Chapter Text
Примостившийся на подоконнике шут Андре сидел, подперев щеку рукой, и был непривычно тих и задумчив, особенно на фоне своих галдящих товарищей по «Артели» — тайном объединении противников политики короля де Нуа. Однако сейчас он не замечал ни разгорающихся то и дело споров, ни удачных моментов для шуток, ни даже окриков и обращенных к нему вопросов — мысли его занимало путешествие по глубинам памяти, он все старался определить момент, когда вопреки всем своим прежним убеждениям увяз в делах сердечных ничуть не меньше, чем в заговорщицкой рутине.
Андре с детства был влюблен в свое призвание дурачиться и хохмить, безжалостно обличая вместе с тем чужие постыдные тайны — еще с тех самых пор, как прежний король Венсеслас забрал его, острого на язык мальчишку, из провинциального Мершана в столицу. С тех пор при дворе он как шут не раз выходил победителем — что из перепалок, что из драк и дуэлей, без устали дразнил гадючий клубок вельмож-интриганов и полагал, что в этом и состоит его дарованная Небесами миссия. В конце концов, если ты настолько хорош в своем ремесле, разве есть в твоей жизни место для чего-то еще?
А потом король скоропостижно скончался в расцвете лет от заморской лихорадки, а на престол взошел его младший брат, Гуиллом II (и Андре до сих пор грызла совесть: он единственный раз пошел с ней на сделку и прикусил язык на коронации, когда представился отличный момент для четверостишья про трогательные семейные узы и то, что лекарство и яд имеют одну природу). Спустя неделю он попал на первое собрание властоборцев, тогда не имевших еще ни названия, ни сколь-нибудь четкого плана по свержению монарха, но разве пристало шуту действовать подобно неприметной тени, когда его уделом всегда были громогласные каламбуры и слышный издалека звон бубенцов?..
И, быть может, Андре бы все равно по своему обыкновению бросился с головой в придворный водоворот, вгрызся бы в мутную историю новоиспеченного самодержца как собака в кость, однажды не сдержался бы и закончил свои дни на плахе… Но случилось нечто, что смогло отвлечь его от той неприглядной истории: вскоре после церемонии Гуиллом вернул из Алеманнии во дворец свою племянницу, принцессу Александру, почти всю жизнь прожившую за границей у материнской родни.
Ее приезд поделил жизнь Андре на до и после — оказывается, он ничего не знал ни о себе, ни о подлинном вдохновении, способном не только подсказывать удачные слова для простеньких насмешек, но и поддерживать бодрость духа ночами напролет, пока на разложенных на столе листах проступают не просто коротенькие рифмованные строки, а целые поэмы.
Сначала, правда, ему казалось, что он принцессу почти ненавидит.
Носящая гордый титул «дочери Аквинии» Александра, тем не менее, совсем не вписывалась в реалии пышного Аквинианского королевского двора — в своем неизменно черном строгом платье (она соблюдала траур по покойному отцу с того самого дня, как узнала о его кончине, и явно не собиралась останавливаться на положенном по этикету месяце) и с горделивой осанкой эта девушка походила скорее на настоятельницу какого-нибудь аскетичного монастыря, чем на особу высокородной крови. Присущие высшему обществу легкомыслие и праздность разбивалась о ее суровый взгляд как волны об острые тысячелетние скалы, а на красивом, но закаменевшем лице не проскальзывало и крошечной искорки интереса или веселья после любой, даже самой изощренной шутки. Принцесса не улыбалась и не поддерживала даже из вежливости полные завуалированных экивоков и сплетен разговоры, не выказывала ни малейшего стремления влиться в столичную жизнь, так и оставалась высоким темным обелиском посреди площади, полной галдящих зевак. Его шутовской колпак, подброшенный в воздух в качестве приветственного салюта, когда Александру де Нуа впервые ввели в тронный зал, был удостоен лишь короткого презрительного движения бровью, о большем не стоило бы и мечтать.
Пусть Андре не хотел этого признавать, но высокомерное равнодушие всегда его задевало: не важно, смеялся или злился тот, кого он выбрал объектом розыгрыша, был смущен или расстроен направленным на него вниманием, это всегда означало лишь то, что затейник-шут на правильном пути, что ему как истинному артисту удалось задеть нужные струны в чужой душе.
Показное безразличие было трудно стерпеть.
Однажды, во время очередного пира, Андре был в ударе и хорошенько прошелся по всем высокопоставленным шишкам, оставив на десерт канцлера. Жонглируя прихваченными прямо со стола апельсинами, он будто невзначай прошелся вдоль стола, за которым сидели члены Королевского совета, и уронил один из фруктов точнехонько в канцлеров кубок.
— Ах, господин д’Аннебри, тысяча извинений, этот дурак столь неуклюж, что ему не под силу и простейший фокус! Надеюсь, вы не в обиде — впрочем, вам ведь не привыкать и к пролитому вину, и к чему-то постороннему в напитке, верно?
Канцлер пошел красными пятнами, а сидящие рядом вельможи захихикали: д’Аннебри владел большей частью южных винокурен и пивоварнями на западе, и все прекрасно были осведомлены и о том, что там сильно разбавляют выпивку, и о недавнем случае в Космэ, когда из-за экономии на работниках жадный глава Совета лишился полсотни хранившихся в погребе бочек — по слухам, едва ли не из-за одного-единственного сбрендившего крестьянина, каким-то чудом умудрившегося вылить столько товара попросту в землю.
Смеялся весь зал — и лишь принцесса едва заметно закатила глаза и отвернулась.
Почувствовав вдруг какое-то злое воодушевление, Андре ловко прошелся колесом между столами, выпрямился прямо напротив короля и провозгласил, кивая на Александру, сидевшую среди пирующей знати с видом строгой престарелой вдовы, брезгующей даже находится с ними в одном помещении:
— Ваше Величество, Вы, помнится, обещали своим подданым роскошный ужин с самыми изысканными яствами, а я вот вижу, что во главу стола поставили скучнейшее постное блюдо!
Король, бросив взгляд на племянницу, басовито хохотнул:
— Дорогая моя Александра, может, и правда твой вид слишком угрюм для праздника? Смотри же, здесь еще можно вертеть своим хорошеньким носиком, но когда начнутся приемы со сватовством и балы в честь твоей будущей помолвки, от привычки сторониться веселья придется избавиться!
Его смех подхватила вся свита: пренебрежительное отношение короля к дочери брата не было секретом, а союзников принцесса со своим отношением к дворцовым подковерным играм так и не заполучила. Александра сидела с ровной спиной и безучастным лицом, словно и вовсе не услышала подколку. Однако, едва вокруг стихло хихиканье, она отставила в сторону кубок, подняла на поддевшего ее шута холодный взгляд и вдруг очень спокойно, но достаточно громко произнесла:
— Быть может, дело в том, что даже повар, мнящий себя экспертом в кулинарном мастерстве, так и не сумел подобрать к этому блюду достойную приправу.
— О! — оживился король, хлопая себя по колену. — Нечасто тебе так метко отвечают, а, наш главный специалист по остротам?
Принцесса и вправду решила сыграть на его поле, да и образ с его нечаянной подачи выбрала донельзя удачный. Чувствуя раздражение пополам с азартом, Андре упер руки в бока и вкрадчиво поинтересовался, поигрывая бровями:
— Ее Высочеству, видно, недостает соли? Извольте, здесь уж я никогда не прочь отсыпать сколько нужно, если дама просит!
— Ах, не трудитесь, — ответила она, чуть вздергивая подбородок, и наконец впервые за вечер в ее глазах мелькнуло что-то живое. — Из пустой солонки, как известно, не извлечешь ни крошки, сколько ею не тряси.
И прежде, чем Андре нашелся с ответной колкостью, король захохотал и взмахнул кубком, едва не расплескав вино на белоснежную скатерть:
— А племянница наша хороша — мы, де Нуа, за словом в карман никогда не лезем! Так выпьем же за славный род!
Подходящий момент оказался упущен, да к тому же теперь, после явно высказанной королевской позиции, продолжать перепалку было опасно — Гуиллом славился жестоким переменчивым нравом. Теперь же, когда он спьяну вдруг вспоминал о семейных узах и попытался продемонстрировать фальшивое расположение к нелюбимой племяннице, будто желая отвести от себя лишние подозрения… Андре, пробывший при дворе большую часть своей жизни, пусть нехотя, но научился понимать, какие сражения не нужно пытаться выиграть, чтобы не оказаться проигравшей стороной в целой войне.
— Что ж, если Его Величество считает, что Ее Высочество правы, то впору мне перейти к перцу и поведать, что за пикантный скандал случился вчера в особняке у графа Ренери! — нашелся он с относительно безопасной темой и отвернулся от принцессы, на лице которой читалась тень ликования.
И все же даже такая, высокомерная и разозлившая его до стиснутых кулаков, она все равно притягивала взгляд. На языке вертелись ненужные больше ответы и шуточки, а предательское сердце странно трепыхалось в груди, будто принадлежало глупому взволнованному мальчишке.
