Work Text:
С Воландом порой бывало тяжело.
Мастер, впрочем, должен был догадаться, что проводить время с тем, кто, в некотором роде, изобрёл грех, будет не то же самое, что ходить в театры с очаровательным немецким профессором, любящим шутить о религии и атеистах. И всё же, предвидеть масштабов своей проблемы он вовремя не смог.
Воланд, ни капли не скрывая более своей истинной натуры, хоть и вёл себя по большей части по-прежнему, иногда всё-таки стал позволять себе быть более открытым во всём, не зная, как казалось Мастеру, стыда.
Что было неожиданно, так это то, что проявлялось это в первую очередь в том, каким он стал тактильным. Сидя рядом, он то и дело касался его колена, руки, плеча. Временами в порыве восхищения его талантом хватал ладони, целуя каждый миллиметр кожи. Клал руку на поясницу или талию, когда хотел увести его за собой в нужную сторону, часто поправлял на нём бабочку, шейный платок или другие элементы одежды, как будто бы случайно касаясь при этом очередного оголённого участка кожи. И все эти касания Мастер старался, правда старался принимать спокойно. Но с каждым днём это становилось делать всё сложнее.
Однако касания - сильные, чувственные, намекающие - это, собственно, лишь ещё полбеды. Язык Воланда порой тоже творил какие-то совершенно невозможные вещи, и Дьявол, как Мастер быстро догадался, в какой-то момент стал с писателем флиртовать. Обычно Мастер в такие моменты был довольно пьян, поэтому лишь улыбался или смеялся, воспринимая всё как какую-то невинную шутку. Но Дьявол "шутил" и когда они оба бывали трезвы. Он, ухмыляясь и туманным взглядом смотря на Мастера, говорил ему или на немецком, или с ярким акцентом на русском, что-нибудь на первый взгляд абсолютно невинное, в чём на самом деле скользил намёк, думая о котором после писателю было порой тяжело засыпать, пол ночи ворочаясь в постели в смешанных чувствах.
Мастер, на самом деле, часто не верил сам себе, что это действительно то, что происходит. Зачем Дьяволу этим заниматься? Зачем водить его в музеи, где Мастер, конечно, неминуемо остановится подольше именно у той картины, на которой умелый художник попытался изобразить один из сюжетов с участием его Сатаны (в лучших традициях, конечно, обнажённого)? Разве что позабавиться, насладиться тем бардаком, что всякий раз устраивает он нужным словом или касанием в чужой голове. Соблазнить развлечения ради, как, должно быть, сотни творцов до этого. Мастеру от этого становилось почти досадно, обидно. Потому соблазнению он сопротивлялся, хоть и продолжал уверенно сходить с ума.
Впрочем, с ума Мастер сходил порою и от меньшего. Иногда Воланд вообще, можно сказать, ничего такого не говорил и совершенно мужчины не касался, а, например, лежал на диване, согнув одну ногу в колене, слегка разведя ноги в сторону, и смотрел на Мастера, порою облизывая губы, следя за каждым его движением, ловя каждое слово. В такие моменты Мастер словно вновь и вновь вспоминал, что перед ним - не обычный человек, а тот, кто соблазнил Еву на первородный грех - и нервно глотал вино бокал за бокалом, старательно отводя взгляд, дабы, можно сказать, даже частично не обратиться случайно в твёрдый камень под взглядом своей персональной Медузы.
А порой Воланд и вовсе будто издевался над ним, применяя все свои приёмы за раз. Он красовался, смотрел так, что хотелось упасть перед ним на земь, ненавязчиво касался и шептал почти на ухо какие-то умные глупости. Мастер даже начал предполагать, что это всё - его настоящее испытание, своеобразный поход по пустыне с Дьяволом, предлагающим ему самое желанное. И всё же, он продолжал из раза в раз добровольно идти на эту своеобразную пытку, просто потому что не мог уже жить иначе - без этих взглядов, этих касаний, слов.
Мастер в этот вечер пришёл к нему, поскольку получил приглашение увидеться спустя долгие несколько дней порознь. Обычно они куда-то ходили, будь то в театр, кино, музеи или на вечера у кого-то дома, просто чтобы понаблюдать за жизнью люда, выпить и всех обсудить. Но бывали и дни, когда они собирались или в подвальчике Мастера, или, как сегодня, в квартире Воланда, которая внутри была больше, чем снаружи, и скорее напоминала замок.
Мастеру тут нравилось. Особенно здесь его впечатлял, конечно, вид из окна на открытый космос. Он в первый визит почти не отходил от него, всё смотрел, пока Воланд где-то позади старательно увлекал его в беседу; лишь через время заметив, что внимание мужчины украли у него галактики и звёзды, он, вместо того чтобы отвлечь его на себя и заставить играть, как планировалось, в шахматы, подошёл тоже к окну с бокалом вина и с лёгкой тоскливой улыбкой устремил взгляд в космос, и лишь тихо стоял, пока Мастер не заговорил сам. После они долго обсуждали вселенную, и Воланд словно любовался осторожно тем, как его человека восхищала такая обычная вещь, как бесконечность.
И этот взгляд соблазнял Мастера даже больше, чем любые предыдущие попытки Дьявола, потому что на короткие пару мгновений ему показалось, будто он для него - что-то особенное, кто-то особенный. Этот мираж он старательно отгонял от себя, отводя смущённо взгляд к бескрайней ночи за окном, пытаясь даже мысленно обвинять в поалевших щёках вино.
Этой ночью Воланд пригласил его вновь к себе, и Мастер пришёл. На входе его встретил Коровьев в неизменном клетчатом костюме, и, слегка поклонившись, галантно забрал у него пальто и шляпу, повесив их рядом с дверью.
С улыбкой сказав, что мессир сейчас же его встретит, Фагот быстрым шагом, всё торопя шедшего позади мужчину за собой, направляется к одной из огромных дверей, ведущих в одну из множеств гостиных.
