собираешься в замок Шимура.
— С чего бы ещё мне туда отправляться? — Госпожа Масако хмурится. — Земли Адачи всё ещё требуют присмотра. Твой дядя нынче окружён людьми с материка, и большинство из них не желает видеть во главе одного из немногих оставшихся на Цущиме кланов женщину низкого происхождения. Я войду в этот замок без подготовки и, вероятно, не покину его главой клана Адачи.
Джин со звоном опускает пиалу на стол.
— Неужели всё настолько плохо? — Он обустраивал хижину и охотился за остатками монголов, но наверняка услышал бы, если бы политики с материка вмешивались в дела Адачи до такой степени. — Мой дядя уважает тебя. Он бы это не одобрил.
Госпожа Масако хмыкает, скривив губы.
— Дзито обязаны подчиняться воле сёгуна. Силы Шимуры и Сакаи понесли самые большие потери во время нашествия. Глава Шимура ради поддержания порядка на своих землях сильно полагается на материковые кланы. Это делает его положение... шатким.
— Я понимаю. — Джин и не представлял, что всё так плохо. Это знание только укрепляет его в принятом решении. — Когда ты уедешь, я отправлюсь с тобой.
Госпожа Масако отпивает ещё чаю и смеётся над выражением его лица.
— Я знала, что ты это скажешь, как только ты появился. Только будь осторожен. Адачи не смогут тебе помочь, если тебя поймают в замке Шимура.
Джин согласно кланяется. Госпожа Масако кивает, обозначая конец разговора, и дальше они сидят в молчании, пока не кончается чай.
— Тебе что-нибудь нужно? — спрашивает Джин, поднимаясь. Госпожа Масако редко просит его о помощи, но иногда есть поручения, которые Призраку подойдут больше, чем войску Адачи.
Но госпожа Масако качает головой.
— Я отправляюсь через два дня. Ты можешь выбрать — ехать вместе с нами, но под чужой личиной, или следовать за нами как есть, но в одиночку.
— Мне безопаснее оставаться вне поля зрения.
— Замечательно. Безопасного путешествия, Джин.
— Безопасного путешествия, — эхом повторяет Джин. Он идёт к выходу из поместья, не прячась в тени и отвечая на приветствия встречных людей. Возможно, он нескоро сможет снова ходить так же открыто.
*
От владений клана Адачи до замка Шимура — три дня пешком. Казе движется куда быстрее, чем пеший кашиндан, и рано утром третьего дня отделяется от людей Адачи, чтобы поискать среди холмов место для лагеря. В итоге выбирает густую рощу в стороне от дороги. До Хаяши и горячего источника пара часов верхом, и это немного рискованно: горячий источник — тот самый, где он в юности бывал с дядей, а на реке, судя по дымящим у горизонта трубам, — многолюдный посёлок… Но пока он остаётся начеку, это не страшно.
Он урывает днём несколько часов сна и ночью пробирается в замок. Расписание стражи лишь немного отличается от памятного — не так уж много способов целесообразно распределить людей по укреплениям. Пару дыр в системе безопасности залатали, и Джин рад, что глава Шимура прислушался к его совету. Он опасался, что после поединка дядя отринет всё, чего он касался.
Почти сразу он понимает, что опасался зря. С болезненным любопытством проверяет бывшую свою комнату, гадая, что там теперь. К своему удивлению, он находит её точно такой же, какой помнит: стену украшает его жёлтое детское кимоно, на полу — скатанный футон, на котором стопкой сложены постельные принадлежности. В центре стола — оплывшая до середины свеча, будто кто-то постоянно приходит её жечь.
Боги. Джина пронзает острая боль, будто в сердце всадили нож. Это же... Это храм, подобный тем, что создают для умерших.
Он ускоряется, продвигаясь всё выше, пока не добирается до дядиной спальни. Проходит мимо и, прислушавшись, нет ли кого за соседней дверью, ныряет туда. И только потом, выбравшись в окно, направляется в спальню. В этому времени господин Шимура давно в постели, и Джин некоторое время наблюдает, как он дышит во сне, прежде чем любопытство пересиливает. Для чего сюда вызвали госпожу Масако? Насколько Джин может судить, людей в замке сейчас слишком много — совсем как было раньше в дни, когда кланы собирались на турниры и фестивали. Может, получится узнать, что происходит, из оставленных на столе свитков?
