Chapter Text
Рики поднялся с диванчика, на котором до него сидела пара пэтов из спецвыпуска Ранайя.
— Я поехал на третий склад. Значит, увидимся.
Он бросил эти слова нарочито небрежно и не глядя в глаза. Как будто боялся порезаться. Или порезать.
Разговор о Попечительском Центре — тема острая, как лезвие ножа.
Когда дверь за Рики закрылась, Катце тяжело вздохнул. Всё сегодня не так.
Сегодня держать на лице привычную маску безразличия особенно трудно. Она слетела в самый неожиданный момент, приоткрыв Рики настоящего Катце — некогда особенного ребёнка, выходца из того места, где не должно быть неравенства.
«Разве сама идея о том, что все дети равны и одинаково симпатичны – не чистой воды ложь?» — несколько минут назад сказал Рики.
— Ложь чистой воды, Рики, — сказал в пустоту Катце и зажёг новую сигарету.
Сегодня он курит особенно много. От избытка метамфетамина уже дрожат пальцы и сердце готово выскочить из груди. Ещё немного — и из стен полезут призраки, требуя оплаты. Все, кому в своё время Катце задолжал. Убитый в трущобах Рэм, сгинувший в первые же дни после выпуска Джаспер, проданный Кит. И Мередит, от любви к которой Катце отрёкся. И многие другие, чьих имён он уже не помнит или никогда не пытался запоминать.
Сегодня — плохой день. Сегодня Катце снова был там, на встрече с директором, куда когда-то мечтал попасть.
Поэтому — превышение дозы.
Поэтому — этот странный разговор с Рики.
Сегодня, как и всегда, он снова выбрал их — «взрослых» мальчишек с самодовольным выражением лица и холодным равнодушным взглядом, так похожих на него самого.
Потому что нельзя быть лучшим там, где все должны быть равны. Потому что нельзя стать лучшим там, где ты никто.
Это его бессмысленная потуга восстановить несуществующее равновесие.
Его тайная миссия.
Его жалкая попытка рассчитаться с прошлым.
Катце откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Сейчас он снова увидит залитый солнцем парк во внутреннем дворе, старомодные огромные часы и венчающего их прекрасного стража, которому на самом деле на всё наплевать.
***
День выдался жаркий, а купол над внутренним двором зачем-то оставили раскрытым. Зелёному блоку не повезло — их время прогулки сегодня выпало как раз на полдень. Желающих порезвиться под палящим солнцем оказалось немного, поэтому на площадке для игр было относительно тихо. В кружевной тени дерева, на отросшей после стрижки траве, было прохладнее. Скрытый от посторонних глаз невысоким цветущим кустарником, Катце лежал на мягком травяном ковре и рассматривал подсвеченную золотистым листву, подрагивающую от легкого ветерка.
— Смотрите-ка, кто здесь!
Этот не по возрасту низкий голос нельзя было спутать ни с одним другим. Сопля. Единственный в Гардиан, кто по-настоящему раздражал. Если до других Катце не было дела, то этот рослый пухляш вызывал тревогу и желание держаться подальше, как от источника вони. Катце казалось, будто Сопля не принимает его всерьёз и втихаря над ним смеётся.
— Как это ты и вдруг один?
Катце скривился. Насмешливый тон Сопли казался ему таким же противным, как скрежет ногтей о металл.
— Иди себе, куда шёл, — отозвался Катце, не отрывая взгляда от листвы.
— А я уже пришёл, — заявил Сопля. — Повезло, что ты тут без своей свиты.
Тревога пробежала по телу неприятной дрожью. Сопля оказался здесь явно неслучайно. Неужели час расплаты настал так скоро?
— Повезло! — Катце ухмыльнулся. — Ты наверняка караулил, когда моих друзей не будет рядом, чтобы начистить тебе рыло.
— Друзья! — Сопля хохотнул. — Жополизы! Ну… скажи мне, кто твой друг… Ты подлизываешь всем маман, а эти подлизывают тебе. Круговорот жополизов в природе.
А вот это было неприятно. Сопля был не единственным в блоке, кому не нравилось, что Матери особенно любят Катце. Все дети должны быть равны — такова политика Центра, но Катце нашёл способ быть «равнее». Он стал яркой иллюстрацией известной с древности поговорки: «Ласковый телёнок двух маток сосёт». Его любили сильнее. Его оберегали больше. Его хвалили чаще. И даже данное ему при рождении имя «Энджел» Матери чаще заменяли ласковым «Катце» — потому что он ластился к ним, как кот.
