Work Text:
— Лео, — зовет Сеттембрини. Он лежит на диване в кабинете Нафты, уложив ноги на его колени. Тот читает, усевшись на противоположном краю дивана, используя стопы друга в качестве подставки.
— Уже время? — он переносит взгляд со строчек на бледное лицо, и в глазах его сосредоточенность сразу сменяется нежностью. Он вдруг видит в ясном зимнем солнце, что завитки на голове возлюбленного еще чуть поредели, а проседь расползлась дальше висков. От этого осознания в груди что-то тяжело сводит, но одновременно ему ужасно хочется расцеловать горячую, уже обросшую после зимней стрижки, голову.
— Да, пора, мой мальчик, — Сеттембрини не встает, а лишь погибает ноги, освобождая друга, и тянется ладонью к протянутой руке Лео. Тот наклоняется и целует холодные пальцы. Потом встает на ноги и осторожно помогает другу сесть, приподнимая его за плечи. Целует затылок. Сеттембрини спускает стопы с дивана и становится на пол. Лео держит его за руку, хоть он и в состоянии сам удержаться на ногах, не смотря на головокружение. Он позволяет ему эту заботу, хоть поначалу это и было тяжело.
Уже несколько месяцев как Сеттембрини почти не покидает дома, как проводит практически все время лёжа в постели или на диване в кабинете друга. Он редко встает, и каждое передвижение даже в пределах дома становится все больше похоже на тяжёлое приключение с каждой неделей.
Они переодеваются, и быстрее закончивший Нафта помогает другу с пуговицами, за что получает поцелуй и кашель в макушку. Сани скоро должны подъехать, но они не спускаются заранее, чтобы не ждать, стоя на холоде.
Апрельское солнце ослепляет своим оптимизмом, и от сочетания блеска и тепла с тяжёлым предчувствием беды у Нафты сжимается сердце. Лицо Лодовико замотано шарфом так, что видно только чёрные глаза, в которых иногда мелькает отражение неба и света, и тогда они из усталых и печальных на мгновения становятся вдохновенно-восторженными.
На крыльцо Лико поднимается тяжело, крепко хватаясь за перила и отказываясь от помощи. Он долго кашляет, сидя в коридоре, не в силах перевести дыхание после подъема, и Нафта, засовывая ему в руки стакан воды, с тревогой все ждет, когда изо рта потечет алым. Не дожидается.
Приёма ждут только они вдвоём, и от доктора их отделяет лишь плачущая в кабинете незнакомая дама. Она выбегает в коридор через несколько минут, даже не поглядев в их сторону, и Нафте бросается в глаза её темно-фиолетовое платье, растрепанные волосы и огромный белый кружевной платок, которым она закрывает лицо.
— Заходите, господин Сеттембрини, — зовет из-за открывшейся двери длинный и скрипучий доктор Монд.
До этого года Лодовико наблюдался у другого врача, но в декабре его доктор умер, упав с лестницы. Монд с готовностью принял нового пациента, а Сеттембрини покорился врачу, хоть его приёмы и стоили вдвое дороже, тем более, что платить за них он позволял щедрому Нафте.
— Здравствуйте, — улыбается Лодовико и медленно поднимается.
Он скрывается за дверью, и Нафте становится страшно. Лицо горит, а горло у него высушило так, что он не может перестать кашлять. Он идет к графину на столике у окна, и пьет прямо из него, не имея никаких сил искать место, в котором Сеттембрини оставил стакан. Нафта возвращается на стул и начинает молиться, раз за разом повторяя себе, что снимок не должен стать хуже, что он бережет Лико и делает все для сохранения остатков его здоровья. Нафта пытается заглушить то, что все последние месяцы повторял ему разум. Он пытается прислушиваться к голосам за дверью, но ничего не может разобрать, даже определить настроение разговора по интонациям. Сеттембрини тих, доктор тоже.
Дверь открывается, и из-за неё показывается Лодовико.
— Идите, — ровным голосом говорит он и падает на стул у самой двери. Они всегда были на "вы", когда рядом появлялся кто-то третий.