Глава Шимура не шевелится, когда Джин открывает дверь и выскальзывает в коридор. Главный кабинет, который служит также залом для аудиенций, пуст и тёмен, охранники патрулируют коридоры, не заглядывая в комнаты. Джин не осмеливается зажечь фонарь — тот слишком яркий, а бумага на сёдзи недостаточно плотная. Вместо этого он прячет свечу в ладони, насколько возможно прикрывая огонёк всем телом.
На столе лежит драгоценный свиток — тёмно-синяя основы, красная вышивка. Кисточки — фиолетовые: указ сёгуна. Если он затрагивает всю Цущиму, это достойный повод собрать кланы.
Джин читает медленно, прикрыв один глаз, чтобы сохранить ночное зрение, и осторожно наклонив свечу, чтобы не закапать свиток воском. Дочитав, опускается на корточки и гасит пламя выдохом.
Помилование.
Помилование для него. В частности — за доблесть, проявленную во имя защиты народа от вторжения. О том, что ранее за это же его объявили предателем, ни слова. Очередные выкрутасы материковой политики.
В груди поднимается надежда — как пузырьки в кастрюле закипающей воды. Этот свиток не подтверждает, что глава Шимура ему благоволит, но если Джин сможет хотя бы поговорить с дядей, не устраивая нового поединка — без висящей над головой угрозы смерти, — возможно, они смогут помириться. Возможно, однажды он открыто встанет рядом с человеком, которого любит больше всего на свете, а не будет высматривать его в неверном лунном свете.
Он складывает руки на животе и клонится вперёд до тех пор, пока плечи не вклиниваются между коленями, а голова не свешивается вперед. Только теперь, увидев иную возможность, он осознает, насколько мрачным видел своё будущее: влачить жалкую жизнь на задворках мира, едва соприкасаясь с людьми, навсегда отделённым от свободы разорванными — в попытках следовать зову сердца — узами долга.
Ему нужно поговорить с госпожой Масако.
*
Четыре дня спустя Джин подъезжает к воротам замка Шимура, в руке у него — указ о помиловании. Смутно знакомый охранник — Джин точно видел этого человека раньше, хотя, скорее всего, никогда с ним не разговаривал, — смотрит Джину в лицо второй раз, потом снова — пока Джин зачитывает свиток. И нетвёрдым голосом посылает к Дзито гонца: доложить, что прибыл Сакаи Джин.
Джина проводят в главный двор. Госпожа Масако выглядит так, будто оделась для дружеского поединка — простая юката, меч у бедра.
— Ну вот ты и здесь, — говорит она, глядя на свиток, который Джин так и держит в руке. — Хорошо. Иди, избавь своего дядю от страданий, чтобы я наконец могла покинуть это место.
Джин, который только вчера вечером беседовал с ней, чтобы оценить, насколько безопасно ему появляться в замке, кланяется, никак не выдавая чувств.
— Будет исполнено, Масако-доно.
Глава Шимура выглядит уставшим. Именно так думает Джин, едва тот выходит из тени замковой стены. Яркое утреннее солнце сияет в серебре волос и бороды, безжалостно подчёркивает мешки под глазами и морщины у рта. Он чуть прихрамывает. Раны, полученные в поединке, до сих пор не зажили?
— Дядюшка! — Джин шагает вперёд, не успев задуматься. Несмотря на помилование сёгуна, глава Шимура всё ещё не вернул Сакаи Дзину право называться его племянником. Возможно, глава Шимура предпочтёт и дальше не признавать, что они семья.
— Джин, — говорит глава Шимура. Его голос дрожит: совсем чуть-чуть, но Джину хватает. Невидимые лозы сжимают горло, глаза жжёт. Джин пытается сморгнуть это ощущение.
