Work Text:
Провал озера чернел уже совсем близко, опасно бликуя в неровном пламени факелов. Ноги онемели из-за туго стянувших лодыжки верëвок. Он старался уцепиться за камни, спотыкался и падал, отчаянно хватаясь за жалкую жизнь, стараясь отсрочить неизбежное.
О, он не хотел умирать.
Однако всякий раз его грубо поднимали и тащили вперёд. К озеру. Содранные в кровь, в мясо колени и стопы ныли, будто объятые огнём, но боль не была нестерпимой, острой, которой он мог бы — хотел бы — испугаться. Почему? Почему ему не было больно? Лучше бы ему было больно! Тогда он боялся бы этой боли, а не злобной, ворчащей, точно голодный зверь, толпы!
Он же знал этих людей, и они были добры к нему! Почему?.. Почему?!
Он исступлённо зажмурился, не желая видеть, кто и куда именно его тащит. Ему безумно хотелось закрыть опухшее от рыданий лицо руками. В уши лился утробный рык нестройных человеческих голосов. Они, гудя, будто пчелиный рой, сливались и раскалывались в слабо узнаваемые слова невнятные, но грозные. Почему ему снится такой страшный, длинный сон? Это же точно сон, это не может не быть сном! Этот кошмар не имеет ничего общего с реальностью. Не может иметь — как нечто подобное может происходить с ним? Он же ни в чём не виноват. Он никогда не делал зла… Нужно просто проснуться, нужно… Очередной камень впился в плоть, сдирая кожу, острой вспышкой давая понять, что сон давно бы разбился о, казалось, невыносимую, но притуплённую ужасом боль.
Да, боль была. Она, словно родная сестра, обвила крепкими объятиями, стала его спутницей, остервенелая, чёрная, и лишь страх не давал провалиться в забытье. Или это страх не давал провалиться в озеро боли? Он невольно вскинул голову, из горла вырвался испуганный, сиплый скулёж, а по опухшим, избитым щекам катились горячие, солёные слёзы.
Всё это происходило с ним на самом деле. Весь этот кошмар.
Иногда ему казалось, что он смог отпустить разум, и тогда реальность размывалась в слепящие, тревожно-оранжевые огоньки факелов, тёмную громаду леса и раззявленную черноту озера. Он не засыпал, не лишался чувств, но всё становилось странно-далёким, таким эфемерным. Его продолжали тащить, безвольно повисшего на чьих-то руках. В такие моменты оголтелого беспамятства стопы уже не поджимались, когда под ними оказывались острые камни, позволяя им раздирать кожу, наверное, до костей. В нём же ещё оставались кости? В нём же осталось хоть что-то, кроме липкого ужаса и боли? Казалось, нет. Казалось, он был рождён для этой мучительной агонии, и больше не было ничего. Весь мир стёрся, и в окружившем его бесконечном кошмаре существовала лишь звонкая, переливчатая боль. А потом помутнение отступало, и он начинал отчаянно, весь пропитанный пóтом и ужасом, вырываться, захлёбываясь нечеловеческими рыданиями. Первобытный страх впивался в худощавое тело, пронзая дрожью до самых поджилок.
Провал озера тем временем приближался.
Вначале он пытался кричать и звать на помощь, но никто бы ему не помог: в мрачном шествии к озеру собралась вся деревня. Кажется, в толпе семенили притихшие, напуганные дети, или ему мерещилось? Они же не могли… Неужели все они обернулись против него? Как бы он хотел переубедить их! Он же никогда не делал никому зла! Он просто хотел жить!