Нафта не спрашивает Лико о результатах.
— Здравствуйте! — приветствует его доктор, уже держа в руках повод их встречи. Он всегда говорит немного в нос, и голос его звучит так, словно он произносит слова в стеклянную банку.
— Добрый день, — кивает Нафта, входя в просторный коричнево-бордовый кабинет.
— Садитесь, садитесь, — он кивает на мягкое обширное кресло, — вот ваш снимок. Увы, никаких изменений в лучшую сторону, но и ухудшения ситуации тоже нет. Поздравляю.
Нафта бросает беглый взгляд на бело-серое изображение собственных лёгких.
— У вашего друга, боюсь, ситуация не столь благоприятная. Прошу вас, раздевайтесь.
— Что с ним?
Он удовлетворен тем, что его голос не дрожит и кажется спокойным. Начинает раздеваться и мозг цепляется за этот процесс, как пальцы цепляются за пуговицы.
— Очень много жидкости в лёгких. Он забрал свой снимок, спросите, если интересно. Да и вы сами, конечно, заметили, что его общее состояние оставляет желать лучшего.
— Да, так и есть. Хотя он соблюдал все ваши предписания насчет физической активности.
— Охотно верю, и если бы не соблюдал, ситуация была бы ещё плачевнее. Я уже довёл это до сведения господина Сеттембрини, но, поскольку вы его друг и, как мне известно, очень печетесь о его благополучии, считаю нужным сообщить и вам, - сероватое лицо доктора приобретает такое выражение, словно он разъясняет ребенку, что такое «хорошо». — Ему нужен постельный режим. Если не сейчас, то максимум через месяц. До того, как он потеряет способность к прямохождению. Это позволит ему прожить ещё, может, даже года два.
Нафта молчит, глядя сквозь доктора на ручку изящного кабинетного шкафа. Монд подходит, держа в паучьих пальцах стетоскоп.
— Уход за лежащим больным крайне тяжел, — продолжает он, — Его нужно предоставить профессионалам своего дела. Вы понимаете? Дышите глубже.
Нафта кивает и выполняет указание. Через несколько секунд он кашляет, а потом спрашивает:
— Вы считаете, нам необходимо вернуться в санаторий?
Он так забывается, что вместо "он" говорит "мы".
— Не обязательно. Дышите. Вместо этого можно нанять медсестру. В этом случае он останется и под моим присмотром. А теперь кашляйте. Я знаю, что вы близкий друг господина Сеттембрини, и счёл нужным поставить вас в известность о серьёзности его положения.
Нафта пропускает мимо ушей то, как Монд паузой выделяет слова "близкий друг".
— Я вас понял. Благодарю.
Нафта медленно одевается, не обращая внимания на доктора, и выходит из кабинета, не глядя на него, забыв собственный снимок. Увидев Лико, сидящего на стуле, оперевшись лбом на холодную ладонь, он ужасно хочет сесть рядом, обнять его и разрыдаться в плечо или растрепанную макушку.
— Лео, что такое? Плохо? — он поворачивает голову и лицо его из угрюмого становится обеспокоенным.
Он секунду молчит, пока до него доходит смысл вопроса. Лико, видно, решил, что у самого Нафты плохой снимок.
— Нет, нет... Мой снимок не изменится. Я... Забыл его в кабинете.
Нафта чувствует, что у него дрожит челюсть.
— Он вам сказал, — твердо и с вызовом говорит Сеттембрини.
— Да. Прошу, поедем скорее домой. Там поговорим.
Выражение лица Сеттембрини заставляет Нафту ожидать бурного спора прямо здесь. К его удовлетворению, тот соглашается. Сани все это время ждут их для обратной дороги.
Поездка до дома кажется вечной, а Лико, закутанный в шубу и шарф, с надвинутой на глаза шапкой, — далёким и ледяным. Нафте кажется, что вот-вот разрушится что-то такое любимое и привычное, в крах чего даже по-настоящему не верится.
Подниматься по лестнице тяжело, и запыхавшийся и кашляющий Сеттембрини вваливается в кабинет Нафты и падает на диван, не сняв ни шубы, ни калош.
