Work Text:
Снег, выпавший в конце февраля внезапно и ненадолго, давно сошёл, будто и не было его, будто он привиделся в дрёме, и теперь лишь розовая дымка лепестков кутает цветущие сливовые деревья. Майои глядит на них так жадно и с таким упоением, будто в мире ничего не осталось, кроме мириад в полную силу распустившихся мелких бутонов, лёгким облаком покрывающих контрастно-чёрные ветви.
Весенний воздух пахнет по-особенному; ранний март чадит смесью влажной стынущей земли и прохладной свежести, согретых робким солнцем травинок и тяжёлого слоя палой листвы. Майои тянется к низко висящим гроздям цветов, и его пальцы, сами тонкие, будто веточки, невесомо касаются лепестков. Сердце щемит от накатившего осознания: вот и пришла его первая, она же последняя, весна в Юменосаки. Снова к глазам катят жгучие слёзы, только уже не от безнадёжности и страха, а от опустошающей растерянности и странной светлой грусти. Конец школьным дням, которые он едва успел распробовать, конец звонкам, поклонам, длинным коридорам, суете столовой, за которой так интересно наблюдать, сидя в тихом дальнем уголке…
Конец шёпоткам меж рядами парт, сдаче исписанных мелкими строчками листов с заданиями, сезонным фестивалям, конец объятиям в пустом классе и кратким, но значимым касаниям кончиками пальцев при встрече на перерывах.
Конец ассоциации ниндзя, которая принесла в его жизнь самое ценное, самое дорогое, что только может быть.
Цветы сливы качаются на нежном ветерке, тот баюкает их, оглаживает, заставляя трепетать, но не срывая. Майои передёргивается зябко, пусть и не от холода, шумно выдыхая и тут же втягивая воздух носом. Нет, нет, слишком больно и тяжко об этом думать! Лучше вообще сейчас ни о чём не думать, лишь любоваться воздушными лепестками, политыми солнечным светом, впитывать красоту и полной грудью вдыхать — принимать, как удар копьём прямо сквозь сердце — распахнувшееся перед ним будущее. Он не может справиться с собой, как обычно, слишком слабый для того, чтобы быть кем-то, достойно ступающим на выбранный путь, и поэтому он не отрывает распахнутых глаз от рябящей розовой россыпи на лазури высокого неба, смаргивая в уголки набирающуюся влагу.
— Майои-доно! — звонкий голос лишь на миг опережает объятия сзади, и Майои снова вздрагивает, окутанный внезапным теплом. Он ловит маленькие ладошки на своей талии, чувствует спиной прижавшуюся мягкую щёку, и ему тут же становится полегче.
— Ши… Командир!.. — он оборачивается, чтобы увидеть счастливое лицо Шинобу. Тот крепко обхватывает Майои, будто собирается приподнять его — и он мог бы, наверное, это сделать, на полсекунды, рискуя переломиться пополам, а потом рассмеялся бы, отдуваясь, довольный этой сиюминутной глупостью.
— Не сомневался, что найду тебя именно здесь. Это всё моё чутьё!
Майои запоздало кивает, сплетая нервные пальцы. Чутьё Шинобу никогда не подводило. И на самом деле Майои рад его появлению здесь: можно отвлечься и успокоиться, ведь само присутствие его сияющего счастья, его живого солнца отгоняло прочь тоску и печаль, пусть временно, но наверняка.
— Ты, кстати, так здорово выступил со своим временным юнитом. Знаешь, я очень тобой горжусь, Майои-доно!
Искренняя похвала, которую стоило бы принять с благодарностью, звучит сейчас так неуместно и даже жестоко. Майои чем-то выдаёт себя: Шинобу бросает взгляд на цветущие ветви, потом снова на него, ослабляет объятия и отшагивает назад, безошибочно, как всегда, угадывая самую суть. Маленький глава сиротеющего клуба настороженно хмурит бровь, но лучистая улыбка не пропадает с его губ.
— Грустишь?
Майои вздыхает и признаётся:
— Грущу. Хочется плакать.
