Work Text:
Когда они впервые увидели Чую, им показалось, что он здесь не приживётся. Небрежно стянутый хвост, чуть широкий в плечах пиджак, кожа туфель, сморщенная на сгибе, — всё выдавало в нём самозванца. И сколько бы Коё-сан — насмешливо юная для того, чтобы быть исполнителем, — ни старалась, по его хмурому взгляду и сутулой спине было видно: Чуя здесь чужой.
Может, поэтому босс и велел за ним приглядеть.
«Приглядеть» — о, сколько раз Пианист возвращался к этому слову. «Приглядеть» могло значить всё что угодно: проследи, позаботься, помоги стать одним из нас. «Ты ведь справлялся до этого?» — читалась усмешка босса, хотя его губы неподвижно стыли в складках его лица.
— Я думаю… он предаст организацию через полгода, — сказал Альбатрос, целясь в бильярдный шар.
— Год, — подперев рукой щёку, задумчиво выдал Док. — Если через год или полгода он кого-то предаст… — потирая переносицу, прервал их Пианист.
— Кое-кто проиграет место исполнителя нашему «вундеркинду».
— Ха!
— Нет, мы не можем этого допустить… Если Пианист не войдёт в комитет, кто тогда будет выделять средства на «Старый свет»?
— Если Альбатрос не перестанет использовать барную стойку вместо стола для бильярда, «Старый свет» рухнет раньше, чем Пианист получит свой первый голос.
Все они были чужими. Нездоровый врач с другой стороны океана, брошенный здесь умирать. Киллер, на чью голову объявили охоту все преступные организации Йокогамы. Амбициозный переговорщик, удивительно хорошо обращающийся с оружием. Угонщик, доставивший мафии кучу проблем, прежде чем его судно перехватили где-то в нейтральных водах. У них были лишь они сами, пока их не нашёл Пианист.
Свою историю он вспоминать не любил. Тот, кто приходит в мафию, всегда оставляет прошлое за порогом — в этом они с юным протеже босса, в общем, были согласны. Может, поэтому рвение Чуи докопаться до истины смогло поставить Пианиста в тупик.
Прошло полгода — полгода осторожных наблюдений, вылазок, миссий, — а документы, хранящие тайну его рождения, всё ещё лежали глубоко в сейфе. Король Агнцев — имя, на котором прошлое Чуи загадочно обрывалось, — казалось, придушил свою гордость, обвив проволоку вокруг собственной шеи. И вот тогда Пианист отчётливо понял: Чуя их не предаст. Разве не было это любимой из фраз их босса — быть рабом тех, кто тебе верен?
«Приглядеть» — со смешком возвращал он этому слову смысл, подставляя лицо железным ветрам, вылетающим из-под поезда на пути к Ямагучи [1]. Айсмэн, лениво докуривающий в окно, молчал, и его серый шарф был единственным, кто нарушал тишину в тот день.
Солнце стояло в зените и заставляло рубашку неприятно липнуть к спине. Плащ Пианиста небрежно свисал, перекинутый через локоть. Подсолнухи любопытно клонили к ним головы, будто небо совсем перестало быть хоть сколько-то интересным.
— Вау, — бросил им Альбатрос, перекинув баллонный ключ [2] через плечо, и упёрся свободной рукой в бедро. — Вы, ребята, совсем не бросаетесь никому в глаза. Так и не скажешь, что по округе гуляет йокогамская мафия.
— А ты, я вижу, вписался, — вытирая запястьем пот, проступивший на лбу, тяжело усмехнулся Пианист.
— Не верю, что говорю это, но даже Липпман маскируется лучше вас.
— Маскируется?
— О-о-о, вы хотите знать, в чём он туда пошёл…
Они покидали Ямагучи на яхте, наблюдая за тем, как кромка воды пожирает разводы солнца. Липпман стоял у борта, держась за шляпу, жалобно трепыхавшуюся под напором гудящего ветра, и улыбался, как в кино, словно за эти двадцать четыре часа смог прожить какую-то совершенно иную жизнь и теперь выпускал её в воду, как разорванное письмо, а складки ткани бродили у его ног, как волны, полные пены.
Пианист держал полароидный снимок в руках — не снимая перчаток, чтоб не стереть с поверхности прикосновения тех, кому он принадлежал, — и в синих глазах, выглядывающих из огненно-рыжей чёлки, ему тоже виделся океан.
— Доказывать Чуе подобные вещи бессмысленно, — безразлично бросил Дазай, выхватив фото у него из кармана, когда они выходили от босса. — С тем же успехом можно доказывать, что вода мокрая — слишком неблагодарно. И кажется, будто сам сходишь с ума.
Он развернулся, сунув снимок обратно Пианисту в карман, и утонул в витражных отсветах долгого коридора. Тяжёлый плащ неуклюже вился за ним и тянул Дазая к земле, словно уговаривал замедлить шаг и хорошенько обдумать всё снова. Но тот был неумолим — упрям, если кто-то хотел знать мнение Пианиста. И очевиден в своих попытках завуалировать правду, горчащую, как свежий чайный отвар.
«Он человек, — билось мелкими искрами на дне его тёмных глаз, не желающих выдавать ни одной его мысли людям. — Мне не нужно фото, чтобы это понять».
— Вы такие медленные, — со скучающим вздохом бросил Док, опираясь на капельницу и наклоняясь вперёд с нагоняющим жути хрустом.
— Знаешь, ты вполне можешь вернуться в клинику…
— Приберегите жалость. Ваши шансы погибнуть завтра такие же, как мои, хе-хе… К тому же будет жаль, если я пропущу выражение на лице Чуи, когда вы покажете, что мы нашли.
— Вы уверены, что после такого он не устроит бунт?
— Как же сильно вы не хотите, чтобы я стал исполнителем…
— И всё-таки это плохая затея, — тихо заметил Айсмэн, стоя в углу и натирая кий.
— Не будь таким мрачным. Это его первая годовщина. Ты говоришь так лишь потому, что никто не устраивал вечеринку тебе.
Пианист бросил последний взгляд на снимок и опустил его в нагрудный карман.
— Всем приготовиться, — с улыбкой шепнул он, обернувшись через плечо.
Альбатрос подбросил нож-кукри в воздух и, подумав, убрал за пазуху, взяв пистолет со стойки. Липпман вытащил небольшой револьвер и прокрутил на пальце. Док с кривой ухмылкой тяжело вскинул обрез. Айсмэн со сдавшимся вздохом медленно вышел из тени. Всё было на своих местах.