— Глава Шимура, — исправляется Джин, опустившись на колени, и протягивает свиток с помилованием. — Этот ничтожный подчиняется суду.
— Да. — Глава Шимура достаёт оригинальный свиток и разворачивает, чтобы всем наблюдающим были видны цвета и выделка. Прочищает горло…
— Приказом Шиккен Ходжо Ёшитоки и властью сёгуната самураю, известному как Сакаи Дзин, прощаются все преступления, в которых его обвинили во время монгольского вторжения в Цущиму. Оный самурай восстановлен в должности главы клана Сакаи со всеми положенными должности привилегиями и обязанностями. Пусть это будет записано как закон и соблюдается повсеместно.
Присутствующие во дворе свидетели кланяются. Глава Шимура сворачивает свиток сёгуна и делает шаг вперёд, и у Джина замирает сердце. Он дышит медленно и глубоко, когда глава Шимура подхватывает его под руку, заставляя подняться.
— Идём.
Джин следует за ним в личную комнату за кабинетом, с каменными стенами и деревянной дверью, и хранит молчание, пока глава Шимура не отпускает охрану и они не остаются наедине.
— Я…
Чай, благовония — и сильные жилистые руки под серо-жёлтым косодэ. Джин жадно отвечает на объятие, вжимаясь пылающим лицом дяде в плечо. Когда он со всхлипом отстраняется, у обоих красные глаза и мокрые пятна на одежде.
— Я не ожидаю, что ты восстановишь меня в роли наследника, — хрипло говорит Джин. Первый заготовленный вопрос — впустит ли глава Шимура его снова в свою жизнь — после объятий кажется излишним.
Глава Шимура качает головой.
— Посмотрим. Я слишком стар, чтобы снова жениться.
Джин не считает, что дядя стар, но не хочет спорить.
— Я знаю, что опозорил тебя. — Он опускает глаза и смотрит в пол. — Я прошу прощения.
Глава Шимура кладёт ему на щёку ладонь, всю в мозолях от меча, понуждая поднять лицо, стирает большим пальцем влагу под глазом.
— Ты просишь прощения, но сделал бы это снова, ведь так? — Но едва Джин открывает рот, он качает головой. — Не надо отвечать. Ты прав, останься ты верен пути самурая, вероятно, уберёг бы нас от пары лишних ран. Но не менее вероятно, что тогда погибло бы гораздо больше людей. В конце концов, большая часть тех, кто тебе дорог, всё ещё живы… это достижение, которое я не могу не признать.
Глава Шимура опускает руку.
— В тот день я мог убить своё сердце, — тихо говорит он. — Как бы я ни корил тебя за то, что ты пожертвовал честью, я не могу винить тебя в том, что ты не последовал моему примеру.
Джин ловит его запястье и подносит к губам. Кожа главы Шимуры тёплая, под пальцами сильно бьётся пульс. Внизу живота появляется опасно будоражащее ощущение, но Джин игнорирует его и опускается на колено.
— Я никогда не смогу убить тебя.
— Да, — вздыхает глава Шимура. — Я знаю.
Высвободив руку, он жестом предлагает Джину подняться.
— Твои комнаты готовы. Ты можешь вернуться когда угодно.
Джин кланяется.
— Завтра же отправлюсь собирать вещи.
*
Спустя неделю Джин ощущает беспокойство. Он привык бродить по острову, помогая сельским жителям, под настроение исследовать тайные места — оставаться в стенах замка, где почти нечем заняться, ему утомительно. А глава Шимура слишком занят, чтобы проводить много времени вместе: после того как кланы наконец разъехались, он погрузился в вопросы снабжения и управления островом.
Поездка не повредит, думает Джин. До вторжения он нередко выбирался из дома, чтобы посетить деревню Оми или потренироваться в Нобу. Вот и теперь он отправляет записку, предупреждая дядю о своём отъезде, седлает Казе и выезжает через главные ворота. Погода прекрасна: солнечный, но не жаркий день, лёгкий ветерок мелодично шелестит высокой травой. Казе тоже рад прогулке; Джин отпускает поводья — и земля проносится под копытами, когда они пускаются галопом к близлежащим предгорьям.