— От зависти понос бывает, ты не знал? — съязвил Катце, стараясь сохранять невозмутимый вид.
— Что, по своему опыту знаешь? — парировал Сопля.
Похоже, колкость Катце пролетела мимо цели.
— У меня нет такого опыта, — возразил он. — Это единственное, в чём ты меня превосходишь. Так что гордись, Сопля.
Катце прекрасно понимал, что зря нарывается. Его противник был крупнее и пусть совсем не намного, но старше. Это был тот случай, когда прозвище не соответствовало внешности. «Соплёй» мальчик по имени Рэм стал именно по милости Катце. Такая редкость в Гардиан — насморк — случилась с ним лишь однажды, много лет назад, но как же это было противно. Катце всего раз сказал: «Отойди от меня подальше, сопля», но при всех — и этого хватило, чтобы прозвище подхватили и понесли дальше.
— Знаешь, ты даже мог бы мне нравиться, если бы не был такой заносчивой скотиной, — вдруг сказал Сопля. — И всегда ты таким был. С чего так рано зазнался? С того, что на пять минут раньше других перестал срать в штаны? За что тебя так любят все маман? Чем ты особенный?
В собственных глазах Катце был точно лучше большинства, но вряд ли был особенным. Просто Сопля был уровнем пониже, вот ему и казалось, будто Катце слишком высоко стоит. Наверное, тем, кто внизу, всегда так кажется.
— Это не я особенный, — ответил Катце. — Это у тебя чешется какая-то неполноценность, когда ты смотришь на меня. Так чья это проблема? Моя?
— Я тебе скажу, в чём моя проблема, — сказал Сопля. — Что ты там обо мне думаешь, твоё дело. Но то, что ты обо мне втихаря болтаешь то одному, то другому — уже моё. Когда нам было десять, ты пустил слух, что мне нельзя верить. И всё из-за того, что я видел, как ты ходишь играть в Лабиринт, когда это запрещено. В одиннадцать ты при мне обсуждал меня с другими так, как будто меня там нет. А теперь… Кто донёс маман о душевой? А? Кто у нас в блоке липнет к ним, как растаявший леденец?
А Сопля оказался не дурак. Просёк, откуда ветер дует. Катце чувствовал, как ускорилось сердцебиение — даже возле уха жилка запульсировала. Но надо было сохранять показное спокойствие во что бы то ни стало.
— Кстати, а чего именно в душевой? — с усмешкой поинтересовался он. — Можно же прямо в общем зале.
— А ты не знаешь? — Сопля изогнул бровь. — Ты же вроде умный, вот и подумай.
Тут и думать было нечего. Между комнатами «старших» стены такой толщины, что слышно, как сосед храпит и выпускает газы. С такой звукоизоляцией ни на койке не покувыркаться, ни постонать в своё удовольствие.
На траву упала ещё одна тень: Сопля был не один.
— Одному прийти кишка тонка! — снова съязвил Катце и поднял взгляд на только что подошедшего Кита. — Хотя какая ещё может быть кишка у сопли!
Даже если в ответ ему разобьют нос, эти двое всё равно останутся там, где им и место — на дне. Ростом и кулаками не заменить ни ум, ни красоту. Кулаки оценки не улучшат и любви Матерей не добавят. Понятно, почему Сопля и ему подобные завидуют.
Сопля присел, и теперь его полные злости карие глаза были прямо напротив лица Катце.
— Ну, ударь. Тебе же хочется, — с кривой ухмылкой поддел его Катце, уже зная, как отомстит.
— Не-а, — Сопля нехорошо улыбнулся. — Ударить лидера блока и всеобщего любимчика, чтобы мне же потом прилетело? Смысл? К тому же тебя просто ударить — мало. Лучше я подожду. На воле рассчитаемся. Там мы будем в действительно равных условиях. Вот тогда я тебе не только в рожу засвечу.
