Work Text:
— Могу с уверенностью вам сказать, что это весьма недурно, — сказал человек, осторожно закрывая чужую рукопись и напоследок нечитаемым взглядом провожая мелкие строки под наклоном.
Рядом с ним громко и с ощутимыми облегчением выдохнули, а потом с края зрения пропала початая бутылка дешёвого вина. Проследив за ней, человек посмотрел на молодого писателя, которому принадлежал только что законченный роман и который всё это время коршуном нависал над своим единственным читателем и редактором по совместительству. Невольная улыбка возникла на лице человека, когда писатель рукавом вытер губы от вина и взлохматил собственные волосы, которые и так топорщились во все стороны света. В этом молодом творце легко можно было признать себя, когда вдохновение приходило не стучась, когда украдкой замеченный жест обычного прохожего тут же приписывался герою произведения, когда перо гналось с мыслью наперегонки, когда слов на бумаге не было видно, потому что перед глазами всё застилал огонь. Когда после последней точки можно было откинуться на неудобном стуле и почувствовать, как с плеч падает груз идеи, а в голове шумит приятная пустота, которая в скором времени растворится в новой идее — несомненно, гениальной.
Когда хребет ещё был цел, а не переломан. Когда чистый лист не походил на пропасть, что вызывала страх и скручивала органы.
Когда был смысл.
Человек покачал головой.
— Почему же вы так робеете? Я всё-таки не ваш преподаватель и — прости Господи — совсем не какой-нибудь важный председатель, — он вытащил из кармана пачку папирос. Трюк с портсигаром, в котором всегда оказывались нужные сигареты, ему был неинтересен, да и делился он только с молодым автором, который и сейчас подтянул за торчащий краешек одну из папирос.
— Ну вот уж не скажите! — запричитал писатель и нервно помахал пальцем. Так же нервно он скрутил папиросу потуже у самого края, а потом без толку израсходовал спичку, что сломалась, так и не дав огня.
Человек тихонько усмехнулся. Ломать спички почти наверняка было какой-то общеписательской привычкой.
Выдохнув дым, писатель продолжил:
— Вы же мне так помогли, можно сказать — прозреть помогли! Да без вас бы я этот роман… — оставшийся в лёгких дым дал о себе знать, и молодой писатель закашлялся, рукой пытаясь отмахнуться от завесы. — Сжёг бы! Как пить дать, — он указал на жестяное ведро, что стояло под столом. — Сжёг бы прямо в этом ведре.
— А вот это вам совсем не надо, — тихо сказал человек, подавшись вперёд и в упор смотря на писателя. — Я бы на вашем месте отставил это ведро подальше, чтобы не соблазняло на всякие глупости.
Писатель тут же закивал и в привычной своей манере снова взмахнул пальцем по направлению к человеку, как будто он только что сказал какую-то нерушимую истину, до которой никто кроме него почему-то не додумался.
— Сейчас же его уберу!
Под раздающиеся на фоне звуки потревоженного ведра, что смешивались со звуком удара лохматой макушки, которая была задрана слишком рано, об стол, человек встал с пружинистого дивана, откладывая рукопись на рядом стоящую тумбочку. Пока временное удовлетворение скрашивало его ставшую вечной тоску и не перешло во что-то более разрушительное, он решил не размениваться на долгие прощания и покинуть это место как можно быстрее.
Почти что пересекши маленькую комнату, человек услышал хруст под ботинком. То была побитая жизнью спичка, которой уже никогда не суждено было зажечься. Теперь она лежала сгорбленным трупиком в руке человека, который отчего-то не мог отвести от неё глаз.
— А вы уже уходите? — с удивлением и не спрятанной грустью прозвучало совсем рядом.
Писатель стоял напротив и держал в руках ведро, что таки поддалось и уступило место под столом. Стараясь не смотреть на ставшие по-собачьи преданными глаза, человек легко развел руками.
— Свой роман вы уже написали, — он застегнул пуговицы на пиджаке и улыбнулся. — Стало быть, свою работу я выполнил. Было очень приятно с вами познакомиться.
Человек осторожно хлопнул молодого автора по плечу и выкинул в ведро сломанную спичку.
Уже забирая шляпу с крючка у двери, он услышал торопливое:
— Но как мне вас отблагодарить? За вашу работу?