Его робкие напоминания о том, что на его руках не кровь, а спасëнные жизни детей и скота, никто не хотел слушать и слышать. Вместо некогда благодарных взглядов ему доставалось рогатиной по хребту; от ударов по тщедушной спине трещали позвоночник и рёбра. Душераздирающие вопли застревали в горле липким комом. Боль была такой немилосердно злой… По спине тëк пот — а может, это была кровь: лопатки нещадно ныли — его всего трясло. Но даже избитым, жалким он всё ещё верил, что скоро кошмар закончится. Что он сможет простить их всех, пусть лишь отпустят его… Он вновь и вновь пытался заговорить, но вскоре под градом ударов он оставил всякие надежды достучаться до волокущих его людей. Его тащили вперёд — оставалось совсем немного. Кто-то схватил его за растрёпанную косу с такой силой, что, должно быть, вырвал клок волос; тогда он наконец нашёл силы широко распахнуть яркие, точно драгоценный аквамарин, глаза и посмотреть на спину идущего во главе процессии человека, читавшего молитвы на мёртвом языке. Будто почувствовав полный ледяного ужаса взгляд, человек обернулся и подарил Майою милосердную улыбку.
*
— Знаете, мне кажется… — неуверенно начал Майой, бросив быстрый, почти испуганный взгляд на сидящего у очага юношу в чёрных одеждах. Варящийся на треноге настой испускал пары́, и лишь под их прикрытием он решился начать разговор.
Гость вежливо повернулся в его сторону и приподнял бровь, ожидая продолжения.
Майой быстро потупил взгляд, нервно перетирая в пальцах корешки. Его домик на отшибе, у самого леса, давным-давно пропитался густыми, вязкими ароматами лекарственных трав, отпугивая деревенских жителей, но этот человек, совсем недавно появившийся в их краях, всё равно пришёл именно к нему. Ему не нужны были настои от хворей или спутанные советы, он поздоровался и сел у очага, тихо бормоча под нос молитву. Майой терпеливо ждал, когда же гость закончит, чтобы узнать, что именно ему понадобилось от него.
— Майой-сан.
Мягкий, певучий голос вывел из спутанных сумбурных мыслей, овладевших разумом Майоя, и он невольно крупно вздрогнул, едва не столкнув с треноги настой. Дождавшись, когда на него бросят быстрый, тревожный взгляд ярких, будто аквамарин, глаз, гость умиротворëнно улыбнулся.
—Продолжайте.
Майой поджал губы, рассматривая пропахшие тяжёлым ароматом, грязные от корешков пальцы. Наконец он осторожно бросил их в настой и перемешал.
— Вы часто молитесь своему Богу, Тацуми-сан, — пробормотал он под нос; неловко заплетённая коса скользнула по плечу, и Майой еле успел отшатнуться от треноги. Он бросил быстрый взгляд на сидящего на стуле юношу.
— Бог един для всех, Майой-сан, он не только мой. — Улыбнулись ему в ответ, и этот свет, незнакомый, слишком яркий, столь непохожий на солнечный, ослепил его, пронзил глаза болью.
— Д-да… в-вы уже говорили это, Тацуми-сан… — просипел Майой, внутренне изумившись: почему его голос стал настолько жалким и плаксивым, сорвался на высокий звук? Он давно переборол свои сомнения и настороженное отношение к местным, научился улыбаться и даже гладил выздоравливающих деток по голове, но, казалось, ещё никогда никто не пугал его столь сильно. Неужели дело в этом ослепительном свете веры, исходящим от Тацуми-сана?
— Вы приходили на проповеди, Майой-сан? — приятно изумлённый он позволил себе мягкую, располагающую улыбку. — Приятно слышать. В деревне говорят, вы редко покидаете лес.
— Я… я здесь на своём месте, — промямлил Майой, нервно перебрав пальцами. Он вновь наклонился к котлу, перемешивая настой, который нужно будет чуть позже отнести гончару: его жена всё ещё не оправилась от тяжёлых родов.
— Да. Это ваше место. Вам кажется странным, что я часто общаюсь с Богом?
— Мне кажется, вы его боитесь, Тацуми-сан, — признался Майой, в очередной раз бросив на Тацуми тревожный взгляд.
— Отчего же?
— Вы никогда не улыбаетесь, когда молитесь.
На какое-то время в домике повисла мëртвая тишина.
— Вы напоминаете мне моего покойного друга, — с умиротворённой улыбкой произнёс Тацуми. Майой мелко вздрогнул, рассыпав на столешнице толчённые корешки. Он поднял встревоженный взгляд и попробовал улыбнуться в ответ. — Я вас испугал, Майой-сан?