— Чаю, — коротко бросает Нафта слуге, помогающему ему самому раздеться. Он подходит к возлюбленному и снимает с него шапку.
— Я сам, — сипит он, тут же заходясь в кашле.
— Ага, конечно, — фыркает в ответ, стаскивая с него залепленные снегом калоши, — натечет ещё с них вода, пока ты в себя придешь.
Сеттембрини сам раскручивает шарф, пока Лео кашляет над калошами.
Нафта садится рядом с ним, полулещажим, и гладит ещё холодную с улицы щеку. Лико ловит его ладонь и целует. Зажмуривается. Шумно и прерывисто вздыхает.
—Лико, дорогой мой, — мягко начинает Нафта, — тебе нужно изменить обстановку.
— Ты имеешь ввиду это болото выше по склону?
— Возможно, что и его.
— Ещё чего, — он вылезает рукавами из шубы и кутается в нее, как в одеяло.
— Тебе холодно?
— Нет.
— Лико, это нужно для твоего здоровья.
— Не вернуть то, чего уже нет.
— Для твоей жизни.
— У меня нет на это средств.
— У меня есть.
Сеттембрини усмехается.
— Вот оно что! Понятно! Ты хочешь меня отослать. Избавиться от меня!
— Нет, я был бы с тобой.
— Как? Приходить раз в неделю?
— Ты выкашлил всю способность мыслить, — шипит Нафта, — Я собирался жить там с тобой, но ты волен уехать и один, если тебе наскучило мое общество.
— Ещё бы я согласился туда уехать.
— Тебе придется, по крайней мере, лечь.
— Не заставите! Ты и твой из ума выживший доктор! — уже лежащий на диване Сеттембрини вскакивает и едва не падает, взмахивая руками.
— Сядь, ты с ума сошёл!
— Не смей мне указывать! — он двигается в сторону двери, но у самого выхода в коридор его ноги подкашиваются и он бы свалился на пол, если бы не слуга, вовремя подставляющий плечо, даже не пожертвовав сохранностью чашек или уже подсахаренного чая в чайнике. Оставив Сеттембрини стоять на полу, а поднос — на столе, он спешно покидает комнату.
Нафта крепко хватает Сеттембрини за плечи и тащит к дивану. Тот слушается и даёт не только увести себя, но и посадить. Выражение лица его из гневного и решительного вдруг становится печальным и непонимающим. Нафта замечает эту перемену и его собственное раздражение немного утихает.
— Я туда не хочу, — растерянно проговаривает Сеттембрини, глядя куда-то в противоположную стену.
— Я знаю. Я тоже.
— Так останемся здесь.
— Ты хочешь лежать в своей мансарде? А что будет, когда я сам не смогу подниматься к тебе? Совсем положить тебя у себя я не имею возможности. Там мы сможем делить комнату или две соседних.
И мы с тобой будем рядом даже тогда, когда оба не сможем вставать с постели.
Сеттембрини опускает голову, а потом роняет её на руки.
— Я умер, — едва слышно проговаривает он.
— Не правда. Пока что. Вы точно умрете скоро, если не послушаете доктора.
Сеттембрини поворачивает голову и его глаза недобро сверкают.
— Это он тебе сказал?
— Нет.
— Ты сам считаешь, что я скоро умру?
Нафта молчит. Он задумывается. При мысли о том, что Лико действительно умрет, не когда-то там, а, может, через три, через шесть месяцев, давит на его грудь, словно чей-то тяжёлый сапог. Но верить в это он не может.
— Я не считаю, что ты скоро умрешь, потому что верю, что в тебе возобладает здравый смысл, и ты ляжешь в постель.
— И ты будешь со мной, пока я буду лежать, — он не спрашивает, а утверждает, но неуверенно, словно не до конца веря.
— Да, — он осторожно укладывает ладонь на широкое плечо.
Глаза Сеттембрини влажно поблескивают и, прежде чем Нафта успевает об этом задуматься, Лодовико поворачивается и сам обвивает его руками за пояс, сползая головой вниз, почти на грудь, чтобы его обняли сверху, как будто защищая. Нафта кашляет в кудрявую макушку, а её обладатель — в модный синий пиджак, а ещё хлюпает носом.
