Work Text:
— Дилюк, — Сяо кивает стоящему за стойкой мужчине. Жёлтый свет из таверны бьёт в глаза при открытии двери, не давая разглядеть его лицо, но огненно-красные волосы выдают владельца, а Сяо бывал в Доле Ангелов достаточно часто, чтобы запомнить местных работников.
После этой мысли, останки его друзей Якш наверняка начали переворачиваться, погребённые под землёй, но Сяо отгоняет эту мысль.
— Кэйя, Розария, и вам добрый вечер.
— Сяо, наш таинственный иностранец, — Кэйа бодро салютует ему бокалом вина, а Розария отвечает кивком. — Я бы спросил, какими ты судьбами, но думаю, мы все знаем ответ.
Сяо едва заметно вздыхает. Несмотря на поздний час таверна наполнена жизнью: все столы заполнены, отовсюду слышится звон бокалов и смех. Мондштадтская таверна во всей своей красе, не хватает только поющего барда — впрочем, бард находится быстро, он похрапывает на соседнем от Кэйи стуле, пуская слюни прямо на стойку из дорогого дерева под неодобрительный взгляд Дилюка.
Вот она — причина, по которой Сяо знает всех этих людей — завсегдатаев Доли Ангелов и работников — а также дорогу сюда и даже часы их работы. В съехавшем берете, с румяными щеками и растрепавшимися косами, Венти всё так же прекрасен. Сяо позволяет себе засмотреться ровно на секунду, а потом вздыхает ещё раз.
В каком-то смысле это уже вошло в привычку — забирать Венти, когда тот напивается до невозможности ходить, и относить туда, где он сможет поспать. В первый раз, когда невнятный голос Венти позвал его посреди ночи, он не был так спокоен, он пронёсся через расстояние, отделявшее постоялый двор от Мондштадта, порывом ветра, едва ли не сорвав дверь в таверну с петель, полный уверенности, что Венти угрожает как минимум смертельная опасность. Ничего такого Венти тогда не угрожало, а вот невпечатлённый Дилюк смерил его недовольным взглядом и сказал, что дверь Сяо будет чинить сам. Но сейчас Сяо смотрит на спящего Венти с нежностью, хоть тот и мог сказать, что хочет его компании, более прямо.
— Мне давно не было так весело, — комментирует Кэйа из-за стойки, пока его взгляд скачет между Сяо и Венти, — где-то с последнего твоего визита.
Розария качает головой:
— Ты бы пил молча, у Альбедо скоро кончается вечерний патруль.
Сяо слышит их разговор где-то на фоне, будто не стоит в паре метров от них. Он аккуратно перекидывает плащ Венти набок, отодвигает его стул от барной стойки, закидывает чужую руку себе на плечи и одним отточенным движением поднимает Венти на руки.
На долю секунды в таверне будто становится тише, но тут же возвращается к своему обычному ритму. Сяо только поворачивает к Дилюку:
— Он заплатил?
И, конечно, тот только качает головой в ответ.
— Я заплачу, — машет Кэйа, одним глотком осушая бокал, — у Сяо руки заняты, не будем его отвлекать.
И Сяо уходит. Так же немногословно прощается с присутствующими, удобнее перехватывает Венти, который сегодня подозрительно тихий, и выходит на улицу, где ночной ветер обдувает приятным холодом. Мондштадт никогда не спит, поэтому даже сейчас город полон звуков, от которых Венти ворочается на его руках и недовольно хмурится. Когда они наконец пересекают городские ворота, тишина, разбавляемая только плеском воды, накрывает их с головой.
Сяо нравится мост, ведущий в город и из него. С одной стороны можно было увидеть каменные стены Мондштадта, надёжно окружающие город — будто шрам, напоминающий о прошлых войнах и восстаниях, о том, что несмотря на легкомыслие и бодрость мондштадтцев, этот город всегда было от чего защищать.