— Ч-чем, Тацуми-сан? — голос предательски сорвался, и Тацуми, этот непоколебимый юноша в чёрных одеждах, непринуждённо рассмеялся. Пальцы его медленно поглаживали серебряный крест.
— Он тоже не верил, когда я пришёл в его деревню, — мягко пояснил он, и Майой попробовал расслабить напрягшуюся спину. — Однако позже он стал благословенным рабом божьим. Однажды и вы станете.
Майой вновь вздрогнул и потупил взгляд: он не хотел быть ничьим рабом.
Он просто хотел помогать людям.
— Тодзё, — помедлив, продолжил Тацуми и странно замялся. На секунду Майою показалось, что в его взгляде мелькнули тоска и смятение. Но лишь на секунду; может, дело в пара́х, испускаемых настоем? — Он был таким же наивным, как вы. И вместе с тем упрямо верил в себя и людей. Он был тем ещё гордецом, но молодости свойственно закрывать глаза на пороки. Но он был… действительно дорогим мне человеком.
— Он умер… от болезни?..
Тацуми не ответил, уставившись в провал окна. Его пальцы теребили крест, и в лучах заходящего солнца серебро показалось Майою залитым кровью.
— Он отправился к Богу, в лучший мир.
— Как вы можете быть так уверены, что тот мир лучше? — еле слышно пробормотал Майой себе под нос, старательно стряхивая со столешницы остатки корешков. Занятый делом он не заметил, как к нему повернулся Тацуми и каким потяжелевшим взглядом одарил его. Миролюбивая улыбка застыла на его губах, будто приклеенная, и облитый закатом он источал не свет, а напоминал самую безлунную ночь.
— Я верю, Майой-сан. И вы верьте.
*
Даже в темноте ночи Тацуми казался светлым — святым, — и этот свет пронизывал Майоя насквозь, прожигал, уничтожал. Он был безжалостным.
Он был страшнее самой острой боли, которую он испытывал, пока его волокли сюда.
Свет, рождённый из непоколебимой веры, не был похож на тёплое летнее солнце, мягкий блеск луны и звёзд. Он был похож на отсветы факелов от зияющей черноты озера.
Он затягивал в бездну.
Толпа остановилась и выплюнула Майоя к озеру, обступила неразрывным кольцом. Ещё недавно его считали чудаковатым, но безобидным знахарем, его без страха пускали в дома. А теперь от него, оклеветанного, поруганного, на засов запирали двери, бросали в спину камни, за ним, точно мантия, тянулся испуганный шепоток. Он забирался в самые отдалённые уголки души и ранил, ранил, ранил. Нестерпимо душил, и Майой тогда не понимал, в чём дело. Он искренне верил в людей, и эта наивная вера была лишь шагом в пустоту. За что? Что он сделал?!
Майой загнанно озирался, даже не пытаясь встать на ноги, лишь прижав их к себе как можно теснее. Казалось, он пытался свернуться, как улитка в панцирь, спрятаться весь, закрыться, чтобы его больше не били. Люди вокруг гудели: злые, страшные, будто голодные волки, и он не узнавал их лиц, хотя прожил в деревне с ними всю жизнь. Почему они с ним так? За что?! Рокот шёпота — или криков? Майой не мог понять — сливался в ворчание, и он невольно вспомнил, как гудят разозлённые шершни. Наконец он смог разобрать всего одно слово в невыносимой, давящей на уши, какофонии.
Ведьма.
Кто? Он? Но он не ведьма… Он знахарь!
Крики нарастали и становились злее; из толпы полетели камни, и Майой съёжился, трясясь всем телом. Почему это всё происходит? Что вообще происходит?! Почему с ним?!
Неожиданно гвалт толпы стих, и от этого ужас накрыл будто бессердечная прибойная волна. Они выгоняют его из деревни?.. Он готов… готов уйти, пусть только перестанут!..
— Покайся, — раздался в повисшей тишине мягкий, певучий голос. — Покайся.