До этого Нафта был свидетелем слез возлюбленного лишь единожды — полтора года назад, когда тот, узнав о вступлении Италии в войну, чуть не уехал на равнину. Лодовико проявленной в тот момент слабости ужасно стыдился, Нафта же лишь был подавлен, видя страдания друга. Тогда Лико рыдал, рыдал громко и истерично, а тот стоял и не мог понять, что делать, хотя сам уже столько раз был утешен и обласкан Сеттембрини в моменты проявлений чрезмерной чувствительности, и мог бы взять его поведение за образец.
Сейчас слезы тихие, и Нафта мог бы не догадаться о них, не увидь он минуту назад влажности глаз и не слышь он сейчас мокрого носа. Он гладит горячую голову, запуская пальцы в мелкие распушившиеся завитки. Злится на себя за то, что совершенно ничего не может сделать, чтобы друг не просто перестал плакать, а вовсе не имел на это причин. Он уже все, что мог сделал — возит везде на санях, оставляет в своей квартире по целым дням, где делит с ним часы занятий и отдыха, еду и сон, он, кажется, печется печется о душевном и телесном покое Лико больше, чем он сам. Теперь Нафта может только отправиться с ним в Берггоф, чтобы они оба сгинули в этой тюрьме. Но до того пробыли вместе как можно дольше.
Лодовико поднимает мокрое покрасневшее лицо, и они встречаются губами, и Нафта чувствует, что все было не зря, пусть они оба и умрут совсем скоро, и эти несколько поцелуев кажутся достижением главной истины его собственного существования. Глядя в печальные чёрные глаза, обрамленные длинными, слипшимися от слез ресницами, он вдруг понимает, что устал. Укладывается на грудь друга, стараясь найти успокоение и силы, чтобы переодеться и разлить ещё горячий чай. Голова тяжелая, кажется вдруг, что воздуха не хватает, и очень хочется открыть окно. Он оттягивает момент, когда придется подняться, надеясь, что, опираясь на возлюбленного, отдохнет и придет в более или менее живое состояние.
Они часто сидят или лежат так целыми часами в последние три года. Обнявшись или просто привалившись друг к другу, на грани бодрствования и дремы. Ощущение тепла тела возлюбленного, его запаха, вида, просто ласкового соприкосновения погружает в тяжёлую, но все же сладкую истому, немного заслоняющую собой озноб и кашель, боль и безнадежность.
Нафта слушает дыхание Лико, считая каждый вдох, каждое покашливание, получая иногда поцелуи в горящий лоб или растрепанный висок. Он любит это дыхание, любит эти губы, говорившие такие вещи еще десять лет назад, что он не мог не потерять голову раз и навсегда. Любит щекочущие лоб закрученные усы, любит руки, холодные и слабые, но такие ласковые. Любит широкие плечи и мягкое туловище, длинные ноги, любит его спящим и бодрствующим, любит непримиримым и уступчивым. Любит его обессилившим и умирающим. Даже больше, чем пять и десять лет назад любил.
Несколько минут спустя Нафта находит, что они успели сползти по спинке дивана и почти полулежат. Он поворачивает голову, глядя на друга, бледного, медленно приоткрывающего глаза в ответ на это движение.
— Хочешь чаю? — примирительно пытается подобраться к нему Нафта.
Тот в ответ лишь качает головой.
— А чего хочешь? — мягко спрашивает он, хотя заранее знает, что вразумительного ответа не последует.
— Ничего.
— Совсем ничего?
Сеттембрини кивает. Сердце Нафты сжимается. Он ожидал, что возлюбленный устроит ему бурное разбирательство длиной в пару дней, но в итоге он практически сразу стих и утонул в усталости и меланхолии. Это озадачивает и обезоруживает. Хочется пить. Словно в ответ на эту мысль он теряется в приступе кашля.
— Милый печальный карбонарий, выпусти меня ненадолго, — сипловато просит он, придя в себя.