В ремесле шута не уйдешь далеко без честности, и Андре, тем вечером ворочаясь в постели без сна, все же перестал себе врать и признал — как бы не взбесил его этот случай, в принцессе он видел вовсе не врага и не цель для насмешек.
Он считал себя не склонным к сантиментам человеком и никогда не хотел бы оказаться на месте какого-нибудь дурачка из менестрельских баллад, но все же подхватил любовную заразу, когда ожидал этого меньше всего. И с его невероятным везением это оказалась не симпатичная служанка, не улыбчивая торговка с рынка или даже какая-нибудь замужняя хохотушка-маркиза, а сама «дочь Аквинии», самая высокородная женщина во всем королевстве. Тянуться к ней было все равно что пытаться достать с неба лунный диск.
И все же с тех пор будто какая-то колдовская сила заставляла его возвращаться к принцессе мыслями, искать ее взглядом на приемах, делать крюк по дворцовым коридором, лишь бы лишний раз заметить вдалеке изящный силуэт или хотя бы услышать нежный голос с легким алеманнским акцентом.
И ночами, когда на него накатывало вдохновение, из-под пера выходили уже не скабрезные шуточки или простенькие жуткие истории с двойным дном, а мрачные поэмы о смертельной любви к опасной незнакомке.
Как юнец, сто ночей
Шёл за ней, я шёл за ней.
Мне несла эта роль
Только боль, только боль!
Нутро моё шептало:
Тут дело нечисто,
Оставь её,
Твоя любовь —
самоубийство!
Видно, он на то и шут, чтобы рассмешить всех своей нелепой любовной горячкой — что может быть глупее, чем воспылать страстью к женщине, которая никогда не будет твоей? Это все удел дурацких трубадуров и выскочек-рыцарей, увивающихся за избранницей, даже когда она давно замужем и не знает уже, как спровадить непонятливого поклонника, молящего повязать ленту ему на рукав. Андре был сам себе смешон, когда дописывал историю про уморившую влюбленного дуралея прекрасную демоницу, питающуюся чужими жизненными силами.
…Чем ближе к ней,
К созданию древних кровей,
Тем каждый шаг
Давался мне всё тяжелей.
Цель была близка, сгинула тоска;
И, лишаясь сил, я глаза закрыл.
Он, впрочем, ничем не лучше своего героя — обречен страдать или жалким скулящим псом ходить по пятам, а если только попытается сократить расстояние, ступить хоть на шаг ближе, то попросту вспыхнет и рассыплется пеплом, как подлетевший к пламени свечи мотылек.
Была бы принцесса простой крестьянкой или даже одной из придворных фрейлин, Андре бы не терялся, галантно ухаживал за ней или наоборот дразнил бы как озорной подросток, не брезгуя даже сомнительными приемчиками, вроде подбрасывания лягушек на колени или дерганья за косы. Он не чувствовал бы при этом угрызений совести, ведь речь шла о несерьезных шалостях, а объясниться после того, как привлек таким образом внимание, можно было за пару минут. Но здесь речь шла о птице совершенно другого полета, о дочери и племяннице королей… женщине, которой достаточно было молвить всего лишь слово, и шутника четвертовали бы на главной столичной площади в тот же день.
И все же… все же однажды, устав от собственных полуночных вздохов и провальных попыток если не достучаться до чужого сердца, то хотя бы стать причиной Александриных веселья, интереса или злости, он не смог удержаться от выходки, приличествующей скорее невоспитанному деревенскому мальчишке, чем мужчине на службе у короля — пусть и в качестве шута.
В тот день он встретил принцессу в дворцовой оранжерее, куда заглянул за апельсинами, которые нужны были ему для вечернего фокуса в честь приезда заграничного герцога Василиуса, увлекающегося всякой колдовской чертовщиной. Она прогуливалась мимо рядов только зацветающих и уже плодоносящих деревьев, и просто не могла не притягивать взгляд: черное простое платье из тех, что не встретишь в стенах дворца, длинные вьющиеся волосы, тяжелыми волнами рассыпавшиеся по плечам вопреки моде на сложные прически, задумчивый устремленный в пространство взгляд — эта гордая дева словно сошла с величественной фрески в храме, но пробуждала в Андре вполне мирской интерес.
Александра тоже его заметила, и хотя не подала виду, все же чуть напряженные плечи и едва заметно поджатые губы выдавали ее истинное отношение к этому нечаянному рандеву. Что ж, уже хоть что-то — обычно проявление эмоций проще было разглядеть даже в чертах бездушной статуи, чем на этом прекрасном лице.
Ну давай, обрати же на меня внимание хотя бы так, вдруг подумал он отчаянно, и тут же, спешно натягивая маску безбашенного зубоскала, издевательски раскланялся:
— Доброго вам утра, Ваше Высочество! Что же, Вы все же отправились на поиски подобающей пряности? Тогда Вам повезло, что сегодня здесь оказался именно я!
— Вы слишком хорошего мнения о своих шутках, если полагаете, что от многократного повторения они становятся смешнее или находят у слушателей хоть какой-то отклик, — ровно ответила принцесса, но во взгляде, нарочито устремленном куда-то в сторону, сквозило раздражение.
— Что поделать, если все время ходить с задранным носом, многого не разглядишь даже на дороге перед собой, не то что в чужих каламбурах, — парировал Андре, поддразнивая ее с широкой ухмылкой, словно это все было детской игрой, а не дерзостью, высказанной в лицо монаршей особе.
— Как, должно быть, вам нравится слушать звук своего голоса и считать себя неотразимым на том лишь основании, что над вашими сальными подначками посмеялось сборище пьяных мужланов, — закатила глаза Александра.
— Ну, не всем же нам дано чувствовать себя неотразимыми лишь на основании титула, полученного при рождении, — фыркнул он, гримасничая и пародируя ее скорбно-торжественный вид во время королевских аудиенций. — Некоторым из нас пришлось потрудиться, чтобы взобраться на гору и встретить там сидящую со скучающим видом гордячку.
В этот раз он, кажется, и правда задел ее — принцесса резко вскинула голову и отчеканила:
— Будто фигляр вроде вас может судить обо мне и моей жизни! Лишь потому, что я урожденная де Нуа, вы полагаете меня праздной спесивицей, далекой от народа — а сами, меж тем, давно уже едите с рук короля, как прирученная канарейка!
А вот теперь и ее упрек пришелся в цель — именно чувство отвращения от себя самого, превращающегося из смелого правдоруба в услужливого лизоблюда, однажды привело Андре в «Артель». Правда, тогда это был скорее кружок мечтателей, обсуждавший за закрытыми дверями фантазии, в которых не было голода, страха, принуждения и непомерных аппетитов отнимающих последнее богачей, а свобода говорить обо всем открыто имелась не только у паяцев и юродивых. Конечно, он не мог рассказать о тайном обществе и своих убеждениях (да и грош была бы ему цена, если бы раскрыл вот так чужую тайну посреди перепалки), но все еще знал способ, как обернуть слова Александры против нее самой.
— О! — воскликнул он, театрально приходя в мнимый восторг. — Так Ваше благородное Высочество разбирается в кулинарии и быте простых смертных! Позвольте же этому глупцу не поверить и просить продемонстрировать доказательства!
И шут, внутренне обмирая от собственной наглости и бесцеремонности, схватил принцессу за край длинного рукава и потащил в сторону соседней огородной теплицы — там даже зимой выращивали различную зелень для королевской кухни, чтобы на стол переборчивого Гуиллома попадали блюда только из самых свежих ингредиентов.
Александра, явно ошеломленная подобным обращением, пришла в себя лишь у грядок с пышной кудрявящейся ботвой и вывернулась из чужой хватки:
— Да как вы смеете!..
— А с дурака какой спрос! — расплылся в глуповатой улыбке Андре и комично похлопал ресницами. — Зато слово королевской особы многого стоит, верно? Раз Ваше Высочество так близки к народу, то Вам не составит труда сказать, что за растения здесь посажены?
— Я вовсе не обязана тут с вами объясняться… — рассерженно начала было принцесса, но он перебил, картинно закатывая глаза:
— Ну так бы и сказали сразу, что тот самый народ — это фрейлины и лакеи! К чему же Вам смущаться и врать, все так и должно быть, да и не обязательно королевишне знать, как прежде выглядело то, что приносят ей порубленным на блюде…
— Это морковь, — выпалила вдруг Александра, вскидывая подбородок. — Вы, верно, и правда блаженны, господин Дурак, если верите, будто вид овощей — тайна за семью печатями для дворян! Может я, по-вашему, и грушу от яблока не смогу отличить, раз родилась во дворце!?
— Может, и так, — ухмыльнулся Андре, вполне довольный тем, что собеседница попалась в расставленную ловушку. — А теперь давайте проверим — выдерните ее из грядки. Ах, нет, Вам ведь наверняка претит пачкать свои прелестные ручки черноземом, позвольте, я сделаю это за Вас!