В карих глазах мелькнуло что-то, от чего Катце стало дурно. Он понял, на что намекал Сопля. На уже упомянутую душевую. Вернее, на то, что там происходит, когда все спят. Катце вспомнил восторженное лицо Джаспера, когда тот рассказывал, что видел, и перед глазами встала картина: стоящий на четвереньках стонущий дружок Сопли и тот, насаживающий его на себя. Только теперь стоящим на четвереньках и мордой в пол Катце отчётливо увидел себя. И вряд ли он стонал бы от счастья — именно это обещал взгляд Сопли.
— Ага! — усмехнулся Катце, игнорируя нервную дрожь. — И что скажет твой дружок, если ты развлечёшься без него?
— Почему без него? — тихо прозвучал голос Сопли. — Он присоединится. Это здесь ты король, а на воле тебя прикрывать некому. Мне тринадцать стукнет уже на следующей неделе, Киту — через три, так что у нас будет время приготовить тебе тёплый прием. Распечатаем твой попец так, чтобы ни у кого больше не возникло желания его лизнуть. Когда время учебы закончится, всем будет плевать, какие у тебя оценки. Ну а то, что ты красавчик, только разнообразит жизнь твоей заднице.
Кит хмыкнул. Сопля поднялся и кивнул ему: «Пошли». Едва вдали стих звук их шагов, ветви раздвинулись, и кружево тени на траве нарушили три пары ног. Все голоса слились в хор, и посыпались вопросы:
— Ты как? Чё им надо было? Приставали? Мы думали, ты сидишь с Лабиринтом в компьютерной.
— Да заткнитесь вы! — рявкнул Катце и тут же пожалел об этом. Не стоит показывать свите, что он на пределе. Для них он всегда спокоен и насмешлив, он непробиваем, его пьедестал никому не расшатать. Он показушно скривился и потёр виски. — И так голова от жары трещит, ещё вы орёте.
***
Гардиан погрузился в тишину, как только взошла вторая луна. Одиннадцать — время полного отбоя. После одиннадцати ты обязан спать, иначе будешь клевать носом на занятиях. Это скажется на успеваемости, а там и до проблем недалеко. Хотя кому это важно теперь, когда до «воли» осталось всего ничего? Катце — важно. Его успеваемость должна остаться на высоте — до сотой части балла, иначе Сопля решит, что всё-таки пошатнул пьедестал.
Время было уже далеко за полночь, но сон все не шёл. Катце лежал на кровати в своей маленькой комнате и смотрел сквозь окно на луны.
До выхода на «волю» ему осталось полтора месяца. Это не так много — продержится. А там… А что там? До двенадцати об этой самой «воле» никто и не задумывается. Кажется, что занятия и игры — навсегда. Но чем ближе выход, тем чаще возникает вопрос «а что там, за ним?».
«Увидите» — это был единственный ответ, который удавалось получить. Однажды Катце подкараулил Мать Улиссу, когда та была одна в игровой, и попытался выяснить хоть что-нибудь.
— Ну хоть намекни, на что это похоже, — попросил он.
— Воля, она и есть воля, — быстро ответила Мать, рассовывая игровые пульты в ниши за стенными панелями. — Ни занятий, ни оценок. Будете делать что захотите.
Катце такой ответ не устроил. Он подождал, пока все пульты займут свои места и мать повернется к нему. Он поймал её взгляд и, улыбнувшись самой очаровательной улыбкой из своего арсенала, почти шёпотом спросил:
— Там хорошо?.. Или не очень?
Мать вздохнула:
— Не знаю, милый. Сам знаешь, девочки проводят здесь всю свою жизнь, с рождения до самой смерти. Я дальше этих белых стен не ходила, не знаю, что за ними. Может, большой мир. А может, маленький.
Лучше бы большой, подумал Катце. Тогда меньше шансов напороться на Соплю и ему подобных. Их таких много, к сожалению. Все ему завидуют. Даже его свита. Раст говорил, что мечтал бы так же управляться с компьютером, Нил — что считает лицо Катце самым красивым из всех когда-либо виденных, а Пупс, чьё имя Катце даже не старался запомнить, как-то признался, что хотел бы иметь волосы такого же цвета. Джаспер… тот просто пожирает Катце взглядом, и кажется, что хочет заполучить себе вообще всё. И все они вместе завидуют тому, как он проходит Лабиринт.
Прикосновение к волосам отвлекло Катце от размышлений. Он закрыл глаза, подставляясь под мягкую руку. Чем старше становились дети, тем меньше ласки им перепадало — почти всё доставалось малышне. Тёплая рука исчезла — Мать вернулась к наведению порядка.