Толпа отозвалась свистящим шёпотом, словно шуршание пожухлой опавшей листвы осенью. Он был везде, он проникал под кожу, скрёб холодными паучьими лапами, и Майой в ужасе закрыл уши руками. Вокруг всё гудело, наваливалось и расплывалось. Только жёлтая дыра луны над головой безмолствовала.
Тацуми воздел руки к небу; его певучий голос наполнялся силой, а молитва его Богу становилась проникновеннее и величественнее. Деревенские осеняли себя крестным знамением, и от этого ледяной ужас пробивал избитую, искалеченную поясницу. Напряжение висело в воздухе, и он трещал ветошью; завывал ветер. Майою не было холодно, но его всего колотило. Он попытался отползти, и одежда, присохшая к коже, дёрнулась, вызвав новую вспышку боли. Значит, тёк не пот, а кровь.
В него вновь полетел камень, и кто-то громко закричал:
— Кайся, ведьма!
Так его приволокли, избитого, обессиленного на озеро судить по законам Бога, в которого Майой не желал верить. Он судорожно прижал колени к себе и начал раскачиваться из стороны в сторону, пытаясь подавить плещущуюся под кожей истерику. Даже что-то неразборчиво забормотал, кажется, и правда каялся, извинялся. Голос срывался на задушенный скулёж. Толпа на секунду замолчала, и в него полетели камни и песок.
— Ведьма! Ведьма проклинает нас!
Майой бросил молящий, полный слёз взгляд на Тацуми, и тот милостливо ему улыбнулся, подойдя ближе. Блеющая паства тут же замолчала. В кронах деревьев запутался ветер, громко заухала неясыть.
— Та-тацуми-с-сан… — заикаясь, проскулил Майой, когда юноша в чёрных одеждах опустился перед ним на колени. — Я… я н-не… понимаю…
— Тише, Майой-сан, тише.
Его ладони мягко сжали трясущиеся ледяные руки Майоя, но тот не почувствовал тепла. В отсветах факелов, в обманчивом лунном свете он видел мягкую, располагающую улыбку Тацуми, но его глаза… его глаза были темнее провала озера за спиной. Лиловые, будто остекленевшие, неживые.
— Помните, мы говорили о Боге? — Дождавшись судорожного кивка, Тацуми продолжил: — Вы спрашивали, боюсь ли я Бога.
Майой не понимал, почему Тацуми вспомнил тот разговор. Он с нарастающим ужасом смотрел ему в глаза; грудь судорожно вздымалась, и его всего сковал невыносимый страх. Хотелось отползти, но пальцы сомкнулись на запястьях с такой силой, что их пронзило острой болью.
— Боюсь, — наконец ответил Тацуми и располагающе улыбнулся. Он осторожным движением погладил побелевшие, со следами наливающихся синяков, руки. — Я боюсь его, Майой-сан. А ещё…
Майой резким движением вырвал руки и отполз ближе к воде. Он судорожно дышал, панически оглядывался, но в замолчавшей толпе не было никого, кто мог бы — хотел — ему помочь.
— Ведьма раскаялась, — спокойно возвестил Тацуми и снова подарил Майою миролюбивую улыбку. — Осталось лишь увериться, что её покаяния были искренними. Принесите венец.
Майоя снова схватили под руки, и всё, что ему оставалось — стискивать в кулаках мокрый песок. Это всё… сейчас закончится? Правда?.. Они… они отпустят его?.. Майой жадно задышал, пытаясь угомонить трясущееся тело. Боль вгрызлась в него, подобно голодному, лютому псу, и сознание взрывалось от нарастающей агонии. И вместе с тем смутная вера — эти люди никак не могли с ним плохо поступить — притупляла му́ку и вселяла огонёк надежды. Всё обойдётся… всё обойдётся… это всё недоразумение…
Его поставили на колени, грубо связали запястья за спиной пеньковой верёвкой, сестрой той, что стреножила его ноги. Тацуми приблизился к нему, держа в вытянутых руках венец. Он одарил трясущегося, белого, как смерть, избитого Майоя мягким взглядом. В неровном свете факелов блеснули острые посеребрённые колючки и юные, полные ужаса аквамариновые глаза. Терновый венец возложили на голову, и Майой еле сдержал вопль. По лбу заструилась горячая кровь, залила веки. Он мелко задышал, боясь навлечь новую волну гнева, закусил губу до звенящей боли, стараясь отвлечься, повторяя про себя, что скоро это закончится.