Сеттембрини убирает руки с его спины и Нафта встает.
— Тебе еще не поздно передумать и принять от меня чашку, — пытается он расшевелить друга, берясь за чайник и маленькое сито для отделения заварки.
— Ты уже слышал меня, Лео, — с ноткой раздражения в голове отзывается тот.
— Вы, итальянцы, бываете переменчивы, усмехается Нафта.
— Оставь меня одного, — вдруг просит Сеттембрини, сползая на диванную подушку, оставаясь полулежа.
— Выгоняешь из моей же квартиры? — возмущается он, скрывая под этим раздражение от того, что Лодовико не способен оценить его расположение.
— Ты прав, я пойду наверх, — Сеттембрини приподнимается на локтях.
— Лежи здесь, альпинист. Я буду в спальне.
Он хватает со стола первую попавшуюся книгу и уходит в соседнюю комнату, захватив чашку. Садится на кровать, почти залпом выпивает, не замечая ни вкуса, ни температуры того, что пьет. Читать он и не думает, а просто валится на постель, даже не стаскивая обувь, лишь снимая с носа очки. Он злится и чувствует пощипывание в глазах, в груди одновременно тяжело, и как будто пробили дырку.
В голове копошатся мысли — о комнатах в санатории, о медсестрах и о том, как это — лежать, совсем не вставая. Эти мысли борются с усталостью, а она — с ними, они не дают уснуть до конца, чтобы забыть хоть ненадолго о том, что самый дорогой человек стал ещё на шаг ближе к смерти, и как много придется поменять и поломать, чтобы это отсрочить.
Еще уснуть до конца не дает кашель — его собственный и Лодовико, слышный из-за двери. Он прислушивается к кабинету, желая почерпнуть хоть какие-то сведения, но звук никак не меняется, как ни текут минуты. Свой же кашель его раздражает, вплетает ещё одну нить в клубок вещей, его нервирующих. Этот клубок изматывает, и чем дальше, тем меньше сил остаётся для его распутывания, и мысли уступают место телесным ощущениям — кашлю, жару головы и холоду остального тела. Холод словно вытаскивает его из дремы, и он пытается накрыться половиной широкого покрывала, но путается в нём и сдается, кое-как укрыв плечи, руки и лицо. Вставать с постели, чтобы лечь под одеяло, он пока что сил не находит.
Когда его будит открывающаяся дверь, Нафта понимает, что все-таки уснул. Это Лодовико, судя по шагам.
— Я не сплю, — едва слышно произносит он, чтобы тот не передумал заходить в комнату. Голос плохо слушается. Он поворачивает голову и видит, как на прикроватную тумбочку опускается чашка. От неё идет пар. За окном едва стемнело. Наверное, сейчас около семи. В долине смеркалось рано, потому что солнце скрывается за горами.
Сеттембрини выходит из комнаты, и Нафта догадывается, что тот оставил чашку в знак примирения, но не готов еще разговаривать сам. Однако он ошибается — Лодовико возвращается почти сразу, накрывая его тяжелым пледом, взятым из кабинета. Нафта едва заметно улыбается и медленно переворачивается на спину, чтобы видеть друга.
Лодовико садится на постель, откидывает край пледа у изножья кровати и стаскивает с возлюбленного ботинки. Берёт обеими руками изящную левую лодыжку и приподнимает, чтобы поцеловать через тонкий шерстяной носок. Укладывает обратно на мягкое покрывало и укутывает обе ступни пледом. Пересаживается поближе к лицу друга, берет маленькую ладонь в свою.
— Лео, я все спрашивал себя, чего вообще хочу. И понял, что если ещё и желаю чего-то, что мне доступно, так это быть рядом с тобой.
Нафта улыбается, глядя на расплывчатое обожаемое лицо. Размытыми кляксами чернеют усы, волосы и глаза, и он обожает эти плывущие пятна и все вокруг них.
— Я солидарен, дорогой мой. Ты не устал?
— Устал, но не настолько, чтобы не позаботиться о тебе.
— Это я должен о тебе заботиться.