Развернувшись к писателю, который теперь стоял без ведра и совсем растерянный, человек ответил:
— Не выпускайте карандаш из рук до тех пор, пока не сможете этот карандаш сжимать. А если такое несчастье приключится — обязательно найдите в меру грамотного человека, который будет готов записывать ваши мысли.
После этих слов человек приподнял шляпу над головой и дёрнул ручку двери.
— Прощайте. И удачи.
Молодой писатель не успел сказать и слова, а человек уже шёл по песочному берегу, коего в земном мире было не найти. Сам человек предпочитал не тратить силы на такие резкие перемещения, да и в планах у него была прогулка по Москве, но, видимо, его срочно затребовали назад.
Продолжая идти вперёд и вдыхать морской воздух, который вдыхать через нос почему-то стало сложно, человек заранее знал, кто в скором времени возникнет на его пути. И правда, появившийся как будто от одной мысли Воланд ждал его в паре шагов, сложив обе руки на трость.
Наверняка со стороны он походил на школьника-оболтуса, сбежавшего с уроков и застуканного самим директором. Пусть так, сейчас человеку было всё равно. Он только улыбнулся как-то слишком весело и вместо приветствия сказал:
— Представляете, он дописал свой роман.
Воланд, казалось, не разделял этой радости. Только рассматривал его лицо, сжимая губы. От тревоги в его взгляде человеку срочно захотелось убежать и закурить. На собственных губах чувствовалась морская соль.
— Простите, что снова ушёл и ничего не сказал Вам, мессир. Готов понести любое наказание.
Несвойственно для дьявола, Воланд устало вздохнул.
— Я же просил вас не покидать наших пределов в вашем состоянии. Тем более для подобных встреч, — явно не выдержав, выпалил Воланд.
— И какое же у меня состояние? — удручённо спросил человек, ёжась от слишком ровного тона собеседника.
— Вы весь в слезах и в упор не хотите этого замечать.
В моменте очень хотелось сказать на эти нелепые слова, что вовсе это и не слёзы, а обычная морская вода. Когда человек только открыл рот, чтобы ответить, горло его сжало спазмом и боль, что до этого отражалась беззвучно, вмиг обрела голос. Подумать только, он-то вообразил, что оставил все слёзы в своей юности и сердце его давным-давно иссохло.
— Я… вы только не подумайте, я вовсе не… из зависти, — человек всё стирал слёзы и отступал назад, пока Воланд аккуратно, стараясь не спугнуть, шёл к нему. — К этому писателю… и роману его… — он снова улыбнулся совсем уж ломано. — Вы бы видели, он был так счастлив… так счастлив...
Во второй раз человек повторил эту фразу шёпотом, уже уткнувшись в плечо Воланда, который таки поймал его к себе в руки и, поглаживая по волосам, тихонько укачивал, как укачивали лёгкие прибрежные волны не утонувшие пока что листья.
— Я понимаю. Я всё понимаю, мой драгоценный, несчастный Мастер.
Губами Воланд коснулся его виска и прижал поближе к себе, как будто опасался, что услышав своё отринутое имя, человек сбежит от него как можно быстрее.
Вопреки этому, Мастер скрюченными пальцами сжал ткань его накидки, а потом и вовсе опустил руки, одномоментно лишившись всех сил. Слёзы, больше никем не
сдерживаемые, потекли из глаз и скрывались за плечом Воланда.
***
Мастеру казалось, что он упал не на темный асфальт у больницы, а прямиком в заботливые руки ведьмы и дьявола. К своему стыду, он не знал, сколько всего времени бессовестно проспал, но выплывая на считанные секунды из глубокого забытья, Мастер слышал шум моря, который переходил в мурлыканье Бегемота. В другой раз это был громкий и сбивчивый шепот Фагота и недовольное порыкивание Азазелло, призывающее к тишине. Моментами к его запястьям прикасались холодные ладони Геллы, которая, кажется, наносила какую-то травяную мазь. Много раз, прежде чем снова уснуть, он чувствовал ощутимую, но правильную тесноту в кровати, на которой лежал. На плече своем он мог заметить Маргариту, а со спины почувствовать собственнические объятия Воланда.
Однако когда он открыл глаза окончательно, в знакомом подвале никого не было. Голова от столь долгого сна гудела и, проведя по ней двумя руками в попытке стереть неприятные ощущения, Мастер обнаружил, что волосы его отросли до привычной длины, и сразу понял, что его движения больше не сковывает противная больничная одежда, на её месте была его обычная, домашняя. Рядом висел тот самый халат, в который он кутался при жизни и который кто-то специально повесил рядом, потому что знал, что его хозяин скоро проснётся.