Зайдя внутрь, Мастер тут же замечает свиту во всём её составе: Азазелло возле окна играет с Бегемотом в шахматы, тот пытается мухлевать, а Гелла в платье из шёлка лежит на диване с бокалом чего-то красного в руках и стопкой женских журналов из другого века рядом. Как раз когда Мастер входил в гостиную, она вслух зачитывала какой-то совет для молодых девушек, а после громко смеялась, бросая журнал в печь и берясь за новый.
– Прошу любить и жаловать, друзья мои, наш любимый писатель добрался-таки до нашего скромного убежища! – Коровьев оповещает, проходя следом в комнату с довольной улыбкой, тут же направляясь к столу и беря оттуда бутылку шампанского.
Гелла загадочно улыбнулась, спокойно поприветствовав гостя; что-то невраждебное под нос проворчал Азазелло; Бегемот снял шляпу и будто бы поклонился, задорно улыбаясь, приговаривая, как рад видеть тут дружелюбное лицо, которое наверняка не откажется выпить чистого спирта за его честнейшую победу над вечным шахматным противником. Мастер на всё это лишь слегка улыбается, скромно и негромко приняв от всех приветствия.
Коровьев же открывает шампанское, единожды лишь ударив ногтем по горлышку бутылки, и крышка отлетает в сторону шахматной партии, с точечной меткостью снося короля Азазелло. Фагот строит у себя на лице выражение неописуемого удивления, рассыпаясь в извинениях и греша на жуткие порывы поднявшегося в комнате ветра, а сам наливает в бокал шампанское, вручая его Мастеру. Тот берёт, тихо поблагодарив, и остаётся стоять неподалёку от окна, сделав первый глоток. В несерьёзную ссору кота с убийцей он решает не встревать.
Необходимости в том, чтобы сообщать о его приходе Воланду, не было абсолютно никакой, и всё же Фагот с энтузиазмом это сделал, зайдя в комнату по соседству и торжественно объявив обо всём своим звонким голосом.
Ожидая появления хозяина квартиры, Мастер смотрит задумчиво на созвездия за окном, чувствуя, что хочет курить, и достаёт спокойно из кармана портсигар. Зажав сигарету между губ, он берёт из коробка спичку, но та словно назло ему не поджигается, будто бы промокнув под дождём, которого сегодня, как помнит хорошо писатель, явно не было. Но спички его не слушаются, а курить хочется: всё точь в точь как в их первую встречу.
Именно из-за этой мысли он вовсе не удивляется, когда слышит сбоку от себя щелчок открывшейся зажигалки; всё это уже было. Мастер подозревает, даже почти наверняка знает, что Дьявол специально над ним так шутит, чтобы иметь возможность лишний раз помочь ему такой мелочью. Впрочем, он не против ему это позволять.
Писатель спокойно наклоняется, прикуривая от его зажигалки, и, сделав затяжку, выдыхает дым, наконец глядя на Воланда.
Одет тот сегодня был без лишнего пафоса, но тем не менее элегантно и с некоторой стороны даже необычно. Верхние пуговицы его рубашки были расстёгнуты, под воротником красовался платок. Костюм его - сейчас только брюки да жилетка - был тёмно-коричневым, почти чёрным, а рубашка белоснежной и с рукавами-фонариками. Волосы его были по обыкновению осторожно уложены, а в весёлых глазах будто плясали чёртики.
Мужчина, обычно носящий чёрное или, в крайнем случае, чёрное с красным или синим, довольно улыбается, видя, что его наряд изучают быстрым взглядом, и наклоняет голову набок, делая нечто подобное в ответ с лицом друга.
– Благодарю, мессир, – спокойно говорит Мастер, зажав меж пальцев сигарету и глядя на Дьявола перед собой. Тот только продолжает чуть ухмыляться, убирая зажигалку обратно в карман и оставляя руку там, расслабленный и уверенный в себе, а ещё - почти наверняка приготовивший какой-то сюрприз, о котором писатель вот-вот узнает. Это читается в его взгляде, и автору правда становится любопытно, но он ничего не спрашивает - сам всё расскажет и покажет, надо лишь чуть-чуть подождать. Добродетель терпения в этой квартиры обычно на удивление ценится.
– Наслаждаетесь видом? – Воланд спрашивает, взглядом только после указав за окно, и Мастер вновь смотрит на пояс астероидов.
– Подкармливаю своё вдохновение, – писатель отвечает, улыбнувшись ему, вновь замечая, как жадный взгляд Дьявола будто ни на миг уже не сходит с его лица; Воланд даже не поворачивает голову, когда Коровьев суетливо подходит, протягивая ему поднос с бокалом шампанского, и просто берёт его, всё также улыбаясь:
– Вдохновение? Стало быть, вы что-то пишите? – он спрашивает любопытно, и Мастер пожимает плечами.
– Пока нет, но скоро начну, – смотрит на него автор, едва заметно улыбаясь, поднося к губам сигарету.
– О чём же? – искренний интерес блестит в шаловливом взгляде, а мужчина лишь выдыхает дым, подбирая нужную формулировку, и в итоге ограничивается коротким и простым:
– О творце звёзд.
Дьявол вскидывает брови в удивлении, а свита между собой молча переглядывается, будто бы застыв в ожидании реакции своего господина. Тишина в комнате повисает совершенно для этого места необычная.
Мастеру уже почти успевает стать не по себе. Он неловко окидывает не слишком понимающим взглядом затихших Бегемота с Коровьевым, как вдруг Воланд начинается смеяться с запалом веселья, и тогда остальные позволяют себе также расслабиться.
– О творце звёзд! – он повторяет, качнув головой с позабавленной улыбкой, и склоняет голову набок, впиваясь в лицо мужчины тем же жадным взглядом. – Как же вы к такому пришли, мой дорогой? Вас так впечатлил вид из моего окна?