— Майой-сан.
Майой медленно перевёл полный ужаса взгляд на Тацуми. Тот сел напротив, перекрестил его и мягко обнял. Чужие руки, обвившие плечи, показались змеями, и Майоя затрясло уже от отвращения. Что он с ним делает? Зачем?!
— Глаза Тодзё были такими красивыми, будто лютики весной. Словно самый тёплый летний луч. Я боюсь, он скучает без меня.
Майой непонимающе сморгнул, он неподвижно застыл, когда Тацуми мягко погладил его по щеке, облачённой в белый шёлк ладонью. Его обычно миролюбивое выражение лица стало чёрным от тоски и горести, однако он быстро справился с собой и подарил очередную благостную улыбку.
— Но, несмотря на то, что я отправил его к Богу, я не могу присоединиться к нему сейчас. Ещё многих не коснулся свет нашей веры. Поэтому мне остаётся лишь послать вас к нему. Я знаю: вы подружитесь.
Майой слушал то, что ему говорил Тацуми-сан, но решительно ничего не понимал. Леденящее душу предчувствие заставляло сердце колотиться всё судорожнее, пока он пытался осознать сказанное. Что?.. Что Тацуми-сан от него хочет? Он… он же говорил, что его друг… Сердце оборвалось и замерло. Майой бросил панический взгляд на спину Тацуми, который что-то шептал деревенскому старосте. Тот кивал и крестился. Стукнула о берег лодка. Он… они… они же сказали, что он невиновен… Они… они хотят убить его? Нет… нет-нет-нет, это никак не могло быть так… Майой открыл рот, чтобы закричать, но осёкся, едва завидев громаду толпы. В отсветах факелов, в черноте ночи глаза людей сверкали точно волчьи: звериные, голодные, озлобленные. Они…
Они его не отпустят…
— Если ведьма не грешна, озеро не поглотит его, однако, если его душа полна грехов, они утянут её на дно!
Но… у него же связаны руки и ноги! Они же… они понимают это?..
Майоя посадили в лодку, и он завырывался, что было сил. Он кричал и рыдал; отчаяние душило его, воздуха решительно не хватало. Что они с ним сделают?! Зачем?! Он же не делал зла! Он никогда никому не желал зла! За что они так с ним! Он же верил им! Он им помогал! Удар по спине веслом обрушился что было силы, и Майой оказался в лодке, едва помня себя от боли и ужаса. Казалось, ему сломали рёбра: он больше не мог дышать, не то что кричать и вырываться. Посеребрённый венец впивался в лоб, лицо заливало кровью, но теперь Майоя душили ни страх, ни боль. Это были отчаяние и гнев. Почему?.. Почему он? Он же им верил!
Тацуми жестом остановил лодку, их окружил плеск волн.
— Всё в порядке, Майой-сан, — миролюбиво улыбнулись ему. — Моей веры хватит на нас троих.
— Проклинаю… — бескровными губами шепнул Майой. Он поднял широко распахнутые глаза на Тацуми и рассмеялся хриплым, нечеловеческим смехом обречённого. В оглушительной тишине этот смех походил больше на карканье воронов. — Проклинаю вас всех! Чтоб вы все…
Договорить Майою не дали: в спину пихнули веслом, и он рухнул в воду. Он пытался задержать дыхание, зажмурился, чтобы не видеть, как глубина превращалась в высоту. И проклинал, проклинал, как мог, неумело, но искренне, пропитанный предательством и болью.
Когда водная гладь успокоилась, и местные пошли по домам, стоящий на кромке леса силуэт отделился от темноты ночи, обернулся на замершего в ужасе спутника.
— Так и рождаются ведьмы, Нито-кун.
— Почему? Этот человек…
— Ты про священника?
Рэй посмотрел на стоящего на берегу Тацуми, одними губами читающего молитву, и покачал головой:
— В какого бы Бога он не верил, его никогда не пустят в Рай.