— Про девочек понятно, — не отставал Катце. — Но ведь в Центре есть и мужчины: смотрители, учителя. Они же могут что-то знать?
Мать снова посмотрела на него.
— Ну что они могут знать, Катце? — сказала она с такой улыбкой, как будто Катце было пять и он не доел обед. — Они же точно так же родились и выросли здесь. Все они бывшие воспитанники и знают столько же, сколько я. Это ты скоро узнаешь больше нас. Внутренние ворота раскроются — иди куда хочешь, делай что пожелаешь.
Звучало заманчиво. Но «делай что пожелаешь» в равной степени относилось и к Сопле. Вот пожелает он испортить Катце жизнь на воле, и кто ему помешает? Или «иди куда хочешь» предполагало выбор? Может, там много вариантов и можно выбрать не то, что выберут остальные?
— И что, никто никогда не видел, что там, за внешними воротами? — продолжал расспросы Катце.
— Никто, милый. Внешние стены Центра лишены окон, а у всех сотрудников есть вживлённый чип, который не позволяет выйти за пределы внутреннего контура. Так что никто из нас дальше внутренних ворот не ходил.
— А если кто-то хочет прийти снаружи? — спросил Катце. У него появилась надежда, что кто-то всё равно имеет контакт с внешним миром.
Надежда погасла при первых же словах Матери Улиссы:
— О, милый! Для контакта с такими посетителями существует персонал внешнего контура. Здесь их никто не знает. Они существуют полностью обособленно от всех нас. Система устроена так, чтобы внешний и внутренний миры не соприкасались.
— Но почему?! — возмутился Катце. — Зачем делать из этого тайну?
Мать подняла с пола игрушку и сказала, как будто самой себе:
— Всё просто. Знание, что на воле лучше, чем здесь, может быть болезненно для всех, кто не может туда уйти. Знание, что там хуже, чем здесь, может пугать тех, кому предстоит нас покинуть. Незнание безопасно для всех. Кто знает, может именно так зовут нашего ангела-хранителя? Незнание.
Ангел-хранитель, страж. Его изображение издавна украшает огромные часы во внутреннем дворе Центра. Застывшее в камне прекрасное лицо лишено какого-либо выражения. Кому-то казалось, будто страж улыбается. Кто-то считал, что он, скорее, печален. Катце казалось, что стражу плевать на всё.
Мать Улисса посмотрела на Катце и снова улыбнулась.
— Тебе не нужно волноваться о будущем, милый. — Её мягкие пальцы нежно коснулись его щеки. — Ты очень красивый мальчик. И очень умный. — Мать приблизила лицо и прошептала почти на ухо: — Я уверена, что ты — мой. Мой Катце.
Мать Улисса была не единственной, кто считал себя биологической матерью Катце. То же самое он слышал от матери Лии. И от матери жёлтого блока — Хэзэр. И даже от матери голубого блока — Беринии. Может быть, именно поэтому все они так его выделяли и стояли за него горой. А может, им всем просто льстила мысль, что именно они произвели на свет такого красавца и умницу. До того, как покинуть их общий блок, старшая сестра Мередит не раз шёпотом называла Катце «мой родной братик».
На малую луну наползло плотное облако, от чего стало темнее. Казалось, и без того небольшая комната стала ещё меньше. Когда-то эта комната казалась мечтой, до исполнения которой надо дорасти. Катце вспомнил, как думал раньше: «Вот будет тебе двенадцать — и ты станешь почти взрослым, будет у тебя своя территория».
Но почему-то после двенадцати время летит в разы быстрее. Тело меняется, и восприятие действительности тоже — приближается взросление. Правила смягчаются, свободы становится больше, а пространства меньше. Наверное, к тринадцати стены Центра начинают так давить, что выход из них покажется самым большим счастьем. Конечно, если за ними нет Сопли, которому можно делать всё, что захочется.
Катце поёжился и натянул одеяло до подбородка. Перспектива казалась не очень заманчивой: променять этот, пусть и тесный, но хорошо знакомый и безопасный рай на неизвестность, о которой он знает только то, что там его никто не защитит. Сопля прав: он и Кит выпустятся почти одновременно, а вот Катце «повзрослеет» как минимум на месяц раньше своих дружбанов. Ему повезло во всем, кроме этого. Месяц на воле — это не месяц в Гардиан, где его охраняют статус лидера блока и забота Матерей.