– Отчасти, возможно, – Мастер делает затяжку. – На самом деле мне приснился сон, который я всё никак не могу выкинуть из головы. Я дам вам почитать, когда появятся первые черновики.
– Конечно, конечно, я прочту с большим удовольствием, – Воланд говорит будто бы несколько сконфуженно, его брови едва заметно озадаченно хмурятся, – но, позвольте… что же это был за сон такой, могу я узнать?
Мастер задумывается над тем, стоит ли ему говорить это сейчас, но приходит скоро к выводу, что его в любом случае мягко убедить сегодня это сделать. И всё же, рассказывать этот сон вслух было несколько неловко - и не из-за его содержания, нет, он был настолько невинен, насколько может быть сон об ангеле. Но он не был уверен в том, какую реакцию это вызовет у его Дьявола, а потому пару мгновений всё же мешкается, после как-то обречённо вздыхая и снова глядя в окно. Меж пальцев его зажата сигарета, и он говорит голосом рассказчика, негромко, расслабленно:
– Это случилось в бескрайних просторах космоса, еще задолго до того, как расцвели первые яблони. Юный ангел, облаченный в белоснежную мантию, покрывающую его фарфоровую кожу, парил один в холодной, бесчувственной пустоте. Он взмахнул рукой, и из рукава его вылился туман, а из кончиков пальцев словно крупой высыпалось что-то сверкающее, заполняющее небесные просторы ярким сиянием. Расправив широкие белоснежные крылья, ангел поднял голову навстречу только что созданному им свету. Он с улыбкой смотрел на сотворённое им, и лицо его было усыпано веснушками созвездий, которые он ненароком повторил, раскладывая в округе мерцающие огоньки, которые потом будет видно с самой Земли. Незнакомое ему ранее чувство расцвело в его груди, но названия этому чувству он ещё не знал. Его глаза засияли невинной жадной радостью, которую каждый родитель видел хоть раз в очах своего ребёнка, никогда не смея ему ставить её в вину, и ангел засмеялся. А чувство то было…
– Гордыня, – синхронно с ним говорит Воланд, за время его рассказа успевший несколько омрачиться странной тоской, и всё же взгляд его, направленный на Мастера, был прежде всего именно восхищённым, восторженным, жадным.
Мужчина выдыхает дым, кивая, опустив взгляд, и, успевает он только попытаться найти неподалёку пепельницу, как та оказывается рядом с ним на подоконнике, и он тушит сигарету в ней.
– Любопытные у вас сны, мой дорогой. Вы и вправду пророк прошлого, – он произносит и немного улыбается, пускай и всё ещё с тенью задумчивости.
Коровьев убегает куда-то бодро в соседнюю комнату отвечать на звонок телефона, но Воланд даже не оборачивается на звук, смотря лишь на одного только Мастера. Он вдруг склоняет голову набок и улыбается чуть по-другому.
– Признаться честно, обычно людям снятся с моим участием совсем другого рода сны. Особенности моей натуры провоцируют.
Мастер не позволяет себе среагировать. Воланд всё равно выглядит донельзя позабавленным, с тем самым огоньком жадной радости в глазах, что он видел в своём сне на его более молодом, неизменённом ещё страданиями падения лице.
– Впрочем, вы и вправду человек не из обычных… – говорит Дьявол задумчиво, и по нему видно, что он собирается продолжить, сказать что-то ещё, может, даже сменить тему, но в это мгновение обратно в гостиную на цыпочках вбегает Фагот, торопливо подходя к Дьяволу с несколько обеспокоенным выражением на лице, приговаривая:
– Мессир, позвольте, мессир…
Он подходит, а Воланд даже не поворачивается к нему, продолжая с улыбкой как-то мечтательно смотреть на Мастера, держа в левой руке бокал. Коровьев наклоняется к нему ближе, шепча, должно быть, что-то важное, и писатель спокойно смотрит на это, делая глоток шампанского. На лице Дьявола всё ещё теплится улыбка, но в глазах заметно сгущается сумрак.
Вдруг бокал в его руке лопается от давления, разбиваясь на кучу маленьких осколков и заставляя писателя вздрогнуть, перепугавшись громкого и резкого звука. Воланд уже отводит взгляд, будто собираясь что-то сказать раздражённо Коровьеву, продолжая сжимать кулак с несколькими осколками, впивающимися в его кожу, когда Мастер тревожно восклицает, не успев подумать:
– Боже! Вы в порядке? – и в приступе беспокойства протягивает руку, чтобы осторожно взять его за запястье, другой вытаскивая из кармана платок, чтобы с его помощью убрать осколки, самому не порезавшись. Его бокал оставлен на подоконнике на месте, с которого уже пропала пепельница.
Это всё - рефлекс, и до него слишком поздно - аж через несколько секунд внезапно повисшей в комнате тишины - доходит, что он не просто выкрикнул в доме дьявола имя божие (это он уже делал, когда Бегемот его ненароком пугал своим неожиданным поведением или пальбой; если обстановка позволяла, на него сразу же обрушивался гул шутливо-возмущённых голосов или же и вовсе громкого смеха, но никаких серьёзных последствий у этого, впрочем, никогда не было), но к тому же ещё и не мешкая кинулся помогать с раной бессмертному, в общем-то, существу. Это осознание заставляет его застыть, несмело подняв взгляд к лицу Воланда, и отпустить его запястье.
Чувствует он себя крайне нелепо. Дьявол смотрит на него, слегка вскинув брови, будто бы в искреннем удивлении, совсем позабыв о том, что собирался грозно сказать что-то там Фаготу. Любопытный взгляд направлен только на Мастера одного, причём не только взгляд Воланда, но и всех участников его свиты.
– Простите, я… – мужчина пытается объяснить неловко свой порыв, как вдруг Воланд, чуть наклонив с интересом голову набок, протягивает ему раненую руку, раскрывая ладонь. Застрявших в ранах осколков не видно, но они всё же оставили - но как? - порезы разной степени серьёзности на обычно ничем не тронутой коже Дьявола.