Но принцесса, гневно сверкнув на него глазами, сама нагнулась и схватилась за один из разлапистых зеленых пучков, и одним рывком выдернула растение из земли.
Вместо ожидаемого оранжевого конуса на конце ботвы оказался круглый бело-коричневый клубень, который нельзя было принять за морковку при всем желании.
Крылья носа Александры опасно трепетали, она держала свою грязную добычу в вытянутой в сторону руке и смотрела на шута почти что с ненавистью, а на щеках у нее расцветали алые пятна. Она, конечно, не знала, что в далеком детстве он и сам, росший в деревне, все равно мог невзначай спутать листья этих растений.
— Это сельдерей, — услужливо пояснил Андре, подливая масла в огонь.
— Не скальтесь так, будто моя ошибка делает вас правым! — вдруг зашипела принцесса, как разъяренная кошка. — Вы все равно просто напыщенный горлопан на поводке у короля, и будете плеваться ядом в любого, на кого он укажет, лишь бы удержаться за свое место!
Наверное, ему стоило оказаться умнее и вовремя отступить, ведь он и так победил в этом споре и добился безраздельного внимания собеседницы (пусть совсем не такого, о котором мечтал, заседая бессонными ночами за стихами, но что уж есть). Но очередное обвинение в лицемерной продажности его по-настоящему разозлило, и Андре уже в который раз за это утро вопреки собственным привычкам поддался безумному порыву — сорвал с соседней грядки пучок латука и швырнул в принцессу со словами:
— Приложите-ка к щекам, секрет придворных дам — помогает снять красноту! Ваш покойный батюшка любил рассказывать про очаровательную добрую дочурку, но, видно, Вы блюдете бледность как у кровожадной ламии!
Листья салата спустя какое-то мгновение оказались в пышных волосах принцессы, и в этот момент шута настигло запоздалое понимание, что вот сейчас она позовет дежурящую поблизости стражу, и придет конец его свободе. А может и жизни — одно дело вечно ходить по грани с издевательскими шутками-намеками, и совсем иное — поднять руку на королевскую племянницу. Даже не особо жалующий ее дядя непременно примет меры, чтобы пресечь подобное безобразие.
Но Александра его удивила — вдруг швырнула в ответ свежевырванный сельдерей с криком:
— Вы, вы! Несносный дуралей!..
Она стряхнула с волос салатные листья и швырнула их следом, оборвала еще несколько кустиков ботвы и тут же бросила этот ворох в сторону Андре. Глаза ее при этом воинственно горели, и несмотря на всю нелепость положения, в котором они оказались, принцесса в этот миг напоминала деву-воительницу из древних легенд, направляющую на обидчика не град огородной зелени, а разящие насмерть огненные стрелы.
Шут, обескураженный, даже не попытался защитится от этих безвредных снарядов, так и стоял столбом, и тут произошло немыслимое — взглянув на его вытянувшееся лицо и осознав наконец происходящее, Александра вдруг разразилась приятным грудным смехом:
— Держу пари, господин Дурак, что вы нечасто попадаете в такие ситуации!
И вот в тот самый миг Андре и понял, что действительно влюблен в нее отчаянно и безнадежно, и что никогда ему не будет достаточно только лишь презрительных взглядов или раздраженных перепалок, что не получится переплавить безответные чувства в насмешливую безразличную маску и наблюдать издали, и не будет ему покоя без этих горящих упрямством глаз и этой потрясающей улыбки.
Должно быть, так сражающийся на дуэли принимает смертельный удар чужого клинка и горько осознает, что не быть ему в этот раз победителем.
Андре сбежал тогда из теплиц, но на следующий день пробрался в покои принцессы и оставил на столике у кровати портрет Александры в боевом облачении с подписью «Мой сельдерей не знает промаха» и букетиком свежего латука. Он не знал, удостоила ли она рисунок хотя бы взглядом или велела слугам выбросить его или сжечь, и целыми днями бродил тенью себя самого, то предаваясь каким-то безумным мечтам о хотя бы капле чужой благосклонности, то втолковывая своему глупому ноющему сердцу, что привязанность эта была обречена с самого начала.
Но к концу недели он вдруг получил конверт с запиской и веточкой сельдерея.
На пахнущей вербеной и пряной сладостью бумаге было начертано самым изящным почерком, какой Андре видел в своей жизни: «Вы прощены, господин Дурак. Также спешу вас уведомить, что заказала в библиотеке ботанический трактат мэтра Леоне и в следующем нашем споре о деревенском хозяйстве уже не допущу промаха».
Это первое письмо он и ныне хранил у себя на груди, хотя с тех пор они с Александрой еще не раз сцепились языками, и таких ехидных записок набралось на целую шкатулку.
Любовь Андре была так близко и так бесконечно далеко, делая его разом счастливым и безутешным, свободным и одержимым — мир, в котором они жили, не дал бы им и шанса, даже если бы принцесса вдруг ответила взаимностью простому шуту.
◅-▣-🃏-♛-🃏-▣-▻
Он наконец вынырнул из своих дневных грез о прекрасной Александре де Нуа, лишь когда обсуждения в комнате накалились до того, что некоторые из спорщиков перешли едва ли не на крик.
На кону стояло, возможно, одно из самых значимых событий в королевстве за последнюю сотню лет: они готовили настоящее восстание, собираясь добиться упразднения привилегий знати и отстоять право простого люда самим распоряжаться своей жизнью, не оглядываясь на «хозяев» и высокопоставленных государственных мужей, заботящихся лишь о собственном благополучии. В умах крестьян и нищающих горожан, измученных вечно поднимаемыми налогами и неурожайными годами пополам с неудачными попытками Гуиллома II бодаться с соседями за лишний клочок земли, давно уже зрело недовольство, как дрова подпитывающее желание коренных перемен, и кто-то должен был направить этот бурлящий негодованием поток в нужное русло.
«Артель» была не единственным таким кружком противников королевских указов, но у них было то, что позволяло надеяться на благоприятный исход предприятия — четкие убеждения и цели, план и желание его воплотить.
Здесь, в этой комнате, находились лишь самые надежные люди, не единожды доказавшие свою преданность общему делу. Но в их борьбе следовало быть всегда начеку, потому даже в столь узком кругу никто не называл друг друга по имени и не раскрывал никаких подробностей о личной жизни, даже если имел честь повстречаться с товарищем-властоборцем где-то кроме тайного собрания.
Не хотелось об этом даже думать, но только так они могли обезопасить «Артель» в случае, если в тесные ряды проберется шпион или найдется предатель, готовый продать друзей властям.
Андре прислушался к разгоревшейся словесной баталии — Еретик (кажется, он должен был получить сан и стать священником, но в последний момент разочаровался в духовенстве и примкнул к «Артели») хотел вооружать горожан и перетянуть на свою сторону солдат из столичного гарнизона, а Горшок (вот его шут как раз знал отлично — это был Мишель де Сэг, сын начальника королевской стражи и придворный музыкант, и они довольно часто видели друг друга во дворце) настаивал, что их протест должен быть мирным, опасаясь, что после победы над угнетателями все закончится бессмысленным кровопролитием.
— Хорошо, если они перейдут на нашу сторону, это просто отлично! — горячился он, от избытка чувств размахивая руками так, что вокруг него мигом образовалось пустое пространство. — Но что, если кому-то из служивых сорвет башню, а? Уж я знаю, что в голове у людей, побывавших на войне — и уж точно не рабочие мозги! Если и подключать их, то просто как резерв, как запасной козырь, но не выпускать вперед, понимаешь, да?
— Это такой же беспочвенный идеализм, как твои рассуждения о том, что можно жить вообще без правительства! — восклицал в ответ Еретик, хмуро щурясь из-за легкой близорукости. — Нужно реально смотреть на вещи — никто не станет слушать тех, кому нечем пригрозить!..
Это противостояние длилось с тех самых пор, как эти двое впервые друг друга повстречали, и ни один так и не переубедил другого.
— А ты, друг Поэт, сегодня непривычно молчалив, — вдруг заметил низкий вкрадчивый голос у него над ухом.
Андре встряхнулся, окончательно вырываясь из плена захвативших его посторонних мыслей. Рядом стоял Балу по прозвищу Кот и поглядывал на него с хитринкой в глазах — вот о нем шут не знал ровным счетом ничего, кроме фамилии (быть может, фальшивой) и цвета волос, но до сих пор тот показывал себя исключительно надежным малым.
— Да к чему мне ввязываться в спор, если мое скромное дело — шуточки, которые подогревают дух недовольных произволом, пока эти наши ученые господа решают судьбы отечества, — отшутился Андре, слезая с подоконника. — Тем более Горшок и так в итоге убедит всех в чем угодно, даже если для этого понадобится прочесть трехчасовую проповедь!
Мишель бросил на него плохо читаемый недовольный взгляд, будто догадывался, что товарищ думами совсем далеко от их собрания. Впрочем, его осведомленность и вправду нельзя было исключать, ведь Горшок мог видеть былые попытки шута заигрывать с принцессой на приемах.