С другой виднелись бескрайние поля и дерево, у которого Венесса вознеслась в Селестию — честно признаться, Сяо узнал эту историю совсем недавно, из одной из баллад Венти, когда тот был в настроении петь о прошлом. Раньше у него не было ни времени, ни желания узнавать о прошлом других регионов — боли прошлого Лиюэ было достаточно. Теперь он знал, кто такая Венесса, и что даже мирный Мондштадт, покрытый лугами и лесами, пережил свои трагедии. И что этими самыми руками, которые сейчас были закинуты на его плечи, Венти сделал этот регион пригодным для жизни. Что-то в этом было. Что-то, отдающее трепетом перед Лордом Барбатосом, который Сяо испытал в их первую встречу несколько тысяч лет назад, и что сейчас сменилось на приятную нежность. Эту нежность Венти тоже взрастил в нём своими руками, доказав, что внутри Сяо есть способное любить.
Венти недовольно ворочается и открывает глаза, уставившись в небо. А спустя пару секунд, когда понимает, что небо движется, переводит взгляд на Сяо — удивительно трезвый и прямой, будто не его пришлось выносить из таверны на руках.
— Сяо?
— Ты снова мямлил моё имя по пьяни, и я пришёл забрать тебя.
— Ах, — Венти откидывается, поудобнее устраивая голову на его руках, будто эта ситуация его ни капли не смущает (впрочем, скорее всего так и есть), и улыбается ему нетрезвой улыбкой. Запах одуванчикового вина окутывает Сяо всё сильнее. — Любое не самое вкусное вино стоит того, чтобы ты позже носил меня на руках.
— Вино в Доле Ангелов всегда хорошее, — замечает Сяо, не сбавляя шаг.
— В этом ты прав. Поэтому мне повезло дважды. Куда ты меня несёшь? — буднично интересуется он, легко перебирая волосы на затылке Сяо и слегка царапая его шею. В глазах у Венти ехидная искра и ни капли стыда — Сяо сжимает губы от того, каким табуном побежали по спине мурашки от чужих прикосновений.
— В Ваншу.
— Ты несёшь меня к себе, как это мило, Сяо, — прикосновения к волосах становятся более цепкими, Венти тянет пряди чуть сильнее и смотрит чуть хитрее, но твёрдый шаг Сяо не замедляется, а вот сердце, которое Венти может слышать даже лучше, начинает биться сильнее.
— Сниму тебе отдельную комнату.
Венти фыркает и убирает руку с его шеи.
— Я залезу к тебе через окно, — и прежде, чем Сяо успевает ответить, он меняет тему. — Смотри, звёзды сегодня такие красивые.
Сяо поднимает голову и видит чистое ночное небо, усеянное звёздами — и правда, красиво, но он бы не смог сказать, что в нём такого особенного именно сегодня.
— А Спрингвейл, — Венти резко поворачивается и указывает на деревню, которую они только что прошли и которая ещё не скрылась из виду. — Спрингвейл так прекрасен ночью — оплот спокойствия Мондштадта, наедине с природой. А винокурня «Рассвет», — он указывает в протиположную сторону, — жизнь в ней будто не стихает, хотя в доме живут всего несколько человек, а вокруг виноградников всегда летают кристальные бабочки.
Венти мягко кладёт голову ему на плечо. От его волос пахнет ветром и сесилиями, этот запах окутывает Сяо и он прижимает Венти к себе покрепче — что наверняка не остаётся незамеченным, но Венти ничего не говорит.
— Красиво. Всё сегодня так красиво.
— Неужели такую красоту нельзя увидеть без выпивки? — Венти в прекрасном настроении, но сердце Сяо всё равно неприятно колет, как и каждый раз, когда тот напивается. Вряд ли, конечно, с Венти от этого что-то случится, в конце концов, он не человек, но Сяо ничего не может с собой поделать — его научили любви, а с ней пришло беспокойство.
Венти смотрит на него как будто удивлённо.
— Можно, конечно. Дело ведь не в выпивке, дело в том, что ты рядом.