Неуверенно встав на ноги, как детёныш оленя, Мастер принялся рассматривать свою квартиру, как в первый раз. На тумбочке всё ещё стояла голова Пилата, на полу аккуратными перевязанными стопками лежали книги, даже то самое собрание, которое он при жизни успел продать на блошином рынке. Медленно подойдя к столу, Мастер открыл ящик и с облегчением обнаружил там бумагу, карандаши и чернила с перьевыми ручками. Чистая столешница сразу привлекла его внимание своей неправильной пустотой, но, вполне возможно, что всё было убрано для порядка и ещё дожидалось своего часа.
Во дворе было почти без изменений — розы и яблони, в тени которых скрывалась беседка. Только не было забора, соседних домов и шума вечной стройки. Вместо всего этого было только спокойное море и кружащие чайки, чей гомон сливался с иногда поднимающимся ветром. Пребывая в неверии, Мастер с приоткрытым ртом огляделся вокруг себя и на всё ещё ватных ногах двинулся к воде, что так была похожа на сказочный мираж. Шаг за шагом он становился быстрее, а потом и вовсе сорвался на бег, всё ещё ощущая дрожь и чувствуя, что вот-вот он споткнется и покатится до моря кубарем. Пусть так, сознание Мастера требовало подтверждения происходящего прямо сейчас.
Вода была мокрой. И солёной. И вполне себе настоящей. Ещё она холодила голые ступни, потому что Мастер упал на колени прямо у линии прилива, и скоро угрожал промокнуть и его старый халат. Но всё это не имело ровно никакого значения, пока в руке у Мастера была маленькая красивая ракушка, которую он рассматривал с детским интересом, а на горизонте светило солнце, которое постоянно пряталось в дыму и копоти от бесконечных строек.
— Пропал! Пропал! Ой-ой-ой, что творится-то! Куда дели человека! — эхом донеслось со стороны дома. То был Фагот, который самым первым чуть ли не вывалился из подвала и возглавлял процессию потерявших Мастера… людей.
Когда издалека Мастер признал лёгкое белое платье Маргариты и рубашку Воланда, руки у него беспомощно опустились и ракушка снова затерялась в море. Он не мог помахать им или позвать, всё тело сковали шок и безудержная радость, и они будто не пропускали ни одного импульса, давая разуму “отдышаться” и признать происходящее реальным. Тут же высокая фигура Фагота запрыгала и задёргалась, совсем неприлично указывая на Мастера пальцем.
— Нашёлся! Нашёлся! Ой-ой-ой, батюшки-матушки, вы посмотрите на этого товарища!
Впрочем, подняться Мастеру не дали. Скинувшая на бегу туфли Маргарита тут же оказалась рядом, прижимая к себе и совершенно не заботясь о своём платье, которое тоже быстро впитало морскую воду. Вставить слова извинений за свою пропажу Мастеру так же не позволили, потому что Маргарита Николаевна, не помня себя от радости, зацеловала всё его лицо и остановилась только для того, чтобы развернуть его лицо к Воланду, чьи сухие и горячие губы были так не похожи на холодные и мягкие губы Маргариты.
И вот, когда они все втроём были почти по пояс в воде, Мастер наконец-то смог оглядеть присутствующих. Азазелло и Гелла стояли на берегу, не смущаясь лукаво поглядывая на их троицу, а Фагот с довольным улюлюканьем брызгался в плюющегося Бегемота, который только что встал на задние лапы, дабы воздать по заслугами.
— Не сомневайся, всё это реально, — Маргарита пригладила его влажные волосы и рукой спустилась к груди. Только сейчас Мастер почувствовал собственное сердцебиение.
— Сколько же я проспал? — хриплым и тихим голосом спросил Мастер, всё смотря на дьявола и ведьму во все глаза.
— Ровно столько, чтобы восстановиться от предыдущей жизни, мой дорогой Мастер, — ответил с улыбкой Воланд и снова поцеловал его в щёку. — Мы очень рады, что вы к нам вернулись.
— Позвольте, мессир, — со стороны послышался рычащий голос Азазелло. — Нам лучше бы вернуться к дому, чтобы господин писатель не успел заболеть, а вот эти двое — переубивать друг друга, — он указал на Фагота, который, придерживая свою кепку, убегал от взбешённого и вспушившегося Бегемота.