— Ну, главное ведь, что каждый из нас не щадит себя для общей цели и делает все, что от него зависит, — будто бы с намеком кивнул Кот, бросая всезнающий взгляд и на Горшка.
— Конечно, — согласился Андре, потому что и правда так думал. И мрачно пошутил. — К тому же мы клялись жизнь на это положить, и лучше бы всем постараться, чтобы легла она на лавры победителей, а не на тюремные нары или плаху.
Меньше всего он хотел бы для них такого финала, но никому из смертных не дано было загадывать наперед, запутавшись в хитросплетениях событий и судеб. Однако и вправду стоило наконец сосредоточиться на подготовке бунта, хотя бы на время оставив мечты об Александре — друзья и справедливость должны были всегда стоять выше, в «Артели» не было места его личным страстям и желаниям.
После собрания Андре зашел в лавку плотника и раздобыл несколько обрезков грушевой доски. Ему нужно было нарисовать, а после и вырезать на деревянном блоке основу для карикатурной гравюры, которая позже будет украшать самодельные листовки «Артели» — они давно уже поняли, что веселые обличающие картинки привлекают людей куда сильнее, чем ряды скучного текста, и с подобной приманкой призывы к объединению и борьбе увидит куда больше народу.
А потом, возвращаясь окольными путями ко дворцу, он словно в насмешку стал свидетелем того, как королевская стража показательно сжигает на площади недавний попавший к ним в руки тираж его памфлетов вместе с трудами вдохновителей Горшка — скрывающих свои личности Жозефа-из-Безансона и Пьера Сажитэ.
В какой-то мере ему было даже лестно оказаться в такой компании, и Андре с невеселой улыбкой стоял в толпе и наблюдал за языками пламени, почти мгновенно сжирающими весь труд его бессонных ночей — к счастью, того же нельзя было провернуть в людских умах, рано или поздно надежда на создание более справедливого мира все равно доберется до каждого и постучится в готовое к переменам сердце.
А костер… Что ж, он как шут привык играть с огнем и даже устраивал иногда представления с жонглированием факелами. Ему ли бояться сожжения книг, если он и без того постоянно дергает смерть за усы и идет по раскаленным, готовым вот-вот вновь вспыхнуть и спалить его дотла углям — что его пламенная преданность «Артели», что полыхающая страсть к недоступной принцессе вряд ли приведут Андре дю Мершана к чему-то хорошему.
Он стоял и смотрел на уносящийся в небо дым, дыша полной грудью и стараясь позабыть о тревогах хотя бы на краткий миг.
◅-▣-🃏-♛-🃏-▣-▻
Побродив еще немного по городским улочкам, Андре будто в тумане вышел ко дворцу, но отправился не к себе в каморку и не допекать разленившихся членов Совета. По наитию он взобрался на одно из разлапистых деревьев в королевском саду и затаился в ветвях, издалека наблюдая, как принцесса прогуливается у клумб в компании фрейлин и жены алеманнского посла. Рассекающая толпу словно тонкий смертоносный стилет, она в своем черном наряде и с непокорной гривой вьющихся темных волос выделялась среди праздных нарядных девиц как живая роза с росой на лепестках в груде пестрых сухоцветов. Пока другие жеманно хихикали и всплескивал руками на каждую реплику алеманнки, ее лицо оставалось бесстрастным, а жесты редкими и скупыми. Быть может, раньше Андре счел бы ее обыкновенной занудной зазнайкой, но теперь благоговел перед этой королевской сдержанностью и отстраненностью точно так же, как перед величием древних статуй или полотнами с ликами святых.
Его любовь непросто было рассмешить или впечатлить, но оттого эта задача становилась для шута лишь интереснее. И каждый раз, отправляясь на тайные встречи с принцессой, Андре бросал вызов самому себе, а наградой за дерзновение и остроумие служил призрак улыбки в уголке сводящих его с ума губ. И эта мимолетная тень веселья была для него многократно ценнее, чем даже хохот многотысячной толпы.
Вдоволь налюбовавшись восхитительной Александрой де Нуа, Андре все же вернулся к себе и взялся было за сочинение очередного подстрекательского куплета. Но дело не шло, и в шутку он стал подумывать о признании в стихах, которое мог бы подбросить принцессе, притворившись тайным поклонником — а потом высмеять перед ней самого же себя за поэтическую сентиментальность, как и пристало шутнику-грубияну, развлекающему вельмож на пирах.
Но его руки словно сами собой нашли в стопке черновиков страницы с текстом о злом мистическом двойнике — как раз из тех загадочных историй, которые, как он узнал, были по вкусу Ее Высочеству.
Андре подтянул лист к себе, пробежался глазами по косым строкам, припоминая, как хотел переписать все начисто, но в тот раз так и не закончил стихотворение.
Лодка скрипит возле причала,
Лунная ночь — тревог начало.
Мрачно стою, в воду смотрю.
Нет моего в ней отражения,
Есть только горечь поражения.
Ну почему
лезть в мою жизнь вздумалось ему?
В сером мешке тихие стоны,
Сердце моё — как трофей Горгоны.
Жалости нет, во мне простыл её след.
Злоба меня лютая гложет,
Разум судьбу понять не может:
Против меня восстала сущность моя.
Ему пришло вдруг в голову, что и эта поэма тоже своего рода признание — разве не боролись внутри две части его сознания, та, что влюблена в королевскую племянницу, и другая, всецело преданная товарищам и их общему революционному делу? Сколько бессонных ночей он провел, мечась от одной привязанности к другой — о, если бы только можно было выбрать одно, раз и навсегда отказавшись от другого!.. Вместо этого Андре терзался сомнениями и попросту неприличными для любого уважающего себя весельчака самокопаниями, проклиная место и время, в котором ему довелось жить. Родись они все в мире, где свободу и право на любовь не надо выгрызать зубами, жертвуя всем, что имеешь…
Распаленный мыслями об этой буре чувств, он взялся за перо и принялся писать о страстях, бушующих в душе героя, придавая воззваниям оттенок безысходности.
Я пережил крах, разорение…
Кто я теперь? Сам как отражение.
Был я богат, во всём лишь он виноват!
Тот, кто пришёл из зазеркалья,
Кто принёс в мою жизнь страданья…
Мой Бог, утешь меня,
Уверь, что я — это я!
Он вообразил вдруг некий мрачный сценарий: как противоборствующие половинки его души воплощаются в двух противоположных началах, как двойники с его лицами сражаются за то, что дорого каждому из них… Как тот, что страстно влюблен в Александру, срывает замысел, который они всей «Артелью» готовили несколько месяцев, предает товарищей в безумной надежде заслужить благосклонность… И сам испугавшись подобной жуткой во всех отношениях картины, все же упрямо вывел на бумаге:
Лихорадит душу, я обиды не прощаю!
Я разрушу план твой — обещаю!
Ты меня не знаешь, ты всего лишь отражение,
Средство есть лишь одно — сгинь на дно!
И не стал даже представлять, который Андре дю Мершан победил бы на самом деле, ведь хуже молчания могла быть только неискренность.
Он вспомнил, как однажды принцесса, выслушав с десяток его юморесок и прибауток, решила вдруг сделать щедрый ответный жест и прочесть несколько стихов собственного сочинения.
Андре не раз слушал поэмы придворных дам, и в основном это были вариации сюжетов о любви и нежном томлении — выверенная, воздушная, пышная вязь слов, соответствующая всем канонам стихосложения, но не оставляющая, тем не менее, ни следа в душе слушателя, как обыденное воробьиное чириканье не трогает сердце слышавшего песню жаворонка.
Принцесса тоже писала о любви и чувствах, но слог ее, на первый взгляд несколько резкий и рубленый (впрочем, не Андре ставить подобное в упрек), входил в сознание как раскаленный нож в масло, слова тяжелыми свинцовыми каплями срывались с губ, сплавляясь в нечто осязаемое и горячее, не выспренное, но зато настоящее, не приукрашенное приличествующими случаю словесными экзерсисами.
Александра шла по жизни с гордо поднятой головой и сердцем на рукаве, не боясь насмешек и непонимания. Упрямое противостояние придворной праздности; траур по отцу, который длился уже больше года, несмотря на возрастающее недовольство короля; скромная любознательность пополам с нехарактерным для особ королевской крови умением признавать свои заблуждения — да она и сама казалась Андре восхитительной драгоценностью, отлитой из благородного металла статуэткой среди аляповато раскрашенного полого фарфора, способного расколоться от любого резкого движения.
Более того — ее строки отзывались в его душе даже при том, что принцесса ничего не знала об истинных чувствах донимающего ее шута. Его любовь тоже не была воспетым бардами невесомым, сладостным танцем посреди благоухающего летнего сада — она сводила с ума, царапалась в груди запертым в клетку зверем, вдохновляла и тут же доводила до отчаяния, бессильно трепыхалась бесформенным комком противоречивых чувств.