— Чушь, прямо сейчас я больше в состоянии для такого рода действий. В конце-концов, как я буду заботиться о тебе, когда останусь лежать? — на последней фразе в его голосе слышится нотка отчаяния.
— Одним свои присутствием.
Сеттембрини фыркает и заходится в кашле.
— Ты не согласен?
— Нет, — проговаривает он еле слышно, — Я буду не просто старым, слабым и нищим, я буду совершенно беспомощным. Ничего, кроме мороки.
— Мы оба уже старые и слабые, но ты не будешь ни в чем нуждаться. Все, что мне нужно от тебя — это ты сам.
— Я благодарен тебе за это. Но беспомощность... Это ужас, Лео. Одно представление об этом ужас, а что будет, когда она поглотит меня... Полная противоположность жизни, деятельности, самому бытию мыслящего человека.
— Я буду там.
— Спасибо.
Они ненадолго замолкают, и Сеттембрини едва заметно поглаживает ладонь друга.
— Значит, теперь ты уже согласен лечь?
— Однажды придется, — бросает он, — чай?
— Да.
— Не уверен, что смогу долго держать твою голову. Сможешь сесть повыше?
— Да.
Сеттембрини укладывает друг на друга две толстые подушки. Нафта осторожно приподнимается, чтобы опереться на них спиной. Лодовико садится ещё ближе и укутывает в плед, подает чашку. Напиток внутри горячий, не обжигающий, а приятный, ласкающий горло и язык. Нафта пьет не торопясь, но с жаждой, поглядывая на Лико, думая о том, как он любит его, как не хочет возвращаться в санаторий и не видеть его больше стоящим на восхитительно длинных ногах.
— Давай я переодену тебя, — предлагает Сеттембрини, забирая из рук возлюбленного опустевшую чашку.
— Пожалуйста, — улыбается Нафта. Он, пожалуй, мог бы собраться с силами и сделать все сам, не может отказать Лико в возможности сделать это для него.
Сеттембрини снимает с него измявшиеся пиджак и рубашку, целуя обнажившуюся грудь и руки, покрывшиеся мурашками от холода. Он торопится скорее надеть на Лео теплую пижамную рубашку, но на быстрые движения не хватает энергии.
— Теперь ложись, — он целует кончик длинного носа.
Лео сползает на постель.
— Sei mio bello*,— шепчет Сеттембрини, берясь пальцами за пуговицу на штанах.
Нафта улыбается.
— Sei bello tu**, — отвечает он, особенно выделяя последнее слово.
Сеттембрини расстегивает пуговицы штанов и подштанников и чуть спускает их с бёдер. Не удерживается и целует бедро через белье, а потом ложится на него щекой. Голова тяжелая. Он кашляет. Бедра у Лео скоро станут совсем костлявые. Плохо, что сегодня они, кажется, уже пропустили ужин. Но не то, чтобы у них обоих был в последнее время хороший аппетит.
Лёжа на Лео, он гладит его ладонью, чуть залезая под рубашку, проходясь по бедру поверх белья, по ноге поверх брюк. Сеттембрини обожает его, такого изящного, стройного и небольшого, нежного и властного; он так хотел бы снова физически насладиться всем его существом, но это, кажется, навсегда осталось в прошлом.
Он вспоминает первый год их любви, когда в здоровье наступило долгое и необъяснимое улучшение. Когда они оба работали в школе, гуляли пешком и совершали признания в окружении гор и сосен. Когда они познавали друг друга, обоюдно позволяя все, что угодно, и он отдавался Лео и брал все от него. Видимо, это время было дано им свыше для того, чтобы они хотя бы частично наверстали прожитые в бессмысленных ссорах годы. Теперь он давно уже не способен на все это, как бы ни желал обратного. Он уже не может работать стоя и пишет за маленьким столиком, сидя в постели. Письма с равнины почти перестали приходить; его не забыли только редактор небольшого журнала, куда ещё принимают плоды его с каждым месяцем все более тяжких трудов, да молодой солдат Ганс Касторп.
— Что, так и будем спать? — Нафта запускает руку в кучерявые волосы друга.