Скачка заканчивается у озера. Джин отпускает Казе пить и пастись, а сам устраивается под деревом и смотрит, как колеблется отражение плывущих в небе облаков, как рябь преследует их, пока они движутся от одного берега до другого. И как в любой свободный миг, мысли Джина неизбежно обращаются к главе Шимуре.
Они уже не те, какими были когда-то. Нет, скорее уж Джин — совсем не тот, кем некогда был. Попытка вернуться к жизни главы клана Сакаи и наследника Дзито подобна попытке чинить треснувший клинок: непомерно сложно, если не перековывать целиком заново. Его отношения с дядей — такие же. Лёгкость, с которой они друг другу доверяли, поклонение Джина, отцовская привязанность главы Шимуры — всё это сломано. Им придётся строить из осколков этой связи нечто совершенно новое, но Джин совершенно не знает, как подступиться, потому что осколки ещё слишком остры.
Что-то падает в траву у его колена. Ягода. Он смотрит вверх. В ветвях над ним зеленогрудый голубь склоняет голову набок и озадаченно курлыкает, прежде чем ухватить клювом следующую ягоду.
— А… — выдыхает Джин. Птица не пугается его голоса. — Потревожил тебя?
Птица перепрыгивает поближе, крутит головой, глядя на него то так, то эдак. Ягода с клюве покачивается. Джин тихо курлычет сам, подражая голубю, и тот опускается ниже, усаживается на ветку чуть дальше, чем на расстоянии вытянутой руки, и приступает к еде. Пожалуй, это уже можно считать разрешением.
Джин медленно тянется за флейтой.
Мелодия, которая у него выходит, лишь грубая пародия на песню, подслушанную у матери во время её редких прогулок во дворе — в дни, когда болезнь ненадолго отступала. Быстрые трели, перемежаются тягучими низкими жалобами: смутный траур, тоска по чему-то недостижимому, навсегда ускользнувшему. У его матери это были здоровье и жизнь. У самого Джина…
Он не знает. Может, уверенность. До вторжения он никогда не сомневался в том, что дядя — человек чести, и глава Хоринобу — тоже; и в том, что, если сам будет следовать их примеру, то тоже ступит на путь чести. Теперь он знает, что честь может быть и твёрдой сталью, и тончайшей иллюзией; что ради надежды и любви он отбросит принципы, которые почитал всю жизнь. Спасти жителей Цущимы было правильно. Спасти дядю ему просто хотелось.
Когда песня заканчивается, ему становится легче. Ничего не решено, но время, проведенное наедине с собой, и ожившие воспоминания о матери отчасти унимают пробирающий до костей страх. Теперь Джина меньше тревожат трудности, связанные с возвращением титула главы Сакаи. Титул давит и сковывает, как старое кимоно, которое стало мало в плечах. Но решение не в том, чтобы вернуть себе прежнее тело, а в том, чтобы перешить одежду по росту и стати.
То же решение верно и для отношений с главой Шимурой. Время течёт только в одну сторону. Им придётся строить отношения заново, а не подстраиваться под давно устаревшие роли.
— Эй! — возмущается Джин, вздрогнув, когда голубь запрыгивает ему на плечо и клюёт в ухо, выдергивая из мыслей. От внезапного движения голубь улетает. Джин какое-то время смотрит ему вслед, затем со смехом качает головой.
Он кладёт позабытую ягоду в карман и возвращается в замок с лёгким сердцем, подгоняемый попутным ветром.
За ужином с главой Шимурой (всего вторым после возвращения Джина, поскольку глава Шимура чрезвычайно занят делами) они говорят о пустяках.
— Сегодня выезжал покататься, — вспоминает Джин. Глава Шимура кивает, ожидая продолжения. — Птицы всё ещё непуганные. Вот, голубь поделился.
Он достаёт ягоду и кладёт на стол. Глава Шимура поднимает брови.
— Ты всё так же легко общаешься с животными. Заворожил птицу песней?
— Моя мама тоже так делала?