Но когда Андре слышал четкие, честные слова принцессы, когда знал, что кого-то другого тоже могут пугать глубина страсти и последствия привязанности, ему казалось, что не все потеряно, и у него есть хотя бы прекрасная мечта. Быть может, если достаточно долго протягивать руку к запретному плоду, то однажды можно будет ощутить на губах его призрачный вкус… по крайней мере, он будет знать, что изо всех сил пытался достичь желанной цели.
Тогда он стоял, и слушал Александру, и не мог не соотносить пробирающиеся к нему под кожу фразы с тем, что творилось в его голове с тех пор, как они повстречались.
Это чувство как самый надежный стальной щит,
Оно лучшее из возможных твоих защит,
И теперь ты должен молча его тащить,
Укрываясь им от реальности и от бед...
Но под весом его как щепка вдруг затрещит
И сломается твой хребет...
И ведь даже если так, если он рухнет под тяжестью разбившихся надежд… все равно принцесса уже была его музой, он уже любил ее всем сердцем — и не только как самую прекрасную женщину на свете, но и как родственную душу, как человека, без которого не мыслил больше свою жизнь. Этого не изменили бы даже ее отказ, ее будущее замужество, их неизбежная разлука…
Но нет, нет. Пока что рано, он еще не сдается, еще поборется с судьбой.
Когда за окном совсем стемнело и приблизилось время второй стражи, Андре вышел в опустевший коридор, твердо намереваясь попасть на почти что полуночное тайное рандеву — и гори все его сомнения синим пламенем, если есть шанс повидать любимую, он воспользуется им несмотря ни на что!
Не особенно и скрываясь, он миновал несколько постов охраны (все равно для королевских гвардейцев праздношатающийся шут с прогулками в неурочный час был обыкновенным делом и не вызывал подозрений), пробрался в сад, дождался смены караула и почти по-кошачьи полез вверх по дворцовой стене, цепляясь за старые выщербины, щели в кладке и попадающиеся под руку побеги виноградной лозы и плюща, которые на деле никак не удержали бы его от возможного падения. Это было форменное безумие, почти заведомо обреченное на неудачу — даже в тонких башмаках акробата, которые остались у него еще со времен учебы у Пиктовианской королевской труппы, Андре едва мог удержаться на крошечных выступах, и уж выше второго этажа ему точно было не вскарабкаться, не сорвавшись… Впрочем, что дураку переживать о своей блаженной голове — если уж суждено рухнуть на землю, он потом просто встанет и снова попытается достичь вершины.
Впрочем, пока что удача ему благоволила, а когда он уже добрался до удобной узорной опоры, на балконе показался знакомый, милый сердцу силуэт. Принцесса оглянулась на пятно тусклого света, будто оставшееся стеречь спальню в ее отсутствие, а после подошла к перилам и глянула вниз.
В этот момент они и встретились взглядами, и в груди Андре заныло болезненно-сладко, как от прежних мыслей о несбыточной грезе: ведь даже так она не забыла о почти случайно назначенной встрече, она ждала его, выискивала в темноте, спровадив слуг. Он знал, что вряд ли смог бы рассчитывать даже на роль фаворита, стань вдруг Александра королевой — но все же на краткое мгновение с удовольствием представил себя тайным любовником и мечтательно вздохнул.
Принцесса держала лицо, даже сейчас казалась холодной и неприступной, почти высокомерной, но Андре уже привык различать эфемерные оттенки ее настроения, видел всполох радости в чуть расширившихся глазах, заметил, как она слегка привстает на цыпочки, как пальцы нетерпеливо сжимают край балюстрады. Угадывать нотки чужих эмоций было даже приятнее, чем получать обожание и расположение задаром — благосклонностью его могла одарить любая смешливая девица за особо удачную шутку, только вот чего стоило такое мимолетное баловство, о котором спустя неделю уже и не вспомнишь?
Зафиксировав ногу на удобном каменном изгибе, он подтянулся еще немного в сторону и сделал вид, что только что заметил Александру, негромко воскликнул:
— Мне показалось, что взошла луна, а это на самом деле Ваше Высочество озарили своим присутствием меня-дурака! Я ослеплен и ошеломлен увиденной красотой, колени дрожат, руки слабеют!
Андре, держась лишь за крайнюю балконную балясину, картинно покачнулся, одной рукой прикрывая глаза, и сделал вид, что вот-вот сорвется. Гладкий камень под пальцами вдруг опасно заскользил, и шут неловко дернулся уже по-настоящему, но все еще ни о чем не жалел — если уж суждено закончить свои дни неудачливым акробатом, напоследок рухнув с высоты нелепой смешной куклой, то лучше конца при его ремесле и не придумать.
— Не добавляйте работы садовнику, господин Дурак, — фыркнула принцесса, хватая его за шиворот плотного кафтана и уверенно закрепляя в пространстве. — Ни к чему ему завтра утром снимать вас с кустов на клумбе. Вы и так, должно быть, достаточно ветвей переломали на его любимой яблоне.
И снова сердце затрепетало счастливой легкомысленной пташкой: она видела его днем в саду — значит, искала взглядом, смогла разглядеть в кроне, пусть и не подала виду!
Александра помогла ему взобраться на балкон — даже почти втащила, демонстрируя неожиданную для довольно хрупкого телосложения силу. Может, ему бы следовало смутиться или застыдиться, но Андре чувствовал лишь интерес и искрящийся азарт.
— Ваше Высочество не перестает меня поражать, — слегка поклонился он, устраиваясь на каменной балке и снова беззаботно откидываясь назад, презирая страх высоты. — Я знал, что Ваши руки нежны как дуновение весеннего ветра, но они, судя по всему, еще и в силе не уступили бы и урагану!
С тех пор, как они с принцессой нашли подобие общего языка, словно невзначай пересекаясь в галереях и залах и перекидываясь парой фраз, Андре все старался будто бы извиниться за свои прошлые подколки и осыпал ее комплиментами, которых она правда заслуживала. К тому же было ужасно несправедливо, что Александра большую часть времени была лишена должного почитания при дворе, пребывая в негласной опале — никто не хотел проявлять слишком явную лояльность, иначе мнительный Гуиллом мог бы подумать, что вельможи делают ставку на его родственницу и пытаются затеять переворот. Хуже того — эта храбрая девушка и сама почти ни с кем не оставалась надолго (за исключением обязательных по этикету приемов), не желая бросать на подданых тень, и даже королевскому шуту, который всегда мог выйти сухим из воды, велела приходить поговорить только втайне. Андре скрипел зубами от злости, но слова Александры для него были важнее хоть воли самого короля, хоть даже Небес. Принцесса и так до того одинока в этой обители трусов и подхалимов, что вынуждена водить подобие дружбы с придворным дураком — нечего было давать ей лишние поводы для беспокойства и грусти.
А она все еще принимала иногда его искренность за издевку, и от этого совесть неприятно царапалась где-то под ребрами.
— Не нужно этих упражнений в ядовитом подхалимстве, дю Мершан, я не для того вас зову поболтать, — нахмурилась принцесса, почему-то отводя взгляд, и Андре поспешил возразить:
— Как можно, я совершенно искренне восхищаюсь любым из Ваших достоинств! Будь моя воля, Вы бы хоть сегодня заменили начальника гвардии или генерала Леруа, похваляющегося победами полувековой давности — уверен, что Вам вполне по силам обставить их еще и на поприще стратегии. С другой же стороны я сильно сомневаюсь, что те самые господа смогли бы на Вашем месте вести себя с тем же изяществом — хотя начнем с того, что на Леруа и платье бы не сошлось…
Еле заметная морщинка на высоком лбу разгладилась, и хотя Александра все еще не повернула к нему головы, на ее губах мелькнула короткая улыбка, а щеки окрасились легким румянцем, едва различимом в тусклом свете, доходившем от входа на балкон. Она немного помолчала, а потом тихо сказала, глядя куда-то в темную даль, на мерцающие звезды:
— А знаешь ли, господин Дурак, что я была бы не прочь родиться рыцарем? Странствовать в поисках подвигов и священных реликвий, как легендарный сэр Галахад, даже сражаться в поединках чести…
Этого Андре не ожидал — впрочем, стоило помнить про их первый разговор наедине, который точно так же пошел совершенно не по плану.
— Но ведь тогда бы мы могли никогда не встретиться, Ваше Высочество! — нашелся он с ответом, вскакивая с балюстрады. — Или… вот Вы прибыли бы на королевский турнир, а я бы первым делом Вас обсмеял!
— Будто и без того все обстояло не так, — усмехнулась принцесса, наверняка припоминая тот пир и их стычку в оранжерее, но Андре продолжил:
— Это не то же самое! Ваше Высочество ведь великодушно меня так и не казнили за ту выходку, а будь Вы рыцарем, наверняка вызвали бы на поединок и тут же прикончили! Я человек простой и владею безупречно лишь острым словцом, а уж если бы на дуэли еще и онемел от Вашей красоты, песенке моей бы тут же пришел конец!