— Уже встаю, Лео, — Сеттембрини осторожно поднимается, снова оказываясь сидящим на постели. Нужно снять уже с него уличные брюки и одеть в пижамные штаны. Мысль о том, что сейчас он, быть может, проделывает все эти печальные, но приятные действия в последний раз, больно стискивает горячее сердце колючей досадой.
За окном совсем стемнело. Сеттембрини поворачивает выключатель на стоящей на тумбе лампе. Она заливает комнату оранжевым светом. Лео целует прохладную ладонь. Сеттембрини ярко чувствует, как по груди растекается тоска, вязкая и тяжелая, которая мучает его уже много лет. Иногда она ненадолго отступала, и особенно долго она дремала, когда они с Лео воспитывали подростков, наполовину умирающих, но чарующие живых; когда они пили вместе чай после классов, глядя в школьное окно, а после шли пешком домой, чтобы там отдыхать, наслаждаясь тихим одиночеством или нежным обществом друг друга. Тогда казалось, что болезнь сначала немного отступила, а потом остановилась, и они почти верили в то, что она ещё долго не продолжит шагать вперёд, в направлении неминуемого конца.
И когда Лео целует ладонь горячими сухими губами, эта тоска напоминает о себе, тяжело копошась в груди. Она шепчет даже не о физическом умирании, а о скором бездействии, полнейшем безвластии над самим собой, конце владения собственным телом, вслед за которым потухнет и умственная производительность. Не выходить из комнаты. Не видеть ничего, кроме стен. Не лучше ли, как он когда-то задумывал, действительно освободиться от этого, заодно освободив и друга от обременения? Потухнет ли эгоистичный голос, шепчущий о том, как хочется ему продолжать видеть небо и сосны, как не может он лишить себя общества маленького вредного Лео, и не может оставить его одного? Потухнет ли он, когда Сеттембрини окажется в заперт, не в силах даже решать, жить ему, или умереть так, как захочется и когда захочется?
Милый Лео ждет его, и Сеттембрини уже из последних сил переодевается, чтобы лечь к нему в постель. Они уже не запирают на ключ дверь в спальню, ведь не известно, в каком состоянии встретят утро. Молодого слуги они давно перестали стесняться, тем более, что тот и сам не чужд их общему греху. Тем вернее они втроем хранили общие тайны.
Лео медленно перекатывается на противоположный край кровати. Сеттембрини откидывает покрывало и одеяло, и друг возвращается на своё место, но уже на простынь.
Сеттембрини ложится, укрывает их обоих. Они прислоняются друг к другу, и это соприкосновение тел немного успокаивает общую боль.
— Чувствую, что завтра будет хуже, и лежать мне ещё дня три, — Лео приоткрывает воспаленные светлые глаза и получает в каждый по лёгкому, но горячему поцелую. В оранжевом свете лампы его пепельные волосы кажутся почти золотыми.
— А ну-ка не говори ерунды, мой пессимистичный друг. Это если вести вместо отдыха такие разговоры, то можно хоть всю неделю проваляться.
— Не в твоих интересах, чтобы я завтра встал, ведь завтра я бы тогда отправился смотреть наши комнаты, если передадут, что есть подходящие.
— Ты успел уже справиться?
— Ещё нет. Петер сходит туда утром.
— Мое благородное сердце желает тебе сил и бодрости завтра, даже если они пойдут на такое антигуманное дело.
— Спасибо, Лико, — медленно приговаривает тот, — мы можем поехать вместе.
— Благодарю, откажусь. Предпочту отсидеться в более милом моему духу месте.
— Ты прав. Нечего тебе туда-сюда кататься.
Сеттембрини не хочет засыпать, потому что не хочет просыпаться в завтрашнем дне. Но Лео молчит. А на то, чтобы придумать самому, что сказать, уже просто не хватает сил. Сеттембрини подползает пальцами к ладони Лео, и они сонно сцепляются холодными руками. Он бросает взгляд в окно и видит звезды, и тогда ему думается, что постель в Берггофе у него обязательно должна быть повёрнута к окну.