– Нет-нет, прошу. Вы хотели что-то сделать, так не стесняйтесь же, – Воланд говорит спокойно, и Мастер, всё ещё несколько растерянный, всё же не находит, что ещё может сделать в этой тупиковой ситуации, а потому решает осторожно обернуть вокруг кровоточащих ран свой платок - осторожно, будто немного подрагивая. Под этим взглядом сложно не дрожать.
– Вот… Пожалуйста… – неловко говорит в конце Мастер, завязав платок, подозревая, впрочем, что всё это было совершенно необязательно. Его поведение, должно быть, просто в этот миг дьявола забавляет.
Как он порою глупо выглядит в его глазах! Ну как можно было проявить себя так при самом Сатане, да ещё и по отношению к нему самому же! Мастер подозревает, что он первый такой дурак на свете за всю долгую жизнь Воланда. Хоть что-то выделяет его на фоне остальных.
Он поднимает взгляд и видит, как нечисть с любопытной улыбкой смотрит на обёрнутую тканью ладонь, на проступающие под ней капли крови, а затем негромко хмыкает и снова смотрит с улыбкой на Мастера:
– Благодарю за заботу, милейший Мастер, – он говорит, проводя по его силуэту взглядом, а затем всё же вздыхает, слегка опечалившись, – я должен извиниться, мне нужно по срочному делу отойти на какое-то время. Вряд ли это займёт долго, и я запланировал нечто интересное на сегодня, поэтому вынужден просить вас остаться и немного подождать, – Воланд развязывает спокойно платок, на котором остались бордовые пятна, и вкладывает его с улыбкой в нагрудный карман пиджака мужчины, в растерянности ему это позволяющего. Он приглаживает его, затем смотрит в его глаза с кокетливой улыбкой, и будто на прощание касается его под подбородком, прежде чем прервать этот тактильный контакт окончательно. – Не дайте ему заскучать, – уже к свите обращается он на полтона строже, отходя от Мастера, и тот успевает заметить, что ладонь его, конечно же, не хранит на себе ни единого следа от пореза. Тем не менее взгляд в висящее неподалёку зеркало позволяет убедиться, что на подбородке его кровавый след оставлен был - похоже, специально. Мастер не совсем понимает зачем, но кровь эта отлично сочетается с его слегка покрасневшими сейчас от стыда щеками.
Он неловко облизывает губы, как-то робко глядя в спину уходящему прочь Дьяволу.
– Это запросто, мессир! Запросто! Ни о чём не волнуйтесь! – Коровьев заверяет его, а Бегемот поддакивает. Гелла с любопытством поглядывает за происходящим, элегантно лёжа на диване, а Азазелло, повинуясь едва заметному жесту повелителя, выходит через двери за ним, растворяясь в темноте.
Как только дверь закрывается за ними, Фагот поворачивается лицом к Мастеру, уже собираясь что-то сказать, но тот несколько неловко опережает его:
– Не нужно, я сам могу себя развлечь, – он чуть улыбается, поворачиваясь снова к окну, на самом деле просто чувствуя необходимость разобрать клубок мыслей в голове и утихомирить разбушевавшееся сердце.
Он не смеет проверить, чист ли его платок, и лишь устремляет напряжённый взгляд вдаль, в сторону бесчисленных галактик.
Коровьев опускает руку и захлопывает рот, ещё мгновение глядя на Мастера, а затем несколько неловко поджимает губы, оборачиваясь к Гелле. Та смотрит на него в ответ, и вскоре произносит:
– Тоже заметил?
Фагот облегчённо выдыхает, в пару широких шагов сокращая между ними расстояние, и корчит сострадательное лицо:
– Ой, честно говоря, надеялся, что показалось!
– А когда кажется креститься надо, говорят… – со своего места мурлычет Бегемот, на что в его сторону кидают появившемся из воздуха тапком. Естественно, намеренно мимо, и всё же кот всё равно издаёт возмущённый кошачий звук.
– Закручивается какая-то ситуация… – Гелла замечает, отведя взгляд, и отпивает кровь из своего бокала для мартини.
– Да-а-а, дела-а-а… – Коровьев, сидя рядом с ней на диване, нервно постукивает пальцами по коленкам.
– В прошлый раз помнишь, чем кончилось? – она спрашивает, и Фагот усмехается без веселья:
– Как не помнить? Он потом полвека был не в настроении! А ты хоть представляешь, как шуту тяжело, когда господин не в настроении?
У Мастера из-за посторонних разговоров не получается сфокусироваться на собственных мыслях; ему сразу становится любопытно, о чём свита Воланда решила вдруг завести беседу сразу, как только тот ушёл по делам.
Тема беседы этой очевиднейшим образом касалась прошлого самого Дьявола, и писатель, конечно, не мог подавить в себе интереса. Продолжая вглядываться в вид за окном, он слушает несколько хмуро чужой разговор.
– Что-то мне подсказывает, в этот раз тем же кончится, – Гелла говорит, покачивая бокал со всё не заканчивающейся кровью в элегантной руке, – уж больно мессир счастлив. Наверху это мало кому нравится…
– Нет, ну он ведь и сам знает, и всё равно - те же грабли! Те же! – Фагот раздосадованно достаёт из своего пиджака веер, начиная им быстро себя обмахивать, глядя в сторону. – Лет так сотню край ходит весь счастливый да влюблённый, а потом нате - остановись мгновение - и всё, финита ля комедия! А потом ещё, видите-ли, сам людей учит, что они порой внезапно смертны.
Мастер хмурится, пытаясь сложить воедино странную картинку из обрывков чужих слов. Они говорят о Воланде, это ясно, о его прошлом. “Остановись мгновение!” - это ведь, кажется, из “Фауста”? Но это слово - влюблённый - при описании дьявола заставляет его почему-то растеряться и вздрогнуть. Влюблён? Как? Разве может?