***
С памятного разговора под деревом прошла неделя. Сопля соблюдал дистанцию и, казалось, вообще забыл о существовании Катце. Зато о Рэме сегодня вспомнили все: ему исполнилось тринадцать. Традиционный именинный торт разрезали на сорок восемь частей — по небольшому, скорее, символическому куску всем детям и Матерям блока. На празднование пришла даже сестра Мередит. Она выглядела сильно потолстевшей — с плохо скрытым складками одежды торчащим животом и округлившимся румяным лицом.
— У меня будет малыш, братик, — поймав взгляд Катце, прошептала она со счастливой улыбкой.
Она все ещё была красивой, но совсем не такой, какой Катце запомнил её, тоненькую девочку с чёрными волосами и голубыми глазами. Она могла бы стать для Катце «донни», если бы не разница в возрасте и то, что Мередит считала его единоутробным братом. Сейчас при этой мысли Катце передёрнуло. Стань она его «донни», тогда то, что жило внутри её живота, могло бы…
— Они снова делали это! — раздался возле самого уха чей-то шёпот.
Катце дёрнулся, как от электрического разряда, и потёр ухо. Рядом стоял Джаспер — не придумал ничего лучше, чем подойти со спины и без всяких предисловий вывалить на Катце новость, от которой тот, наверное, должен был прийти в восторг.
— Чего? — переспросил Катце.
У Джаспера аж кончики ушей покраснели от возбуждения.
— Прикинь! Снова в душевой! — подавляя глупый смех, прошептал он.
При слове «душевая» картина начала проясняться.
— И что? — Катце вложил в эти два слова всё показное равнодушие, на какое был сейчас способен.
— Ничего, — Джаспер недоуменно уставился на него. — Потом долго обнимались и целовались. Сопля сказал, что будет ждать… и скучать.
Катце так хотелось врезать по этим покрасневшим ушам, что зачесались ладошки. После «будет ждать» он вспомнил данное ему обещание. В этот момент, будто для того, чтобы подлить масла в огонь, Джаспер наклонился и снова прошептал в самое ухо:
— Видел бы ты его агрегат! Наверное, как моя рука возле ла...
Поток слов прервала звонкая затрещина.
— Заткнись ты! — прошипел Катце. — С чего ты взял, что мне это интересно? Какого рагона ты мне всё это сообщаешь? Я что, должен порадоваться, что ты извращенец, который бегает за кем-то и подглядывает, кто что делает со своим агрегатом? У тебя что, своего нет?
Джаспер моргал, молча потирая ухо, которое из алого стало багровым.
— Извини, — пробормотал он, — я думал, тебе интересно.
— Думал он! — шикнул Катце. — Ты бы думал, если бы было чем.
Джаспер отошёл в сторону, держа рукой ушибленное ухо. Он выглядел совсем расстроенным, как нашкодившая в штаны малявка. Его даже можно было бы пожалеть, если бы Катце хоть немного ему симпатизировал. Но симпатизировать там было просто некому: внешность ниже средней, учёба и того хуже. Одна польза — дополнительная пара кулаков. Которая, кстати, так и не пригодилась, потому что Сопля оказался умным — стоило это признать.
— Милый Рэм, будь счастлив, — донёсся до Катце голос Мередит.
Та поцеловала Соплю в лоб и обняла.
«С днём рождения! С днём взросления!» — понеслось со всех сторон. Катце посмотрел на свой кусок торта, к которому даже не притронулся.
— На, утешься! — бросил он, сунув блюдце в руки Джасперу.
Тот не поверил своему счастью и посмотрел на Катце так, будто он какое-то божество или как минимум ангел-хранитель, чья фигура венчала часы во внутреннем дворе. Наверное, Джаспер был в свите Катце именно за этот преданный, полный благоговения взгляд.
Когда закрывшаяся дверь отсекла Катце от всеобщего веселья, он побежал. Ворвавшись в свою комнату, упал на кровать и зажмурился. Скоро и его ждёт такой же торт с венчающим его зданием Центра из воздушного белого крема.
И ему так же скажут «будь счастлив».
И снова придёт Мередит.
И её живот станет ещё больше, а лицо румянее.
На глаза навернулись слёзы. В этот момент Катце ненавидел весь известный и неизвестный ему мир.