Дальнейший путь они проходят молча. Венти напевает себе под нос какую-то неизвестную Сяо мелодию, а сам Сяо рассеянно рассматривает звёзды. Такая прямолинейность не была в духе Венти. О, Венти явно ценил его компанию, если то нерушимое спокойствие, которое накрывало их обоих толстым одеялом, когда они были вместе, пытаться передать словами. Но выражал он это через песни, которые не пел никому веками, через неожиданные визиты в вечера, когда карма пыталась отобрать у Сяо часть его сознания, через полунамёки, шутливые признания и иногда — очень редко — словами напрямую, когда постоянный страх потери отступал, а Венти не бежал от болезненной искренности. Такое случалось нечасто — Сяо всё понимал и учился читать между строк.
Но сегодня слова Венти были такими прямыми и простыми, сказанными без осторожности существа, прожившего тысячелетия избеганий, и совсем непохожими на пьяный лепет, что Сяо впервые задумывается — а может ли Венти вообще пьянеть.
Когда они доходят до Ваншу, Сяо привычно кивает Верр и отказывается от предложения подготовить Венти отдельную комнату, относя его к себе.
***
Хоть Постоялый двор Ваншу и был построен исключительно ради Сяо, изначально здесь не было комнаты, принадлежащей ему. Сяо не возражал — ему принадлежал весь верхний этаж, и, хоть это и не было жилым помещением, ему, тому кто часто пренебрегал сном и уж тем более своим комфортом, этого хватало.
Так было до того, как они с Венти сблизились. Когда его визиты в Ваншу стали чаще и длиннее, чем «выпить вина на балконе, безуспешно пытаясь разговорить Сяо», и Сяо впервые предложил ему остаться, Венти верно заметил, что хоть лежать на полу под звёздами и невероятно романтично, он бы предпочёл кровать.
Так у Сяо появилась комната — на самом высоком жилом этаже и самая отдалённая от лестницы, ничем не отличавшаяся от пустых комнат по соседству, где не было постояльцев. Венти тогда фыркнул и заставил каждую поверхность в комнате вазами с цветами. Чжунли в ближайший визит принёс с собой внушительную стопку книг, которые поместил к нему на полки, а Люмин, заезжая в Лиюэ, оставляла ему сувениры из регионов, по которым путешествовала. Верр улыбалась, говоря, что теперь, когда комната выглядит обжитой, в ней даже убираться приятнее, а Сяо ночами смотрел на предметы, оставленные разными людьми прямо как след, который они оставили в его жизни, но мысль, что они сделали это для него, никак не складывалась.
В эту ночь Сяо, что удивительно, спит. Вернее, спал. Когда он открывает дверь Верр, стучащей ему с удивительной настойчивостью, сна у него уже ни в одном глазу. Он не срывается на смертных и держит свои эмоции под контролем — отсутствие недовольства во взгляде это не гарантирует.
— Твой бард у нас внизу с самого вечера, почти с того момента, как ты вернулся, — начинает она без предисловий. — Подумала, что ты захочешь об этом узнать.
«Мой бард», мысленно повторяет Сяо, когда Верр уходит. И тут же выглядывает в окно.
Его окна выходят на долину Гуйли, поэтому он и не рассчитывает увидеть столы, за которыми собираются гости постоялого двора. Но он прикрывает глаза и слышит знакомое пение — тихое, едва заметное, но мягкий голос Венти он всегда узнает. Почему-то у него не возникает сомнений, что ветер специально доносил это пение к его окнам все эти часы, но в последние дни он спит особенно крепко — в последний свой визит Бай Чжу выписал ему сильное лечебное зелье, которое, по его мнению, должно помочь со сдерживанием кармы. Сяо в это не особо верил, потому что, ну что обычный смертный может знать о действии кармы, но Бай Чжу, смотря ему прямо в глаза, уверял, что если Сяо не будет его принимать, он об этом узнает. Поэтому, чтобы его разбудить, сейчас Венти потребовался бы довольно сильный порыв ветра и пара яблок, кинутых в окно — но Венти сегодня играет в приличия. Сяо не тратит времени на лестницу и выходит через окно, бесшумно приземляясь на нижнем этаже.