Гелла усмехнулась, явно не видя в поведении этих двоих чего-то нового.
— Верно мыслишь, Азазелло, — заметил Воланд и, хлопнув себя по здоровому колену, встал с мокрого песка, совершенно не обращая внимания на испорченный костюм.
Азазелло уже успел подать трость дьяволу и протянуть руку Мастеру, которому помощь в передвижении всё ещё, очевидно, не помешала бы. Только Мастер оглянулся, чтобы помочь Маргарите подняться, он увидел, что ведьму уже поставила на ноги и придерживала под руку Гелла. Взгляд его был совсем не удивлённый, однако обе женщины смотрели на него как-то выжидающе. Не найдя иного способа выразить эмоции, Мастер слегка пожал плечами и улыбнулся, получая в ответ ещё две улыбки: расслабленную от Маргариты и одобрительную от Геллы. Точку в их немом диалоге поставил вскрик Фагота, которому в затылок прилетел совсем маленький камешек, запущенный Азазелло, решившим именно так сказать своему коллеге, что они покидают берег.
Под ногами Мастера завертелся Бегемот, и Мастер остановился, чтобы дать ему запрыгнуть в руки. Устроившись поудобнее, кот положил голову на его плечо и зашипел, продолжая ссору с идущим позади Фаготом, который всё тёр ушибленный затылок.
— Надеюсь, вы без меня не скучали, — с весельем сказал Мастер, который всё никак не мог перестать оглядывать своё новое, удивительное во всех смыслах окружение.
— Скучали, мой милый. Жуть как скучали, — возразил Воланд, подходя поближе к Мастеру и склонившись к его уху:
— Позволю себе заявить, что я в особенности.
***
Дни Мастера быстро слились в один красочный хоровод. Позавчера они были в Риме, вчера решили пообедать в Вене, совсем недавно навестили Париж. Как восхищённые туристы, он и Маргарита Николаевна ходили под ручку, и им были открыты двери всех театров, музеев и ресторанов. Воланд и свита чаще присоединялись к ним позже, ведь их звали определенные обязанности: соблазнить одного человека, обдурить другого, устроить небольшой скандал, который эффектом падающего домино отразится на будущей картине мира. Нередко для этого требовалась и Маргарита, и Мастер оставался один, заверяя, что он обязательно найдет, чем себя занять.
Именно в такие моменты, когда он бродил в одиночестве по неизведанному городу, Мастера занимала одна мысль, которая не давала спокойно наслаждаться архитектурой и природой нового места.
Слишком давно его маленькая записная книжка оставалась пустой.
О да, книжка эта, вне всяких сомнений, была его, та самая, чуть-чуть потрёпанная в уголках и на самом деле исписанная больше чем наполовину ещё во времена его жизни в Москве. На каких-то страницах были совсем черновые отрывки глав, на других случайные фразы или описания, которые нашли своё место в произведениях Мастера. Сейчас Мастер смотрел на эти буквы, соединённые в слова, и недоумевал: он ли смотрит чужими глазами или чужая рука выводила эти буквы?
Абзацы и диалоги не отдавались в нём ничем, всё оно рикошетило об крепкую пустоту, оставляя Мастера ни с чем. При этом он не мог сказать, что собственные сочинения ему разонравились, совсем нет, даже в этих отрывках он подмечал какие-то интересные моменты и мог понять, что это недурно. Но на этом, пожалуй, всё и заканчивалось. Простая, справедливая оценка и полная, неприятная пустота после.
Казалось бы, Мастер увидел столько, сколько не каждый человек увидит за всю свою жизнь. Помимо знаменитых памятников, он также наблюдал и за людьми, по старой писательской привычке подмечая их особенности, будь то лёгкая, слегка ленивая походка, свойственная, как ему казалось, богатым и беззаботным господам, дёрганные жесты, громкая речь или спрятанный ото всех взгляд, уперевшийся в землю. Всё это Мастер видел прекрасно, иной раз даже любовался, а потом все эти и другие заметки покидали его голову, как будто кто-то нагло вытряхнул из книги все закладки, которыми были помечены самые интересные и захватывающие моменты, к которым стоило вернуться. Но самое неприятное наступало, когда он садился за письменный стол и доставал бумагу или, как сейчас, открывал свою записную книжку.