— М-м… — Глава Шимура кивает, его взгляд скользит мимо Джина, устремляясь в неведомые дали. — То, что она делала… было за пределами человеческих умений. Однажды, когда мы были детьми, мы убежали от охраны в лес в поисках приключений.
Джин недостаточно хорошо скрывает удивление, чтобы глава Шимура не заметил.
— Да, я тоже когда-то был глупым мальчишкой. — Его губы кривятся. — Чиёко нравилось всюду за мной ходить, хотя воле родителей она противилась редко. Из нас двоих непослушным был я. В тот день я задумал пойти в лес охотиться, чтобы всем показать, какой я сильный; Чиёко отводилась роль впечатлённой аудиторией.
Глава Шимура дважды касается палочками края миски, будто подчёркивая слова тихим стуком.
— В итоге она спасла нас обоих. Я наткнулся на лёжку кабанихи. Та бы убила меня, защищая поросят, но Чиёко влезла на дерево и заиграла на флейте, и кабаниха была настолько очарована музыкой, что я успел убежать. После этого я стал гораздо серьёзнее относиться к своим обязанностям.
— Сколько тебе тогда было?
— Кажется, восемь.
Каким же юным он был, когда осознал, насколько хрупкой может быть жизнь и как легко самому навлечь на себя угрозу неосторожными действиями. Джин усвоил этот урок только в четырнадцать, на острове Ики, где его клинок испятнала кровь, а на плечи давил непомерным грузом родовой доспех. Сакаи Казумаса вбил в него это знание битвами, словами и наследием Мясника, которое всё никак не умирало, несмотря на противостоящую ему новую легенду о Призраке.
Возможно, достаточно юным, чтобы это происшествие закалило его так же, как смерть отца закалила Джина.
Внезапно Джину становится любопытно, почему дядя никогда раньше не рассказывал эту историю. Это урок, замаскированный под обмен воспоминаниями? Сильно завуалированное порицание? Дядя снова пытается убедить его, что кодекс самурая — единственный способ искупить вину?
Или это попытка поделиться опытом, позволить Джину понять, почему глава Шимура стал таким, каким стал?
Он решает вести себя так, будто верно последнее.
— Птица появилась случайно. Но я как-то приманил оленя, играя в лесу.
— Ты унаследовал талант своей матери. Мне всегда нравилось слушать, как ты играешь.
Джин давно не зелёный юнец, но его щёки заливает жар. Глава Шимура будто не замечает его смущения. Он аккуратно кладёт палочки рядом с миской и наливает им обоим чаю, отмахиваясь от попытки Джина помочь. В уединении их покоев он никогда не настаивал на точном следовании этикету и не требовал от Джина традиционных жестов уважения младшего к старшему. Тем сильнее Джин старался блюсти эти правила.
— Если у тебя найдётся время, я сыграю тебе, — предлагает он неуверенно. Раньше это было привычной частью жизни: Джин играл или тренировался, а глава Шимура писал стихи или просто пил чай в саду, отдыхая после долгого дня.
— Мне будет в радость, — соглашается глава Шимура. — И давай завтра покатаемся.
Джин склоняет голову, пряча улыбку.
*
У дяди новый конь. Джин одобрительно оглядывает крупного чёрного жеребца, оценивая силу, заключённую в стати и бочкообразной груди, походку и темперамент. Глава Шимура поглаживает округлый изгиб морды, похлопывает коня по шее, прежде чем оседлать. Джин взлетает в седло Казе.
Они удаляются от замка тем же путём, что и Джин вчера, но вскоре сворачивают с главной дороги на знакомую оленью тропу. Она ведёт на юг через лесистые предгорья к небольшому горячему источнику на вершине холма, откуда открывается прекрасный вид на серо-зелёные луга и замок вдалеке. Ещё одна старая привычка, которую они нередко делили на двоих до вторжения.
Мучимый чувством вины, Джин хранил ощущение мокрых волос главы Шимуры, колеблющихся в прозрачной воде исходящего паром источника и вьющихся вокруг его пальцев, глубоко в сердце с тех пор, как начал смотреть на дядю с вниманием, слишком пристальным и сильным, чтобы и дальше путать его с родственными чувствами.