Он наблюдает за Венти из тени крупных ящиков, сдвинутых в угол. Время уже позднее, луна светит высоко в небе, и постояльцев во дворе немного — в основном здесь работники. Это не первый и даже не второй раз, когда Венти проводит вечера в Ваншу, поёт и развлекает постояльцев, и, хоть Верр или Янь Сяо этого никогда не признают, весь персонал Ваншу относится к нему с большой теплотой. Это было так в духе Венти — завести друзей в том месте, где его никто не ждал. Сяо с мягкой улыбкой смотрит, как он машет на прощание девочке, чьи родители уводят её спать, и кричит, что споёт ей завтра, но он чувствует укол грусти от того, сколько пустых бутылок стоит на столе за спиной у Венти.
Венти мог позвать его. Мог произнести его имя, и Сяо бы примчался с другого конца Тейвата, мог пойти к нему в комнату, мог разбудить.
Венти никогда этого не делает. Он зовёт Сяо, чтобы разделить с ним счастье и приподнести на раскрытых ладонях радость жизни, а потом скрывается с весёлым смехом и лёгким поцелуем в лоб. Он приходит сам, когда у Сяо не хватает сил ни доползти до своей комнаты, ни позвать Верр, и он лежит на ступенях постоялого двора в чёрной крови, пока Венти не стирает её рукавом с его лица и не хватает под руки, затаскивая внутрь.
Иногда Венти зовёт его, когда он пьян. Иногда он приходит сам с бутылкой вина в руке, и в такие моменты Сяо может почувствовать его появление даже до того, как он появляется на горизонте Ваншу, потому что сам ветер кружится быстрее, создавая завитки вихрей и тут же их разрушая. Но тогда Венти говорит мало — и в этом весь он. Венти подпустил его так близко к себе, и Сяо в ответ открыл ему те отрывки души, что у него оставались, отдавая их в его распоряжение. Но самую уязвимую часть своего сердца Венти оставил за стеклом — так уж получилось, что это оказалось стекло бутылки.
И долгое время Сяо считал, что этого ему будет достаточно. Венти не раскрывал себя целиком — но может ли Сяо в самом деле этого требовать? Что ж, ответа у него так и нет, но Венти своими руками взрастил в нём некоторую эгоистичность.
Близость была для Венти танцем на углях, вековым противостоянием желания открыться и выученного избегания. Теперь, когда у Сяо было больше времени подумать о вечном, он осознал, насколько Венти действительно архонт своей стихии — воздух нельзя ухватить. В случае Венти — пока он сам этого не захочет.
Что ж, Венти редко говорил прямо, чего он хочет, но если Сяо за это время хоть немного его понял, то его присутствие здесь и сейчас говорило само за себя.
Когда девочка с родителями окончательно уходят, голос Венти становится тише, а песня грустнее. Это одна из баллад о прошлом Мондштадта — в перерывах между куплетами Венти отпивает вино прямо из бутылки. Из тени Сяо замечает, как Верр и Хуай Ань обеспокоенно переглядываются.
***
Венти зовёт его тихим «Сяо?» однажды в удушающий вечер, когда воздух не двигается, а ветер будто застывает. Голос Венти в его голове звучит спокойно — без переливающегося звона, с привкусом вековой тоски — Венти редко позволяет себе такой голос, он редко позволяет себе обнажаться.
Но удивительно и совсем немного пугающе не это, а то, что голос приводит его ни в таверну, ни на пустынный луг, ни на склоны мондштадтских гор — он приводит его в Старый Мондштадт.