— Брось эту лесть, хитрец, я же уже говорила, что ты помилован и бояться нечего, — отмахнулась Александра, но тон ее был не слишком строгим. — Неужто и с рыцарем вел бы свои бесстыдные речи? Даже если рыцарь мужчина?
— Как же иначе, если это были бы Вы? — совершенно честно воскликнул Андре. — Клянусь своим колпаком, запечатлелся бы на Вашем дивном лике, будь Вы кем угодно, хоть странствующим паладином, хоть мужчиной, хоть лесным губительным духом, хоть признанной первой красавицей королевства, как сейчас! Да и любой во дворце ответит Вам так же, если у него есть глаза в глазницах и мозги в черепе! Я, конечно, не имею в виду, что при этом скелеты из усыпальницы де Нуа не оценили бы вашей красоты и доброты, если бы вдруг решили восстать из гробов, они бы тоже…
Принцесса засмеялась, но был в этом чистом звуке и какой-то едва ощутимый надрыв, смутные печальные полутона, будто посреди плясовой мелодии музыкант принялся наигрывать песню об ушедших на войну обреченных.
— Ценят меня при дворе, говоришь? — вздохнула она, оборачиваясь к шуту. — Не сочти за лицемерие, но я бы с радостью жила подальше от столицы и даже Аквинии, даже отказалась бы от данного отцом имени, лишь бы не прожигать бесцельно дни здесь, среди толпы корыстных спесивцев в ожидании, когда меня с почестями продадут кому-нибудь побогаче, чтобы скрепить договор между королевствами. Фрейлины обсуждали недавно листовки, которые кто-то развешивает по городу — о том, что наши законы неверны, а все люди равны от рождения и имеют одинаковую цену. Им смешны были такие рассуждения, а я подумала: пусть бы это было правдой, и дяде не было нужды держать меня при себе как дорогую племенную кобылу… Нет хуже места, чем тюрьма, даже если обставлена она как роскошный дворец.
Андре замер, как добыча цепенеет под взглядом настигшего ее хищника — Александра говорила о постулатах, которые распространяла «Артель», о его тайной жизни. Он как-то выдал себя, или это все случайность, и лозунги властоборцев просто пришлись к слову?.. Или она просила о помощи?..
— Если это так, то неужели я никак не могу облегчить Вашу участь? — выдавил он из разом пересохшего горла, не зная, к чему готовиться и что думать.
Принцесса немного помолчала и тихо ответила:
— Не трудись: и так единственные мои хорошие воспоминания с тех пор, как меня привезли из Алеманнии будто охотничий трофей — та нелепая драка и наши с тобой редкие разговоры, господин Дурак, — и добавила уже совсем другим тоном, будто очнувшись от короткого забытья. — Но не будем о том, чего не изменишь, как ни старайся; не принес ли ты и в этот раз какой-нибудь рассказ или поэму, чтобы мы хоть на час могли отвлечься от дворцовых забот?
От печали и стоической обреченности, затаившейся в глубине ее прекрасных глаз, у Андре защемило в груди, и ему тут же захотелось развеять этот тягостный туман, отколоть какую-нибудь безумную штуку, чтобы отвлечь любимую от нерадостных мыслей. Но как назло, именно сейчас подходящие слова не шли на ум, и он только протянул ей чуть помятые листы со стихами, которые все это время прятал за пазухой.
На короткий миг его ладонь соприкоснулась с ее холодными пальцами, и вдруг Андре набрался достаточно безумной храбрости, чтобы обнадежить принцессу, сказать, что совсем скоро во всех золотых клетках распахнутся двери, и даже королевская племянница сможет без страха отправиться куда пожелает, равно как и любая белошвейка или крестьянка, освобожденная от воли жестокого хозяина. Александра ведь не выдаст их, она тоже мечтает о свободе и справедливости, так почему бы им не идти к новому миру вместе, рука об руку...
— Ваше Высочество, я… — начал было полный решимости Андре, но тут из покоев принцессы донесся голос служанки:
— Ваше Высочество, пришел Их Величество и справился, не отошли ли Вы уже ко сну! Просит Вас выйти к нему, если Вы одеты, пришло письмо от наследника Ибера!
В душе Андре поднялась тревога, граничащая с горем скорой потери — кажется, Гуиллом не терял времени и сговорился выдать племянницу замуж на острова, получив взамен доступ к Пирейскому проливу.
Лицо принцессы в тот же миг стало холодным и непроницаемым, она спрятала бумаги в пышных складках черных юбок и шепнула, разворачиваясь к дверям:
— Надеюсь, правду говорят про таких как вы, господин Дурак, и удачу — не попадитесь же страже!
И Андре сбежал, не помня даже толком, как спустился с балкона и выбрался из ночного сада — он пребывал в настолько растрепанных чувствах, что не видел ничего вокруг и только чудом не наткнулся на патруль, который непременно стал бы задавать неудобные вопросы, для которых оглушенный шут не смог бы вовремя придумать подходящий ответ.
Слова, готовые сорваться с языка, теперь горчили как яд, жгли небо, невысказанная тайна-приглашение ныла, как требующая немедленного вскрытия опухоль.
Но у них еще было время. Принцесса прислала записку, в которой хвалила подаренное ей «Отражение», хотя и не назначила время для рандеву. Но так бывало и раньше, новый листок мог появится под его дверью в любой момент.
Время еще оставалось, у них еще был шанс поговорить.
◅-▣-🃏-♛-🃏-▣-▻
Андре повторял это себе всю следующую неделю. Дни проносились в придворной кутерьме, заученные шутки и остроты привычно срывались с его губ, но никак не откликались в сердце, среди сотен устремленных на него взглядов он различал лишь светлые глаза Александры, а в тревожных снах никак не мог догнать в лабиринте дворцовых коридоров знакомую темную фигуру.
По ночам при свече подбирая слова для решающего призыва к действию, чтобы поскорее отнести черновик на суд товарищей, он никак не мог выбросить из головы последний разговор с принцессой. Вспоминал ее печальное лицо и безнадежно опущенные плечи, и на бумагу вместо революционных лозунгов изливалась очередная мрачная история, а Андре упивался этим вдохновением как настоявшимся вином и вместе с тем чувствовал на губах горечь страха и собственного бессилия.
Они ведь такие разные, как ангел и демон, как сверкающий холодными гранями лед и плюющийся искрами уголек — и ничего не будет как прежде, стоит лишь одному из них сделать шаг в сторону и отступить от ролей, проросших в них до самых костей. Может, если Александре так противна идея о будущем замужестве и королевской доле, то они бы попросту могли сбежать прочь, оставив позади все, что знали — но взамен обретая друг друга?...
Рука выводила строки об изгое, отказавшемся от всего ради любви, и ему было сладко и безумно страшно представлять себя на месте героя.
Лучше промолчи, прошлое забудь
Вряд ли ты сможешь его вернуть…
Взял на плечи бремя,
Предал своё племя,
Чтоб у нас с тобой один был путь…
И мы с тобой теперь стали заодно
Вместе не страшно и пасть на дно!
Пусть враги суровы,
Мы принять готовы,
Всё, что нам с тобой отныне,
Всё, что нам отныне суждено.
Нет, нет, он не стал бы подвергать принцессу опасности, лишать ее привычной роскоши и просить встать рядом в бою за правду… но если бы… если бы жизнь обернулась так, что они правда были бы друг с другом, соратниками и в радости, и в горе…
Жду расправы,
Счастлив праву
Гибнуть вместе с ней.
Андре готов был поставить точку, и вдруг разозлился на витающую в воздухе безысходность — хотя бы здесь, в царстве своих фантазий и рифм, он мог делать что взбредет в голову, казнить и миловать, наказывать трусливых дураков и невежд и дарить исполнение желаний упорным мечтателям.
Он обмакнул перо в чернильницу и размашисто дописал:
Я воскресну!
Сгиньте в бездну,
Слуги Сатаны!
И в ночь уходим мы…
Отложил черновик, чтобы довести его однажды до ума и показать Александре хотя бы как отвлеченную мистическую байку про неких влюбленных из противоборствующих лагерей.
За окном уже занималось утро, и Андре, потянувшись и размяв шею после бессонной ночи за столом, достал из потайного ящичка готовые печатные блоки для гравюр и в предрассветном сумраке отправился в город, чтобы заглянуть в ничем не примечательный подвал дома красильщика. Там его со вчерашнего вечера уже дожидались Кот и Кудряш, подгоняющие наборные литеры в самодельном печатном станке — на готовые оттиски теперь следовало добавить и рисунки.
На улицах становилось все холоднее, близилась осень, а с ней и время податей. В воздухе витали тревога и народное возмущение, и вот-вот должна была взорваться метафорическая бочка пороха, на которой они все сидели не первый год.
Кот передал, что совсем скоро горожане наконец соберутся на марш протеста и заявят о своих требованиях.
Кажется, времени было не так уж и много.