— Плачь, если хочешь! — без капли осуждения Шинобу тянется к нему, ладони уверенно ложатся на щёки. — Плакать не стыдно и даже полезно. Особенно, если грустно. Нельзя всё держать в себе.
— Я н-не держу… — смущённо отводя взгляд, Майои чувствует, как щёки пылают, будто тепло рук Шинобу передалось им и стократно умножилось. — Просто…
— Просто?
— Просто… — он растерянно замолкает, не зная, что ещё сказать.
Просто сердце раз за разом пронзает страх одиночества и неизвестности, просто, несмотря на то, что всё уже решилось, желание всё переиграть и остаться ещё на год никак не покидает его, потому что слишком тяжело понимать, что последний кусочек детства тает, просачивается сквозь пальцы и стекает с ладоней, как горстка сероватого от влаги весеннего снега.
Просто… Он правда не хочет оставлять Шинобу.
Он замечает, что у самого Шинобу глаза подозрительно блестят, и его колет острое чувство стыда: не ему одному сейчас плохо. Даже говорить ничего не нужно, оба всё понимают. Шинобу тоже мечется, тоже собирает в себе все силы, чтобы помочь принять верное, важнейшее решение — а заставлять себя выбирать что-то одно из равноценно дорогих вещей нелегко и мучительно. Но так нужно. Нужно принять неотвратимость будущего, а прошлое отпустить, позволить ему превратиться в воспоминания, и сделать это с улыбкой.
В конце концов, воспоминания не так уж и нематериальны — у него остаётся свиток с письмом, которое он так и не решился прочесть. Догадок, что там содержится, то ли слишком много, то ли вообще никаких, Майои сам не может решить, но, раз Шинобу просил открыть его, когда станет совсем тяжело, то стоит приберечь. Почему-то Майои представляется, что стоит развернуть это письмо, оформленное, как настоящая древняя грамота, и упакованное в расписанный футляр — и оттуда хлынут потоком солнечные лучи, способные отогнать самую чёрную тьму и самый лютый холод.
Ладони Шинобу с щёк переползают на виски, бережно зарываются в небрежно забранные волосы, Майои чуть клонится вперёд, дрожа, силясь не зажмуриться, и, когда их лица оказываются совсем близко, Шинобу, почти утыкаясь в него носом и ослепительно сверкая янтарной радужкой, увещевает с ласковой строгостью:
— Всё будет хорошо. На школе ведь жизнь не заканчивается. Ты будешь работать в полную силу, как взрослый айдол, а я буду поддерживать тебя. А перед тем обязательно приду на твой выпускной, чтобы поздравить тебя с тем, что ты стал совсем большим!
— Ты прав… — робко соглашается Майои. Он сам знает это, честное слово, он уже решил для себя, как будет правильно, для репутации, для карьеры, для юнита. А для них с Шинобу… Ничего ведь не кончается, верно?
— Мы ведь будем видеться на тренировках, в общежитии, на концертах. Ходить друг к другу в гости и просто гулять вместе. У нас будут свидания! Настоящие! — заалев щеками и сделав над собой явное усилие, Шинобу добавляет: — Если ты, конечно, захочешь…
— Захочу! — Майои выпаливает, едва дождавшись, пока Шинобу договорит; сердце заходится колокольным боем. — Конечно же, захочу.
Порыв ветра стряхивает с дерева ворох лепестков, и они, кружа, оседают в их волосах. Шинобу ловит опавший цветок, затыкает его Майои за левое ухо, отведя в сторону несуразную прядь, слишком короткую, чтобы быть вплетённой в причёску, и слишком длинную для части чёлки. Как-то раз Шинобу заплёл её как маленькую косичку, и это выглядело даже хорошо. Майои тогда её долго не расплетал, даже голову мыл с ней, пока совсем не растрепалась.
И ему хочется, чтобы это повторилось; ему хочется, чтобы это не кончалось. И он верит, что так и будет; и он знает, что Шинобу считает так же.
— Понимаешь… Я хочу быть с тобой всегда.
Майои обнимает его так крепко, как только может, и, наконец, чувствует горячие дорожки слёз на своих щеках.