К руинам Сяо не привыкать, ими покрыт весь Лиюэ, но то руины, мимо которых проходишь каждый день, которые неволей оставляют на себе новые отпечатки и рушатся под ходом времени. Старый Мондштадт тоже рухнул — и остался нетронутым, запертым за невидимыми стенами и скрытый от глаз новых, беззаботных жителей. Бог Ветров не выстроил новый город на останках старого, он подарил своим детям возможность не жить на костях, оставив это бремя себе одному — это Сяо понимает, когда ветряные барьеры пропускают его внутрь старого города, и все песни об участи Мондштадта, однажды спетые Венти, начинают литься в уши. Здесь правил Декарабиан. Здесь отдала жизнь Амос. Здесь берут своё начало древнейшие мондштадтские семьи.
Здесь погиб Безымянный Бард.
То была не его битва и не за его людей, но Сяо не может не чувствовать страданий всех, кто жил на этой земле — и это благородно, что Венти освободил свой народ от этого чувства. И ещё более благородно он запер его в себе.
— Венти?
Голос приводит его к небольшому озеру на краю старого города, и Венти сидит прямо в его центре, под раскинувшимся деревом. Сердце Сяо неприятно сжимается, когда он понимает, что это за дерево. Это всего лишь легенда — для кого-то, кто не видел происходящего своими глазами.
Глаза у Венти чистейший изумруд, он смотрит прямо на Сяо и не говорит ни слова. Сяо начинает говорить первым — изменения под стать необычному вечеру.
— Как ты здесь оказался? — Венти отводит взгляд.
— Думаю, меня привёл ветер.
Под деревом, не там, где сидит Венти, но рядом, заметная даже спустя столько времени насыпь. Она не заросла травой, но покрылась цветами — явный признак того, что кто-то регулярно заходит в это пустынное место на краю застывшего в прошлом города.
— Сегодня безветренно.
Я могу надеяться только на то, что Безымянный Бард покоится в месте, где больше никогда не прозвучат звуки битвы.
— Удивительно, правда? — Венти опускает взгляд на флейту в своих руках и выглядит таким растерянным, каким Сяо его никогда не видел. Ведь если Венти не всезнающий бард, голос которого разносится с ветром, то он Барбатос, который воздухом сдвигал горы. Он не всегда знает, что делать, но маскирует это с умением, отточенным столетиями. — Тогда, думаю, это был алкоголь.
Сяо только качает головой. Венти выглядит маленьким, сидя под кроной старого дерева, и Сяо хочет сесть рядом, чтобы успокоить если не словами, в которых он никогда не был силён, то присутствием, но это не то, что сейчас нужно Венти. Сейчас ему нужно позволить себе упасть — и Сяо протягивает руки.
— Ты не пьянеешь, Венти.
Сяо опускается на одно колено перед насыпью и чувствует себя дураком, пока глаза Венти не загораются.
В верхушке могилы лежит пустой Глаз Бога — Барбатос своей рукой выпускает в него стрелу осознания.
— Я не принёс цветов, — говорит он в пустоту, — и я не знаю твоего имени. — Что он в самом деле может сказать человеку, которого никогда не знал, если не смог подобрать слов даже для Бронзового Воробья? Тот человек его слов уже не услышит, но услышит другой. — Но я здесь, чтобы сказать, что твоя битва не была напрасной. И когда я вернусь сюда с цветами в другой день, это будет ещё один мирный день над головами всех мондштадтцев — и это будет твоя заслуга.
Он позволяет маленькой воздушной бабочке сорваться с его руки и осесть на цветах. Это мирное место — лучшее, какого может желать человек, осознанно идущий навстречу своему концу.
— Спасибо, Сяо, — наконец говорит Венти, спустя минуты молчания. — И прости. Я позвал тебя, чтобы показать могилу — подозреваю, что не так ты хотел провести этот вечер.
Здесь не слышно ни музыки, ни смеха, ни звона бокалов, а лучший бард сидит с дорожками слёз на щеках — сложно поверить, что это в самом деле Мондштадт. И именно за это Сяо его любит.