– Одно утешение, что сейчас он в хорошем, так сказать, расположении духа, – тем временем дополняет Коровьев. – Если подгадать правильно момент, можно что угодно выпросить и при этом даже головы не потерять.
– Ну радуйся и пользуйся тогда милостью, пока милейший его жив ещё, – Гелла хмыкает, и писатель чувствует, как у него сердце пропускает удар-другой.– У людей ведь жизнь коротка. К тому же, и душа ещё при нём, и грешил он не так уж и много… умрёт с года на год - и в рай. А нам тут мучайся потом.
Мастер всё же оборачивается, слегка растерянно вскинув брови, глядя на Геллу и Фагота. Те, словно бы только вспомнив, что он всё это время был в комнате с ними, невинно ему улыбаются, а Гелла даже говорит своим мягким, девичьим голосом, с каким когда-то подходила к нему в амплуа начинающей актрисы:
– Простите, Мастер, – и улыбается, пока Коровьев нервно чаще начинает обдувать себя из веера.
Писатель немного хмуро оглядывает это сборище, держа всё руки в карманах:
– Да не стоит извиняться, однако ж… – он делает рукой немного неловкий жест в воздухе, делая шаг от окна, – мне было бы интересно понять, о чём вы тут все говорите и что это всё по-вашему значит. Особенно учитывая, что это как-то связанно со мной, – он останавливается, смотря на компанию без хмурости, уже вернув себе маску спокойного любопытства.
Свита что-то неуверенно мямлит, переглядываясь между собой, явно не решаясь выполнить его просьбу, а потому Мастер, прикинув свои возможности, продолжает таким же спокойным голосом:
– Я бы мог, конечно, узнать у мессира всё сам, но…
– О нет-нет, у мессира ничего не нужно узнавать! – Коровьев, вскочив с места, торопливо восклицает, и тут же нервно смеётся, закрывая веер и касаясь им своей груди, после начиная активно с ним жестикулировать. – Мы просто… беспокоимся за него, вот и всё! Поймите, он же… ну, когда он в последний раз был так сильно кем-то увлечён, всё кончилось… как бы так сказать помягче…
– Катастрофично! – подсказывает Бегемот со своего места.
– Да-да, так точно-с, именно что катастрофично, хорошее слово, хорошее! Пара катастроф тогда и правда несколько сотен людей собой накрыла, – Фагот говорит, затем сталкивается с растерянным взглядом Мастера и несколько тушуется, виновато пожимая плечами с неловкой улыбкой. – Ну вы не беспокойтесь, не беспокойтесь, любезнейший, для вас это при любом раскладе кончится, так сказать, складно! Ха-ха! Наверху, говорят, всем хорошо, а если всё-таки к нам попадёте - ну так этому мы всегда рады, вас тут, так сказать, как родного... примут! Коли всё удачно сложится, то, быть может, даже подле мессира восседать будете… ну, тут, конечно, политика может, так сказать, перемешать все карты, и всё же…
– Так, постойте, подождите… – Мастер потирает пальцем переносицу, пытаясь понять своего собеседника, говорящего быстро и своим обычным высоким голосом. Снова хочется курить, но он знает, что спичечный коробок всё такой же сырой, а потому даже не пытается. С его губ наконец слетает неловкая усмешка. – Я немного не понимаю, с чего вы так решили, будто он… будто тут что-то происходит. Потому что ничего не происходит. С чего бы ему… мне кажется, вы немного драматизируете происходящее.
– Ну здрасте-приехали! Да как тут не драматизировать, когда он вдруг спустя сотни лет начал кого-то так обхаживать, – Коровьев усмехается, обмахиваясь веером. – Вы платочек-то берегите, платочек!
Мастер несколько неловко поправляет выглядывающий из нагрудного кармана платок, скользя взглядом по комнате, не особо понимая происходящее.
Всё, о чём говорила свита, не имело для него никакого смысла. Он был уверен, ещё с того момента, как только узнал об истинной натуре своего друга, что его просто пытаются соблазнить, что это просто то, что делает дьявол. И он даже не винил его в этом - в конце концов, это всего лишь была природа Воланда как первого искусителя; конечно же он толкал Мастера на грех, и конечно же он вёл себя так ненамеренно. Просто он, должно быть, чувствует как-то, что именно это-то и есть самое соблазнительное для Мастера, чувствует все его потаённые желания, запертые в душе за семью печатями из-за жизни в постоянных запретах, жизни без любви. Естественно с его стороны откликнуться на этот зов, начать играться, испытывать пределы чужой благоразумности. И Мастер был уверен, что тот делал подобное со многими, даже со всеми.
Теперь, впрочем, в его мыслях на этот счёт закрадывается сомнение. Но неужели все эти изящные жесты, все эти касания, взгляды - ох, эти взгляды! - и слова, неужели они все имели под собой гораздо большую глубину, чем ему всегда казалось?
И тут Мастер сам себе поражается - он ведь написал про этого человека целый роман, он говорил с ним о высоком и не очень столько раз уже, что даже не счесть, он смотрел прямо на него всё это время - и всё равно игнорировал очевидное. Сначала этот сон, теперь - разговор со свитой; всё это начинало складываться в голове писателя в более логичную картинку, и получающееся изображение его несколько пугало. Он достаёт из кармана портсигар, взяв одну сигарету, и пытается зажечь спичку, однако коробок оказывается весь всё также промокший насквозь. Он тяжело вздыхает, убирая его обратно в карман и обращаясь к свите:
– У кого-то есть зажигалка?
Коровьев уже собирается что-то ответить, как вдруг за дверью слышится один стук, по-видимому, тростью об пол, и та отворяется.