Назначенный день был все ближе, и Андре совсем извелся, пытаясь просчитать варианты грядущего — перемены, так необходимые всему народу Аквинии, вместе с равенством и свободой несли с собой и удручающую неопределенность.
Быть может, принцесса Александра и вовсе проклянет его, когда узнает, чьи частушки распевает голь на площади, никогда не простит, что он отнял у нее высокое положение … Да, в трудную минуту она сама изъявила готовность отречься от всего королевского, и никогда не казалась избалованной или привязанной к мягкому бархату удобных одежд и шелковым простыням, но титулованные особы не просто так с рождения живут в богатстве и достатке.
Есть ли хоть призрачный шанс, хоть самая крошечная вероятность, что после всего она хотя бы взглянет в сторону Андре, не то что заговорит с ним как прежде?...
С каждым часом груз сомнений на сердце становился все тяжелее, он потерял аппетит и подолгу не мог заснуть, но даже стихотворные строки не желали задерживаться в мятущемся разуме, и все бессонные ночи проходили в попытках придумать волшебный сценарий, который гарантировал бы им с принцессой совместное счастливое будущее. Но все было тщетно.
Почти неделю Андре провел в таком полубреду, тенью себя прежнего скитаясь по коридорам. И вот в один пасмурный полдень, завернув за угол у трапезной, он столкнулся нос к носу с Горшком — правда, в этот самый момент скорее Мишелем, если брать во внимание его парадный наряд и гитару за спиной.
Андре еще не успел даже ничего сказать, а Мишель ухватил его за плечи и зачастил, запинаясь от волнения и напористо заглядывая в глаза:
— Слушай, дю Мершан, у нас совсем нет времени, е-мое! Колотушку выдала его подружка из дома терпимости, но из-за заявившихся в бордель солдат все началось раньше, чем мы планировали. А чертов Еретик все же достал для толпы ружья в рейде на тюремный каземат, а теперь горожане штурмуют гарнизон! Я видел, какие у людей лица — они прорвутся и скоро будут у дворцовых ворот, и стража не окажет им сопротивления. Все случится сегодня, и вряд ли так, как мы рассчитывали, понимаешь, да?
Перед глазами Андре уже мелькали самые кровавые картины, и от накатившей тревоги стало горько во рту, а по затылку и спине пробежался липкий холодок. Он представил, как разъяренная толпа врывается в чистые парадные коридоры, хватает каждого, кто хоть немного похож на богача или дворянина, потом добирается до западного крыла, где…
— Принцесса… — пробормотал он, чувствуя, как на висках выступает холодный пот.
Будь даже Александра трижды в опале у чертова Гуиллома, при таком раскладе она обречена если не на смерть, то уж точно на плен, а может и бесчестье.
Мишель все прочитал по его лицу, нахмурился и отстранился, сжав напоследок плечо:
— Иди, позаботься о ней. Мы тут уж сами справимся.
— Но ты же… — начал было Андре, ведь бросать товарища ему не хотелось точно так же, как подвергать возлюбленную опасности.
— Да иди уже, только время зря теряешь, е-мое! — перебил его друг, подталкивая в сторону лестницы. — Толку от тебя сейчас все равно немного, слов они уже не понимают!
Андре вцепился в плечо Мишеля и отчеканил:
— Я вернусь к вам, как только смогу! Слышишь? Отведу ее в безопасное место и вернусь, не вздумай за это время помереть, понял?
Он дождался кивка и припустил в сторону галереи под доносящееся вслед «Будьте там осторожны!».
Только бы успеть. Только бы она готова была его выслушать. Если только Александра согласится сбежать с ним из своей золотой клетки, зависшей над пламенной бездной — ничего ему больше не нужно будет в жизни, ни плясок на острие клинка, ни шуток на грани правды, ни даже рифм и написанных в приливе вдохновения сказок — если уж те становятся жутко-пророческими.
◅-▣-🃏-♛-🃏-▣-▻
У дверей принцессы не было караула, что само по себе должно было насторожить, особенно с учетом стремительно развивающихся событий. Но сейчас Андре было плевать на все, кроме сохранности любимой, и он ворвался внутрь, не озаботившись даже стуком.
Александра стояла у окна с увесистым томом в руках, то ли задумчиво глядя куда-то вдаль, то ли просто погрузившись в свои мысли, и коротко вздрогнула, когда он воскликнул:
— Ваше Высочество, Вам нужно немедленно бежать из дворца!
— Что за глупые шутки, это слишком даже для вас! — нахмурилась принцесса. — Кто вас впустил, когда…
— Пожалуйста, послушайте меня и не спорьте! — в порыве убедить Александру спасаться он схватил ее за руки, и книга упала на пол с глухим стуком. Кисти принцессы оказались ледяными, и Андре неосознанно провел большими пальцами туда-сюда по нежным ладоням, стремясь хоть немного их согреть. — Прямо сейчас сюда идет разъяренная толпа с оружием, а злы они на короля и его ближайший круг, и если Вы не воспользуетесь шансом и не покинете дворец… Поймите, неизвестно, что придет в голову озлобленным голодным людям, промедление может стоить Вам жизни!
Принцесса растерянно оглянулась на дверь — было видно, что она ошеломлена новостями и даже напугана. Решив, что Александра уже согласна поступить разумно, Андре поспешил ее успокоить:
— Идемте со мной, я знаю, где можно вас незаметно вывести, и как обойти охрану, а когда мы окажемся в городе…
— Я… минутку, я сейчас… — она бросила взгляд на один из шкафов и снова на дверь, пробормотала «где же стража, почему…» и вдруг замерла, отступила на шаг к окну и уже совершенно другим тоном вдруг поинтересовалась. — А откуда вам известно о готовящейся атаке? Я не слышу никакого переполоха в коридорах, и почему вы пришли ко мне, а не к королю и начальнику стражи?..
Вот и настал тот миг, которого Андре так боялся все это время — интересы «Артели» и любимой женщины стали полностью противоположными, а он оказался посередине с разрывающейся на части душой.
Можно было легко соврать про шутовскую осведомленность и убедить ее, что любовь вскружила ему голову и вместо обороны он первым делом подумал о совместном побеге… Но принцесса ценила искренность, и он ответил честно:
— Потому что я на стороне этих людей.
Александра побледнела и отступила еще дальше, уперлась спиной в стену. У Андре сердце обливалось кровью оттого, что она считала его угрозой. Он сам уже давно привык, что по одному ее слову может оказаться в тюрьме или на плахе, и понимать сейчас, что те же чувства испытывает девушка напротив, было горько. Они будто отзеркалили свои роли, но совсем не такого исхода он хотел, когда тайно молил Небеса что-то изменить.
— Так вы… вы предатель! — неверяще прошептала Александра, подрагивающими руками непроизвольно сжимая край настенной драпировки, будто ища для себя опору в этом новом, недобром мире. — Вы в сговоре с этими мятежниками, вы позволите им убить всех во дворце, а меня почему-то хотите избавить от такой участи… И даже не подумали, как мне после такого жить, зная, что… впрочем, я ведь и не подозреваю, куда и зачем вы стремитесь меня заманить…
В ней говорили страх и обида, и Андре, завязав в узел все собственные чувства, продолжал говорить с принцессой спокойно, словно с дикой кошкой, забившейся в угол:
— Ваше Высочество… Александра… молю Вас мне поверить — ни я, ни мои сторонники не желают кровопролития, лишь упразднения порядка, при котором недостойный правит жизнями всех остальных, не желая знать ничего об их тяготах и лишениях. Вы ведь говорили, что слышали о листовках — это были наши слова, мои и моих добрых друзей… Но все пошло не по плану из-а несчастливой случайности, и теперь я не могу поручится за безопасность придворных... Во всем дворце лишь Вы мне важны и дороги, и я заклинаю Вас не терять времени и бежать в город, пока еще есть возможность!
— Я не могу вам верить, — покачала головой Александра, все еще прижимаясь к стене и пытаясь совладать с голосом. — Это не дело одного дня, заговоры такого масштаба… все то время, что вы проводили в моем обществе, вы лелеяли планы свергнуть моего дядю, отнять у меня…
— Александра, Александра, услышьте же меня! — взмолился Андре, заставляя себя оставаться на месте, хотя больше всего ему сейчас хотелось силой утащить принцессу туда, где они смогут продолжить этот разговор без риска для жизни. — Мне не за что любить вашего дядю — как и Вам, ведь Вы должны понимать, что случилось с вашим отцом — но я никогда не лгал Вам о своей симпатии, и все, что я поверял Вам, шло из самых сокровенных глубин моего сердца. Я хранил тайну, которая является не только моей — но ведь так же я берег и те секреты, что Вы открывали мне во время наших встреч. Александра, я ведь знаю, вижу, что Вам тесно взаперти, что Вы ненавидите этот дворец и этих лицемерных пресыщенных болванов точно так же, как я! Вы ведь сами говорили мне, что хотите другой жизни, другого имени — Вы же не лгали? Я клянусь, что сделаю все возможное, чтобы Вы не пожалели о таком решении — только послушайте меня прямо сейчас и бегите из дворца! Вы не верите моему слову и доводам разума — ладно, я виноват перед Вами, и сам готов себя за это проклясть… Но поверьте тогда хотя бы моей к Вам любви — пусть даже это любовь смешного дурака, разве оттого она становится менее искренней?