Грешным делом Мастер подумал, что на его навыках отразилось лечение в Доме скорби и теперь в его голове царит кавардак, а ток, посылаемый в виски, на самом деле был нацелен на то, чтобы выработать отвращение при виде чистого листа. Но Мастер помнил прекрасно, как после таких… процедур он возвращался к себе в палату и только что не ломал карандаш, стараясь скорее, как можно скорее облечь мысль в форму. Слова на разлинованной бумаге складывались так ладно и без волнения, что о времени суток Мастеру напоминала только та самая замечательная хромая медсестра, что помогала ему от всей своей широкой души.
Первое время он успокаивал себя тем, что ещё не до конца “проснулся” и ему требуется время. Конечно же, ведь не каждый день ты умираешь и просыпаешься в окружении дьявола, его свиты и ведьмы, которые чуть ли не пылинки с тебя сдувают, а потом ведут за руку в очередное приключение. К подобному тоже нужно привыкнуть.
Но потом дни проходили, а слова к Мастеру всё никак не приходили. Он перечитывал книги, причем сразу несколько за вечер, он не отрываясь смотрел самые знаменитые постановки, он гулял вдоль их личного берега один, он выпивал один, за беседой с Маргаритой, за беседой с Воландом, с ними обоими и, конечно же, такие ночи тоже приводили к приятному результату, после которого у него не было сил встать с кровати, но… Всё это не приносило ничего, что он мог бы описать или о чём рассказать.
Вскоре после обнаружения этого своеобразного “недуга” Мастер стал ощущать себя самозванцем, которого подобрали по нелепой случайности. Ночь за ночью он представлял, как Маргарита или Воланд спросят о его новых идеях, спросят, когда они смогут их прочитать, спросят, почему Мастер так кривит лицо, когда сидит над чистым листом. Потом, может быть, они над ним посмеются. Потеряют интерес. Отделяются, как от надоевшей дворняжки. И будут правы.
К удивлению Мастера, этого не происходило уже слишком долго. И даже наоборот, все они в момент перестали интересоваться творческой стороной его личности. Маргарита легко и непринужденно задвигала ящик стола, в котором лежала бумага, Воланд искусно переводил тему, когда они начинали говорить про старые произведения Мастера, и даже на вопрос, понравился ли ему последний роман, дьявол умудрился ответить коротко, ёмко и искренне. Как-то слонявшиеся без дела Фагот и Азазелло решили раскинуть партию в карты прямо за рабочим столом Мастера, точно специально не давая ему работать, да ещё и затянув в игру и оставив Мастера без маленького Пилата.
Да, скорее всего, они всё понимали и относились к Мастеру, как к болезному или как к чемодану без ручки, который так жалко выкинуть. Но зачем только этот чемодан им нужен?
— Надеюсь, ты без меня не скучал!
Звонкий голос Маргариты Николаевны заставил Мастера вернуться из своих размышлений и обнаружить себя посреди пешеходной тропы, обтекаемого потоком людей, говоривших преимущественно на французском. Застывшего, сжимающего записную книжку двумя руками. Когда он обернулся к Маргарите, она лишь бросила на книжку короткий взгляд, не теряя ни грамма своего хорошего настроения, которое по волшебству, а может и по ведьмовскому заговору, передавалось и ему самому.
— Всё прошло удачно? — спросил Мастер после того, как Маргарита поцеловала его в щёку и стёрла перчаткой след от помады.
— И очень легко, — посмеялась Маргарита, поправляя свои красивейшие черные волосы. — Всего лишь прием для крайне неприятного господина, который теперь точно не будет никому портить жизнь. Дай-ка её сюда.
Даже не успев понять, где закончилась одна мысль и началась другая, Мастер увидел, как его книжка легко и быстро скрывается в маленькой сумочке Маргариты, а сумочка закрывается на защёлку.
Как водоворот, который не терпел сопротивлений, Маргарита Николаевна потянула Мастера за собой, ни на секунду не теряя своего шарма, за которым хотелось тянуться, позабыв обо всём.
— Мессир позвал нас в казино, и мне кажется, что Фагот сегодня не даст заскучать ни одному гостю, — Маргарита прямо на ходу подкинула в изящный фонтан у ограждения монетку и повернулась к Мастеру, приподнимая бровь. — Мы же не хотим это пропустить?
Мастер с улыбкой кивнул, стараясь, чтобы улыбка эта не выглядела натянутой, и позволил встречному ветру унести все его мысли подальше от собственной головы.
Только Мастер знал, что ветер обвивает земной шар и летит по кругу.