Мастер оборачивается на звук и видит Воланда, выглядящего несколько раздражённо, немного растрёпанно, как после драки. Он проходит в комнату, будто бы принося с собою гром, и писатель с осторожным любопытством смотрит на него, замечая первым делом горящий остатками злости взгляд, а затем - капли крови на его белоснежном воротничке под странной царапиной на его шее. Воланд чуть морщится, оглядывая свою свиту, но затем взгляд его останавливается на Мастере, и черты лица его заметно смягчаются. Эта перемена заставляет писателя застыть, смотря на Дьявола робко, притихнув.
Мастер словно бы прозрел, видя теперь такое очевидное.
Тихо вздохнув, Воланд слегка умерил своё раздражение на того, кто, как подозревал Мастер, уже не смел ходить по этой земле, и скользнул взглядом по его силуэту, словно бы упиваясь его видом, как глотком воды после долгой прогулки по пустыне. Он смотрит на сигарету, так и не подожённую, зажатую между губ.
Воланд мог бы, наверняка, и простым только взмахом руки помочь Мастеру, но вместо этого решает по-старинке, более интимно достать из кармана зажигалку и приблизиться к нему. Писатель не отрывает от него взгляда, не наклоняясь навстречу, всё ещё пытаясь уложить невозможное в своей голове.
Крышка зажигалки защёлкивается, и Воланд убирает её обратно в карман, улыбнувшись. Мастер берёт себя в руки, затягивается, выдыхает дым в сторону.
– Вы специально мои спички в негодном состоянии держите, чтобы я курил только строго под вашим чутким контролем? – он спрашивает спокойно, наклонив голову чуть набок, и Воланд весело усмехается, и окончательно пропадает с его лица это угрюмо-недовольное выражение. Отрицать сказанное Мастером он явно не собирается. – У вас тут… – он неопределённо указывает на шею; рана цепляла его взгляд и заставляла по непонятной причине нервничать, хоть писатель и не мог объяснить себе, почему. Что-то было неправильное в том, чтобы общаться с человеком (или существом в форме человека), у которого вскрыть горло.
Дьявол бросает взгляд невинный в сторону зеркала, наклоняя голову, и, заметив царапину, даже не шелохнувшись избавляется от неё и маленьких капель крови. Его это всё вряд ли на самом деле заботило, но он, должно быть, чувствовал, что Мастера это заставляет себя чувствовать несколько дискомфортно. И разве мог он продолжать доставлять ему дискомфорт?
С прежней улыбкой он вновь обращает взгляд в его сторону, задержав его на подбородке. Хмыкает довольно собственным мыслям, а Мастер только теперь понимает, что так и не вытер с себя чужую кровь.
– Что ж, я надеюсь, вы тут не слишком скучали? Мне жаль, что вам пришлось ждать, но, уверяю, вы очень скоро убедитесь, что это того стоило, – и, чуть улыбаясь, он облизывает легко подушечку своего пальца, невозмутимо вытирая нежным касанием собственную кровь с подбородка мужчины.
Мастер смотрит в его глаза и думает, что, должно быть, на самом деле просто сошёл с ума и ничего этого не происходит. Влюблённый в него Дьявол - это что-то, о чём он бы не осмелился даже написать шуточный рассказ на огрызках черновиков. Но он видит это своими глазами, и всё, что может сделать - это очередную затяжку, притворяясь, будто его сердце не подобно сейчас отчаянно пытающейся выпрыгнуть из ведра обратно в реку пойманной рыбёшке.
Рука с его подбородка пропадает также спокойно и быстро, и Воланд перемещает в неё трость, с улыбкой ещё раз оглядев лицо писателя. Затем он оборачивается на Коровьева, невинно хлопающего ресницами в ожидании каких угодно указаний.
– Меня без крайней необходимости не беспокоить. Если потревожите меня из-за меньшего, чем конец света, конец настанет для вас, – он говорит, а затем улыбается вполне спокойно, обернувшись вновь к Мастеру и указывая кончиком трости в сторону двери, которая тут же послушно открывается. – Прошу.
Мастер всё ещё чувствует себя донельзя странно, и всё-таки кивает, послушно первым проходя через открывшиеся перед ним двери.
Сначала впереди слишком темно, чтобы понять, что это за место. Уже оказавшись там и услышав закрывшиеся за его спиной с грохотом двери, он вздрагивает, оборачиваясь на Воланда, но видит лишь полную темноту. Холод пробегает по спине.
Это длится лишь ещё пару мгновений; слышится стук трости об пол - и будто бы по волшебству место освещается, и Мастер наконец может видеть, где они находятся.
Это балкон, широкий и с красивыми перилами, вокруг которых обёрнуты дивные красные розы. Посреди него на мраморном полу стоит столик с ужином, вином и свечами. Еда - будто из самого дорогого ресторана, в котором Мастер никогда, конечно, не ел в своей жизни, и помимо основных блюд в центре стоит композиция с цветами и гранатом, из которого словно бы от падения высыпались хаотично алые семечки.
Однако взгляд писателя на всех этих яствах не задерживается и на миг. Вид, который он раньше мог лишь наблюдать за окном, теперь окружал его почти со всех сторон. Бескрайнее, полное звёзд небо. В дали виднеются огромные планеты, пояс астероидов, туманности, галактики. Мастер в жизни не видел ничего более впечатляющего, прекрасного в каждой своей детали. И лишь через несколько долгих мгновений он понимает, что ему уже приходилось видеть этот самый вид в самой непосредственной близи.
– Это то самое место из моего сна, – он говорит, всё же оторвав взгляд от искрящихся звёздами окраин. Воланд смотрит на него безмятежно и с лёгкой улыбкой. – За вычетом балкона и ужина, конечно.
– Мне удалось вас впечатлить? – Воланд спрашивает с мягким смешком.
– Конечно. У меня нет слов.
– Как жаль, я бы с удовольствием послушал вас сейчас, – Дьявол спокойно говорит, проходя к столику и отодвигая для Мастера стул. Тот слегка улыбается, задумываясь о том, всегда ли Воланд обладал такими манерами или же учился им за пару с человечеством.