В отчаянии он снова протянул к ней руки, следя за сомнениями на любимом лице, прекрасном даже в такой момент. Губы Александры дрожали, она озиралась кругом, явно мечась в поисках верного решения, а потом вдруг разом успокоилась и пристально взглянула в его глаза.
— Ты обещаешь, что мы предупредим слуг и придворных дам? — серьезно спросила она. — И что не пострадают невинные люди? Мне нечем будет отплатить за услугу…
— Я и мои друзья сделаем все, что от нас зависит, — поспешно выдохнул Андре. — И Вы ничего не должны, ни мне, ни кому-то еще… не важно, что Вы думаете обо мне — я клянусь, что помогу Вам исполнить любую вашу мечту! — не в силах больше выносить весь груз серьезности в их положении, он добавил. — Кем бы Вы не решили стать, хоть тем самым рыцарем, да хоть метателем сельдерея — я помню, у Вас это очень хорошо выходит!..
Александра оттолкнулась от стены, коротко настороженно улыбнулась и после секундной заминки все же кивнула и подала ему руку.
Андре сжимал ее тонкую кисть в своей ладони и думал о том, что вот так, наконец соприкасаясь с той, о ком столько мечтал, хотя бы кончиками пальцев, он бы с радостью провел всю жизнь — даже когда они, предупредив по дороге об опасности всполошившихся фрейлин и прислугу на кухне, неслись по подворотням навстречу неизвестности, а вокруг пылал народный бунт, грозя поглотить все вокруг так же легко, как пламя сухую бумагу.
Теперь пути назад уже не было — игры с огнем всегда шли рука об руку с риском.
Наконец два мира Андре сошлись воедино, а та, в которую он был без памяти влюблен, снизошла до простого паяца, отринула все, к чему привыкла, потому что поверила его слову.
Ради такого он даже мог навсегда проститься с судьбой шута — как Александра отказалась от своей короны.
Позже, когда кровожадную толпу удалось угомонить (они с Мишелем сорвали глотки, пытаясь докричаться до здравого смысла распаленных горожан, и даже Еретик, почуявший неладное, принялся вторить им со своего края площади, а там уж клич подхватила и вся рассредоточившаяся в людском море «Артель»), король был взят под стражу, а на местах в зале совета впервые заседали представители всех без исключения сословий, решая его дальнейшую судьбу, Андре вернулся к своей возлюбленной, чтобы больше никогда с ней не расставаться. Пусть теперь они скрывались (далеко не все с пониманием отнеслись бы к разгуливающей на свободе особе королевской крови), зато были ближе, чем когда-либо прежде. И бывшая принцесса, вопреки его опасениям, кажется, не замечала никаких неудобств, лишь с интересом наблюдала за городским бытом и выбирала себе новое имя. Андре никогда еще не видел ее такой расслабленной и добродушной.
— А знаешь ли ты, — со смехам вдруг сказала ему Александра, когда они прятались в дурно пахнущем, но зато безопасном подвале кожевенника-Кудряша. — Что я сама собиралась бежать из-за грядущей помолвки? Но не успела подготовиться как следует, и даже не смогла забрать сумку с конюшни — должно быть, старый Жан изрядно удивился, найдя сверток с дорожным женским платьем…
— Не волнуйтесь так, Ваше Высочество, — расплылся Андре в улыбке, невозможно счастливый оттого, что теперь они говорят и говорят друг с другом без перерывов длиной в дни и месяцы. — Вы ведь теперь с балбесом, который даже не догадался Вас расспросить об этом как следует — а сами же говорили, что дуракам везет!
— Думаю, нам следует оставить в прошлом и твой, и мой почетный и совершенно дурацкий титул, милый Андре, — улыбнулась Александра и сама потянулась к нему за поцелуем.
Он никогда не пробовал ничего слаще ее губ, и никогда прежде сердце его не готово было взорваться от переизбытка чувств — но Андре лучше бы умер, чем хоть на миг отстранился от своего ангела, своей демоницы, своей родной души.
◅-▣-🃏-♛-🃏-▣-▻
В самой таверне со странным названием «Похититель кудрей» (если, конечно, они не ошиблись с переводом с чужого языка) было достаточно людно, но в комнату, куда направился шут со своей спутницей, укутавшейся в плотную шаль, пускали только тех, кто знал особую фразу.
— Отрезать клюв птице… — пробасил хмурого вида верзила, охраняющий дверь.
— …Все равно, что в штанах местами яйца поменять, — сверкнул улыбкой Андре, некогда и придумавший больше десятка вот таких бессмысленных фраз и стишков смеха ради на очередном собрании их дружного кружка заговорщиков.
А теперь их знали даже за пределами его родной страны, еще и использовали к качестве пароля. Его подруга, уже успевшая привыкнуть к подобному озорству, только закатила глаза.
Внутри у стола с горой бумаг (и не меньшим количеством бутылок с горячительным) собралась над картой целая толпа — Аквинианское свержение монарха в пользу советов простых горожан и крестьян прогремело от моря до моря, вдохновив множество мечтающих о свободе горячих голов, так что переворот тут, в Пиктовии, был лишь делом времени. Однако у местной ячейки революционеров не было своих людей на удачных позициях при дворе, и сведенья приходилось добывать откуда только можно и тщательно перепроверять, постоянно споря о той или иной сплетне — правда ли сменят начальника королевской стражи, правда ли усилят гарнизон в Лондиниуме, нельзя ли подобраться к монетному мастеру через любовницу и поставить ему ультиматум, сделав невольным союзником в борьбе против власть имущих…
Чуть в стороне от всех сидел с гитарой Мишель, направив рассеянный взгляд в пространство и задумчиво перебирая струны — похоже, сегодня он был в большей степени мечтателем, чем бунтовщиком. Андре очень любил слушать его мрачновато-романтичные песни в такие моменты.
Спутница Андре с несвойственной ей робостью немного отстала по дороге к собравшейся компании, но тот отнесся к ее чувствам с пониманием: задержался, успокаивающе погладил по тыльной стороне руки и мягко подхватил под локоток, безмолвно демонстрируя свою поддержку.
— Ого, какие важные гости почтили нас визитом! — первым заметил их Балу, вместе с Горшком бездельничающий в тихом углу. — Товарищи, это тот знаменитый Поэт, о котором Горшок прожужжал вам все уши!
Услышав свое прозвище, Мишель смешно встряхнул головой, приходя в себя, и увидел новоприбывших. При взгляде на пару явившихся прямиком с корабля усталых путешественников его взгляд осветился узнаванием и радостью, он вскочил со стула с широченной улыбкой (без стеснения демонстрируя всему миру, что схватка с телохранителями Гуиллома де Нуа стоила ему нескольких передних зубов) и шагнул навстречу, тут же пожимая руки им обоим.
— Так рад вас видеть, е-мое! Наконец добрались, да ты не шут, а черепаха, дю Мершан! Ну что, не сильно скучаете по дворцу, Ваше Высочество?
— Спасибо за теплый прием, Мишель, — искренне поблагодарила его сдержанно улыбающаяся гостья и тут же добавила. — Только все титулы остались в прошлом.
— Вот это правильно! — пришел в восторг Горшок, кажется, намереваясь осчастливить их очередной лекцией про равенство всех людей, но Андре немного осадил его, бросая игривый взгляд в сторону возлюбленной:
— Ну, это не совсем правда…
— А ведь я так и не имел честь быть лично представленным даме, — вклинился меж тем Балу, хитро поглядывая на них из-под светлой челки. — Я Кот, лучший разведчик среди этих балбесов, хотя ваш спутник имел наглость величать меня Озорной Гадюкой.
— Мне приходилось слышать о ваших… подвигах на поприще приобщения к делу революции готовых внимать красоток, — с весельем в голосе кивнула гостья, откинув с головы шаль.
Андре закатил глаза на по-павлиньи приосанившегося приятеля, перехватил руку спутницы и объявил, сияя гордой улыбкой с видом человека, который вопреки всеобщим сомнениям добыл сокровище прямиком из древних легенд:
— Эта красавица — Агата Нигрэ! — и тут же добавил, подмигивая слегка смущенной бывшей принцессе. — Навечно королева моего сердца!
Даже отвергающие любое проявление самодержавия властоборцы во главе с Горшком встретили эту новость бурным одобрением, а бывшая Александра де Нуа окончательно отринула прошлое и шагнула в новую жизнь с человеком, который разглядел ее суть даже за золотом, шелками и колкими словами, и одинаково любил и особу королевских кровей, и испуганную беглянку в истрепавшемся платье.
Больше она не боялась и ни в чем не сомневалась.