— Всё так же любишь онсены, а?
— В этом я не сильно изменился, — сухо отвечает Джин. Глава Шимура смеётся. — Хотите, чтобы я?..
На самом деле он спрашивает о другом. По прежнему ли глава Шимура доверяет Джину достаточно, чтобы мыться вместе с ним?
Глава Шимура болезненно охает, тяжело приземляясь в седло после того, как его конь перепрыгивает большую ветку. Он ранен? Джин до сих пор не спросил, и после воссоединения не замечал, чтобы глава Шимура хромал. Что ж, скоро он узнает. Человек мало что может скрыть во время купания.
Они спешиваются в тени леса; поднимающийся над онсеном пар клубится прозрачной дымкой чуть дальше. Глава Шимура достает из своих седельных сумок несколько закусок.
— Мочи? — радостно удивляется Джин, когда глава Шимура разворачивает угощение. — И когда только повара успели их приготовить?!
— Сегодня утром, — говорит глава Шимура. От вида того, как Джин выуживает из небольшого короба мочи и впивается в него зубами, из уголков его рта и глаз уходит ставшее привычным напряжение. — Я смотрю, ты всё такой же сладкоежка.
— М-м, — согласно мычит Джин, не переставая жевать. Мочи восхитительный: свежий и упругий, приятный на зубах, с красной фасолью внутри. Глава Шимура тоже берёт себе один, с чёрной начинкой. Кунжутная паста. — Спасибо, дядюшка.
Глава Шимура улыбается ему, и Джин завороженно замирает, глядя, как тот протягивает руку, чтобы коснуться большим пальцем уголка его рта. Джин рефлекторно облизывается, и на языке оседают соль и мука. Затем приходит осознание, и у него вспыхивают уши. Он так и сидит, застыв, пока глава Шимура отстраняется, стряхивая с пальца след белой пудры.
— Выпей немного воды, прежде чем играть на флейте, — мягко говорит он, как будто это не из-за него вся кровь в теле Джина в безумном порыве устремилась к щекам и паху.
Всё ещё пребывая в немом ступоре, Джин кивает.
*
Музыка не привлекает к ним никакой живности, хотя рядом в кустах раздалось резкое рычание лисы после того, как хриплые ноты затихли на ветру.
Они поднимаются к горячему источнику. Раздеваются, оставляя одежду на нижних ветвях деревьев, и босиком входят по шершавым камням в воду. Джин пристально смотрит на воспаленный ярко-розовый шрам, образующий длинную уродливую складку на боку главы Шимуры.
— Это?..
— Ничего серьёзного, — отмахивается глава Шимура, но Джин видит, как он оберегает рану, когда погружается в онсэн. Вина за хромоту, которую заметил Джин, когда принёс в замок помилование, полностью его. Глава Шимура вздыхает, поняв, что Джин так легко не сдастся. — Целители уверяют, что к концу лета я полностью поправлюсь. Не волнуйся.
— Как я могу не волноваться, дядюшка, если это я оставил тебе этот шрам.
— И у тебя есть шрамы от моего клинка, — глава Шимура проводит по бледной линии, тянущейся по плечу Джина, и по её отражению на противоположном бедре. — Так?
— Так, — вода горячая, но Джин дрожит.
— Тогда мы квиты.
Они так близко, понимает Джин. Пар золотит их обоих тонким блеском влаги, их волосы становятся мокрыми от пота. Джин видит более светлые полосы в глазах главы Шимуры, медово-золотые прожилки, пробивающиеся сквозь тёмно-коричневый цвет состаренного дерева. Взгляд этих глах скользит к приоткрытому рту Джина, а потом дядя отстраняется и вытягивается в воде вдоль края чаши источника, уложив голову на камень.
Джин выдыхает, даже не осознавая, что сдерживал дыхание.
Они на пороге чего-то нового, думает он. Метаморфоза, последние мгновения кокона шелкопряда перед тем, как он расколется и на свет появится что-то крылатое.
Он чувствует, как внутри расцветает надежда.