– Сначала хоть скажите, что это за место. Как это всё… назвали? – он неопределённо указывает ладонью вокруг, садясь всё-таки на стул.
Воланд расслабленной походкой (трость явно была нужна ему сейчас только для красоты) обходит стол и садится напротив.
– Полагаю… галактика Водоворот, созвездие Гончие Псы, – он говорит, наполняя вином их бокалы, пока Мастер пытается хоть на миг оторвать взгляд от впечатляющей воронки из звёзд. Когда ему это удаётся, он сталкивается с мягким задумчивым, почти мечтательным взглядом Воланда, и это поражает его хуже финского ножа.
Он почти физически ощущает внутри себя борьбу. С одной стороны, он желает всего этого - Воланда, вина, космоса, любви - больше всего на свете. Перспектива найти покой в объятиях влюблённого в тебя существа манит - и какая разница, человек это, дьявол ли, или и вовсе лишь плод его больного воображения, в котором его подсознание ищет спасения, пока его тело обкалывают иголками и через виски пропускают электрический ток?
И всё же, с другой стороны, он не может перестать думать о том, что попросту не мог заслужить подобного внимания и здесь, конечно, должен быть какой-то подвох. Чем он сумел привлечь самого Дьявола? Своим романом, талантом? Воланд жил на этом свете тысячи лет, он встречал всех творцов, о которых только имеет смысл помнить, от прекрасной и загадочной Сапфо до трагически очаровательного Оскара Уайльда, от древних философов до немецких классиков, от Микеланджело до Ван Гога. Он звал по имени тех, кем Мастер мог восхищаться только как далёкими звёздами прошлого, а у Мастера больше не было даже собственного имени, и ему суждено было остаться похороненным в безымянной могиле вместе со своим романом, надеясь лишь, что после смерти для него найдут место поспокойней, чем проклятая страна, которую он болезненно и невзаимно любил.
Неужели всё дело было в романе? В том, что он - как это Воланд его нежно назвал? - пророк прошлого? Магическим образом видит давно минувшее, а когда не видит, просто будто бы чувствует, что именно происходило, и своей рукой пишет правду? Этим он привлёк мессира? Правдой? Но разве можно в такое влюбиться?
Если это всё - какое-то странное испытание, он очень боится, что провалит его уже сегодня. Потому что одно дело противиться соблазнению тела, делая вид, что не понимаешь очевидных намёков и не таешь от умелых касаний, и совсем другое - не поддаваться искушению любви иного рода. Любви нежной, открытой, любви, о которой (и благодаря которой) пишут самые лучшие книги. Он мог бы ещё годами со стороны наблюдать за попытками Воланда склонить его к греху блуда, стоически подавляя любые желания, чтобы не стать одним из, как он раньше предполагал, сотен других грешников. Но как долго он мог бы противиться этому взгляду? Этому изгибу губ? Этому… чувству?
Его задумчивость и внутренний конфликт как будто бы отражаются в чертах его лица, и Воланд, заметив что-то, слегка тревожно оглядывает его, словно надеясь найти ответ до того, как оказывается вынужден задать вопрос:
– Что-то не так?
Ещё и этот голос. Дьявол, ещё и этот голос! До того, как Воланд произнёс эти слова, Мастер будто бы и забыл о том, какое влияние он на него имеет. Это похоже на гипноз, или зависимость; ему хочется слушать его каждый вечер, каждую ночь. Его встревоженное лицо на фоне бескрайнего космоса кажется чем-то из сладкого сновидения, и всё же писатель чувствует, что не спит.
Он улыбается будто бы даже виновато:
– Простите, – Мастер берёт бокал вина, взглядом скользит по ночному пейзажу. – От этого вида и правда захватывает дух, – он говорит правду, но не отвечая на самом деле на вопрос Воланда, и тот это понимает: глядя всё также на него, он чуть наклоняет голову, смотря внимательно, будто пытаясь понять, зачем от него пытаются что-то скрыть, если он всё равно всё узнает.
Писатель вздыхает, потому что он прав. Отводит взгляд в сторону, пытаясь понять, как лучше сформулировать то, что шуршит мыслями в его голове, а затем достаёт из кармана платок и смотрит на оставшиеся на нём капли крови. Воланд бросает на предмет взгляд лишь мимолётно, вновь направив его на Мастера. Автор его романа, продолжая держать ткань в руках, смотрит на яркий космос вокруг.
– Вы ведь не часто это кому-то показываете, – он говорит наконец, неопределённо указывая вокруг, а после возвращая взгляд к Воланду, немного задумчиво-напряжённому. – Почему я?
– Вам не нравится такое внимание?
– Я этого не говорил, – Мастер отвечает спокойно. На какое-то время между ними повисает тишина. Ни к еде, ни к напиткам никто из них не притрагивается. – Мне просто хочется понять, зачем вы… это всё делаете для меня. Просто из-за моего романа?
Воланд пожимает плечами, делая неопределённый взмах рукой:
– Прямой подход на вас не сработал, я решил придумать что-то новое, – он отвечает спокойно.
– То есть всё это - просто чтобы соблазнить какого-то обычного писателя?
– Ну, обычным вас вряд ли можно назвать.
– Но зачем вам это?
– Зачем мне вас соблазнять? – Воланд даже мягко усмехается, расслабленно перекинув ногу на ногу, удобнее садясь на своём стуле. – Это просто то, что я делаю. Я - Дьявол. Вы забыли?
– Не забыл, – он отвечает, всё сжимая в руке платок с кровью, словно прощупывая неглядя каждую горячую каплю. – Но сейчас вы мне врёте.
Воланд какое-то время молчит. Одна его рука лежит на колене, другая - на трости, которой он опирается в пол рядом со своим местом. Мастер смотрит на него, но видит лишь фальшивое спокойствие, будто они в очередной раз обсуждают какую-то философию.
– Какова же ваша теория на этот счёт?
Писатель поджимает губы, смотря на него молча ещё какое-то время, но затем всё же смиряется с необходимостью дать на это ответ.
