Work Text:
— Представляешь, Лео, он пишет мне стихи.
Нафта едва заметно усмехается в чашку, отчего пар на пару секунд залепляет стекла очков. Щеки его розовеют, а пальцы прекращают теребить край штанины Сеттембрини. Тот лежит на диване, уложив на колени друга одетые в ярко-синие шерстяные носки ступни. Сидя и лежа на нем, они провели почти весь день.
— И как они?
— Как стихи пятнадцатилетнего школьника, — он поворачивает голову и кашляет в подушку. Цветастые. Бескомпромиссные. Но занятные.
— И что же в них такого занятного?
— Некоторые странные до очарования обороты. А еще то, что местами нарушены рифма и размер от грубоватой и, кажется, спонтанной замены "он" на "она". Но я решил не смущать юношу и промолчал.
— Умеешь ведь ты иногда проявлять тактичность.
— А обычно я ее не проявляю? А можно ли более подробно обозначить претензию?
— Может, еще расскажешь, что он в этих стихах с ней — он произносит это слово громче и через многозначительную паузу, — делал?
— Позволь же, ты ведь сам стал меня спрашивать!
— Вот и расскажи, тебе это доставляет явное удовольствие, — Нафта краснеет и отворачивается.
— Друг мой, ну не ревнуешь же ты меня к ребенку!
Вместо ответа Нафта закашливется.
Конечно же, он ревнует. Не так, как год или два назад, не так, как семь лет назад, но ревнует. Он не верит, что Сеттембрини променяет его на глупого школьника, который вместо того, чтобы выучить наконец шесть латинских падежей, строчит сопливые стишки. Но это не значит, что Нафта подобного исхода не боится.
— Я не ревную, — сипловато возражает он, вновь обретя способность говорить.
— Конечно, конечно, — насмешливо произносит итальянец, тяжело приподнимаясь на локтях, чтобы сесть, — тогда чем ты так недоволен? Тем, что тебе никто никогда не писал стихи? — он медленно спускает ноги с дивана, усаживаясь рядом с возлюбленным. Тот молчит, но поворачивает голову, заглядывая в бледное, усталое, но обожаемое лицо.
— Ну хочешь, я буду сочинять тебе стихи, Лео? — Сеттембрини обнимает одной рукой его плечи и с притворным пафосом изрекает:
"Ты свеж и красен словно роза
Когда идешь домой с мороза,
И так сладка моя любовь,
Как здоровенная...." — он замолкает, несколько секунд кашляя в жилет Нафты, обвитый его руками.
- Ну что же, тебе нравится? — сипло спрашивает Сеттембрини, улыбаясь горячими глазами.
— Нет. Это пошло, — Нафта складывает руки на коленях и отодвигается, но уголки его губ чуть приподнимаются.
— Любовь моя, зачем же вы так строги?
От горя у меня отсохнут ноги!
— Лико... — в голосе слышится упрек, но выражение лица его теплеет, да и сам выбор обращения многое говорит о настрое друга. Сеттембрини не может удержаться от того, чтобы обнять его. Нафта обнимает его в ответ, укладывая голову на плечо. Сеттембрини гладит светлый волнистый затылок и целует горячий лоб.
— Мой милый, я уверен, где-то сейчас сидит какой-нибудь школьник и пишет стихи тебе. Только он слишком напуган, чтобы их представить адресату.
— Чушь.
— Если и не пишет, то эти дети лишены хорошего вкуса.
— Ты сам говорил, что не согласен с моими методами.
— Это не значит, что я не могу любить тебя. Разве этого не достаточно?
— А тебе меня не достаточно?, — в голосе слышится надлом, — Я же вижу, как ты упиваешься его вниманием, хоть и не собираешься отвечать взаимностью.
— Приятно, что ты хотя бы в измене меня не подозреваешь.
— А должен подозревать? — Нафта поднимает голову и вызывающе смотрит в глаза.
— Конечно нет, мой мальчик. А в том, что мне льстит его внимание, ты абсолютно прав. Но неужели тебе не польстило бы, будь ты на моем месте? Вместе с тем, это вовсе не значит, что я хотел бы этим воспользоваться. В случае, если Марк решит объясниться, я настоятельно посоветую забыть меня и сблизиться с кем-то своего возраста.
— Пожалуй, это правильно, — Нафта снова укладывается на плечо друга.
Сеттембрини молчит. Прикрывает горячие ноющие уже второй день подряд глаза. По привычке надавливает на них ледяными пальцами, после чего сползает ладонями на плечи Лео. Тело слишком тяжелое, чтобы сидеть, даже оперевшись на друга.
— Пусти, я лягу, — тихо-тихо говорит он, почти касаясь губами уха.
— Ложись, мой милый. Тебе что-то нужно?
Сеттембрини медленно отстраняется и, так и не выпрямившись, тяжело опускается головой на колени Нафты, укладывая ноги на диван. Снизу вверх смотрит на Лео.
— Будет славно, если ты укроешь меня, мой маленький Фтонус*.
— Я все еще не хочу тебя убивать, — Нафта берет с подлокотника плед и аккуратно накрывает Лодовико, стараясь не тревожить его голову на коленях. От напоминания о событиях двухлетней давности внутри все на секунду сжимается.
— Я не подумав, — Сеттембрини поворачивает голову и прижимается губами к запястью друга, — Прости, дорогой мой.
— Прощаю.
На лоб Сеттембрини ложится холодная до блаженства ладонь. Она ласкает волосы, проходится пальцами по коже, и вкупе с болью и жаром наслаждение кажется и блаженным, и мучительным. Его удовлетворение от прохлады и нежности прерывает приступ кашля.
Нафта берет в руки чашку с еще не остывшим чаем. В ней— третьей за час — он пытается утопить раздражающий озноб. Тишину нарушает только звон ее донышка, бьющегося о блюдце, журчание содержимого чайника, да поочередный сухой кашель.
Сеттембрини кажется уснувшим, но коротко открывает глаза раз в пару минут. Он молчит и выглядит спокойным, и Нафта не может удержаться от того, чтобы пару раз поцеловать его лицо. На третий раз Лодовико едва заметно приподнимается и на мгновение касается его губ своими. Тот улыбается и целует тонкие веки, прячущие горячие черные глаза. Они распахиваются, и в них отражается свет электрической лампы, висящей под потолком.
— Тоскливо вспоминать о южном лете, — почти шепчет Сеттембрини, — но вечный снег я него не поменял бы, ведь... — он высовывает ладонь из-под пледа и ласково касается горячей щеки Лео кончиками пальцев, — нет большей радости давно на грустном свете, чем просто на тебя смотреть.
— Вам следует поработать над ритмом, господин поэт, — нежно отвечает Нафта, целуя пальцы Лодовико.
— Это экспромт, имей совесть! — он прикрывает глаза.
— Не обижайся, Лико.
— Ты же понимаешь, что я изобрету нечто более литературно ценное, если смогу спокойно подумать за своей конторкой?
— Ценность твоих обращенных ко мне произведений измеряется не искусностью и серьёзностью, а чистотой заключенных в них чувств.
— В них достаточно чисто представлены любовь и уважение?
— Более чем.
Нафта задумчиво проводит пальцами вверх-вниз по мягкой щеке друга. Касается носа, приглаживает топорщащиеся кудрявые усы. Напряженный лоб Лодовико разглаживается.
— Я тоже люблю тебя, Лико.
Сухие бледные губы трогает улыбка.