— Я тебя тоже, — отзывается Венти на его последние слова. Они сидят рядом друг с другом на траве, и звук водопада смягчает все слова. — Безымянный Бард был первым, кому я пытался отдать Глаз Бога, когда стал Архонтом, — Венти всё ещё говорит в нос, но из голоса исчезает тяжесть. Сяо знает, что она вернётся в другой такой день, когда ты оборачиваешься назад и понимаешь, сколько жизней оставил позади, но тогда Венти будет знать, куда идти, а Сяо — где его искать. — Я быстро узнал, что мёртвым его отдать нельзя. Что-то, о чём тебя не предупреждают, когда делают богом.
Венти позволяет себе усмехнуться, но Сяо не поддерживает этот смех. Он сам — довольно древнее существо, если выражаться словами Ху Тао, ему несколько тысяч лет, и, вероятно, он один из первых, кто получил Анемо Глаз бога из рук Барбатоса. Он никогда не задумывался, кто должен был стать первым.
— Я забрал его лицо, в надежде сохранить память о нём, и сам его похоронил. Но знаешь, что самое смешное? — У Венти на щеках мокрые дорожки, но слёзы больше не текут. Его глаза — глаза человека, который видел войну и после неё собрал себя по кусочкам. — Я так и не узнал его имени.
Сяо молчит, сжимая руку Венти, до которой сам не заметил, как дотянулся. Бессонными ночами он часто думал, что бы он сказал погибшим Якшам? Что они бы сказали ему? В особенно тяжёлые вечера они снились ему, смотрели на него с осуждением, а он не мог произнести ни слова. Но даже зная, что такое потеря без возможности проститься, что такое — жить дальше, понимая, что вам так и не хватило времени, он не знает, что сейчас сказать Венти.
Поэтому Сяо говорит то, что он сам ему говорил. То, что Венти выкрикивал ему в лицо, когда своими руками вытаскивал его из пучины кармы, слова, от которых он трясся, когда в очередной раз находил Сяо, лежащим в крови на Тростниковых островах.
— Он бы хотел, чтобы ты отпустил, — Венти поворачивается к нему так быстро, что косы бьют его по щекам. — Ты можешь помнить о нём, не пытаясь медленно убить себя, чтобы стать к нему ближе.
Между ними повисает тишина. Сяо — не тот, кто имеет право говорить такое, но только произнеся эти слова, он полностью понимает их значение.
— Кто это такой умный, что наговорил тебе этого... — бормочет Венти себе под нос, но не возражает.
Они сидят рядом в молчании и смотрят на водопад, пока между листьями дерева над ними не начинает пробиваться рассветное солнце. Венти потягивается, а Сяо наконец-то позволяет себе вдохнуть полной грудью, когда ночь отступает.
— И давно ты понял, что я не пьянею? — интересуется Венти гораздо более бодрым голосом. Сяо не возражает смене темы — за сегодня Венти и так рассказал ему про своё прошлое больше, чем за всё предыдущее время. И они никуда не спешат. Постепенно и неспеша, Сяо уверяется, что Венти никуда не убежит.
Он неопределённо хмыкает.
— Довольно давно.
— Сяо! Неужели я наконец-то обучил тебя умению привирать и недоговаривать? Вот, что значит, ученик превзошёл учителя, кто бы мог подумать... Эй, что это ты..! — Сяо быстрым движением сдвигает берет Венти ему на лицо, скрывая свои красные уши и горящее лицо. По обычаям Лиюэ, вести себя так у могилы — верх неуважения, но мондштадтцы всегда были немного со странностями, поэтому он уверен, что Безымянный Бард бы не возражал.
После того вечера Венти не прекращает пить, — не то чтобы Сяо всерьёз на это рассчитывал — но он прекращает напиваться, взяв с Сяо обещание, что тот будет носить его на руках и без этого. Янь Сяо под чутким руководством Венти начинает делать собственное вино, которое понравится жителям обеих стран, раз уж постоялый двор стоит рядом с границей, и они отказываются подавать его где-либо, кроме Ваншу — не очень хорошо для бизнеса, зато «держит марку», как выражается Венти.
Всё идёт своим чередом, но будто сам воздух вокруг становится свежее.
На могиле Безымянного Барда начинают расти цветы из Лиюэ.