– Я думаю, вы просто хотите убедиться, что я точно попаду к вам в ад, и меня не заберут в другое место просто из-за того, что я жил послушным и добрым, – он говорит, взяв-таки в руки бокал вина и глядя в сторону, будто бы просто размышляя вслух. – Вы бы с радостью уговорили меня продать вам душу, но вы даже не пытаетесь этого сделать, просто потому что знаете, что без души человек не способен на акты творения, а вы не хотите лишать меня этого. Поэтому вам приходится быть оригинальнее.
– Ну зачем же мне хотеть вам такой несправедливой судьбы? – Воланд наигранно строит печальное будто бы лицо, наклонив голову набок.
Мастер делает глоток вина и кладёт его обратно на стол, не глядя на Дьявола, говоря внезапно довольно смело:
– Потому что вы влюблены.
На пару долгих мгновений повисает молчание. Мастер снова смотрит на Воланда, пускай теперь и несколько робко, будто поняв только теперь, что именно только что позволил себе сказать Дьяволу в лицо.
Дьявол, впрочем, не пытается ничего отрицать. Он смотрит в лицо мужчины напротив, лишь едва поджав губы, и молчит. Мастер чувствует себя нехорошо в этой тишине, и залпом выпивает вино, вставая со стола и подходя ближе к краю балкона, глядя на такой прекрасный и такой холодный космос.
– Я неправ?
– Правы, – доносится до него спокойный голос без заминки.
Мастер кивает в пустоту.
– Вы могли бы сказать.
– Вы бы не поверили, – Воланд отвечает. – Я ведь змей-искуситель, Дьявол...
– Падший ангел, – Мастер предлагает единственный приходящий на ум подходящий эпитет, глядя на галактики вокруг.
– Иными словами: личность, не заслуживающая доверия, – Воланд говорит, ухмыльнувшись, а затем тоже встаёт, оперевшись на трость, медленно подходя к Мастеру. – Думаю, вы и сейчас сами не верите тому, что сказали.
– "Верую, ибо абсурдно", – мужчина произносит, глядя на вспышку, случившуюся на далёкой-далёкой от них сейчас звезде, а затем смотрит на Воланда. Тот глядит на него взглядом, в котором сверкает тут же интерес, и качает головой со слабой улыбкой, будто бы писатель не перестаёт его удивлять, каждой своей фразой меняя ожидаемый им нарратив. – Что может быть абсурднее, чем дьявол, влюблённый в человека? Который, как известно, порою внезапно смертен.
Воланд преспокойно ведёт плечом:
– Ваша смерть меня не тревожит.
– Выходит, вы знаете, как я умру, и вас это совсем не беспокоит?
Взгляд Воланда на пару мгновений будто бы застывает на чужом лице, сфокусированный и одновременно будто бы какой-то далёкий. Затем он поджимает губы, смотрит снова на звёзды.
– Знаю.
– И всё же вас тревожит смерть. Вы поморщились, – Мастер замечает. – И как же я умру?
– Думаете, что хотите знать?
Мастер задумчиво смотрит на него, а затем – вновь на миллионы звёзд вокруг. На его лице медленно становится видна лёгкая улыбка.
– Я паду. Угадал? – и снова смотрит на Воланда, легко и спокойно. Тот выглядит немного напряжённо, отчасти мрачно. – Угадал. Забавно получается.
– У вас интересное чувство юмора.
– Это больно? Падать.
– Вам больно не будет, – звучит скорее обещанием, чем фактом. Мастер слабо улыбается.
– А вам было больно?
Мастер почему-то был уверен теперь, что падение Дьявола, как его принято представлять, примерно так и происходило когда-то давно. Реакция Воланда на образ его грядущей участи на это явно намекала.
– Спрашиваете для своего романа? – он интересуется, не сводя с Мастера взгляда. Тот спокойно улыбается, отходя от края обратно к столу, чтобы взять бокал вина.
– Нет, роман я напишу и так, – он собирается уже долить себе из бутылки, когда бокал наполняется сам по себе, и Мастер усмехается, качая головой, возвращаясь к Воланду с двумя бокалами, один отдавая ему. – Просто у людей так принято на свиданиях. Болтать на общие темы.
– Так это свидание? – Воланд спрашивает так, будто для него это действительно новая информация, наклонив голову и чуть нахмурившись. В этот момент он напоминает ему вновь не Дьявола, а того самого профессора, которого когда-то встретил на выходе из ресторана.
Мастер усмехается, качая головой. Он рукой с бокалом обводит многозначительно округу.
– Вы привели меня на романтических ужин на двоих в открытом космосе. С вином, при свечах, в окружении миллионов звёзд. Если это не свидание, я, похоже, не такой уж и хороший писатель, потому что не могу придумать ничего более романтичного. А воображение у меня довольно богатое, как вы знаете. Порою даже слишком.
Воланд как-то задумчиво смотрит на него, и, по правде говоря, Мастеру трудно представить, что сейчас происходит в его голове. Вспоминает ли он, чем всё обернулось для него в прошлый раз? Думает ли он о Мастере или о том, кто был до? Пытается ли придумать, как ему ответить, или сфокусирован больше на том, что делать теперь?
Наконец, через минуту князь тьмы всё-таки отводит взгляд обратно к звёздам. Говорит:
– Падать было не больно. Больно было всё, что случилось после.
Мастер спокойно смотрит на него, свободной рукой держась за перила.
– Расскажите, – он не просит, а скорее предлагает, и Воланд обращает туманно-задумчивый взгляд на него. – Пока мы ужинаем. А потом я расскажу вам о своём новом романе.
Слабая улыбка касается чужих губ, и Дьявол скользит взглядом по мужчине перед собой, прежде чем отойти от перил и вернуться к столу:
– В таком случае прошу, – он улыбаясь предлагает жестом сесть вновь напротив, что Мастер и делает. – Пару тысячелетий назад...