***
В юности Мастера всегда хвалили за упорство, благодаря которому он закончил школу с отличием, получил образование историка и знание нескольких языков, а позже выгрыз себе место в Союзе писателей. Во взрослой жизни Мастера ругали за упрямство, из-за которого он оставался непримирим со всем окружающим его миром. Сейчас Мастер ненавидел своё отчаяние, с которым только марал бумагу, сидя прямо на полу напротив теплой печки.
Все обитатели их общего дома ещё вечером отчалили на очередной светский вечер, на котором будет много вина, роскоши и людей, которым не помешает небольшая встреча с чертями. Под встревоженные и подозревающие взгляды Мастер попросил не брать его с собой, сославшись на усталость. Когда уговорить его не получилось, Маргарита легко, как порыв ветра, поцеловала его и сжала руку. Мастер засмотрелся на неё, в её искусном струящемся платье и с бусинами жемчуга в волосах, которые ранее нежными пальцами вплела Гелла.
Воланд тогда молча стоял в стороне, и Мастер ни за что бы не догадался, о чём он думал, неотрывно глядя на него. Лишь когда с прощаниями было покончено, дьявол улыбнулся уголком губ и двинулся к выходу, за собой уводя всю процессию. Бегемот на руках у Геллы, который в этот вечер выполнял роль дорогого во всех смыслах питомца, махнул на прощание своей мягкой лапой.
Шаги с голосами стихли, и Мастер, для верности подождав ещё десяток минут, словно вор открыл ящик стола.
Нет ничего легче простых дневниковых записей, ведь так? Самое обычное описание дня или какого-нибудь события, без прикрас, метафор, диалогов и сюжета. День был тёплым. Завтрак вкусным. Музей интересным. Море спокойным. Закат красивым. Но даже такие простые мысли вспыхивали в голове Мастера мгновенно, оставляя только пепел на полях бумаги. В висках начинало давить, в руках зашевелилась дрожь. Чернилами были перечеркнуты неразборчивые строчки, закрашенные в приступе стыда.
Мастер дошел до того, что начал по памяти выводить буквы в порядке алфавита, ловя призрачную надежду на то, что буквы эти всё же сложатся в слова. Но бумага с незаконченным алфавитом смялась в руке с такой злостью, какую Мастер не испытывал уже давным-давно, и вся эта злость была направлена на него самого. С жалостливым скрипом распахнулась дверца печи, которую Мастер чуть было не вырвал, и в огонь полетели смятые листы с кривыми буквами, перечеркнутыми неоконченными словами и случайными чернильными пятнами. Не успевая поглотить один лист, огонь торопливо перебирался на другой, дымя черными клубами. Как в горячке, Мастер быстро дышал сквозь зубы, намереваясь изничтожить всю бумагу в доме, как будто это она была виновата в том, что он не в состоянии связать и двух слов, не говоря уже о новых романах или пьесах.
Сжимая челюсть, Мастер посмотрел на кончики своих обожженных пальцев и сдавил их в кулаки. Яркая обида на себя разгоралась вместе с огнём, питающимся жалкими попытками написания хоть чего-то. Пощёчина засвистела кровью в ушах, щека Мастера побраговела вместе с его ладонью. Воздух иссяк в груди, и Мастер снова ударил себя, не церемонясь с собственной силой ни в третий, ни в шестой раз и не переставая ядовито шипеть на себя же:
— Бездарь, бездарь, ничтожество, да кому ты теперь нужен!
Когда во рту почувствовался вкус крови из треснувшей губы, руку Мастера перехватили стальной хваткой, не позволяя больше приносить себе заслуженную, как казалось Мастеру, боль. Он дёрнулся и обмяк, завалив голову на бок. Пару раз он попытался высвободиться, но всё было напрасно, руку его не отпускали. Мастеру не нужно было поворачиваться, чтобы понять, кто сидел перед ним на коленях.
— Зачем вы вернулись? — не до конца отдышавшись спросил Мастер надломленным голосом.
— У людей это зовётся предчувствием.
По тону Воланда нельзя было понять, что он чувствовал, сидя рядом с вот таким жалким человеком, который решил забить себя до смерти за то, что теперь из-под его руки не выходит ничего лучше прописной буквы Б. Смотреть на него Мастер боялся, впервые с их знакомства. Он знал почти наверняка, что столкнётся со взглядом, полным жалости и презрения. Поэтому, не глядя в сторону Воланда, Мастер дёрганно помахал свободной рукой, как поверженный боец на ринге. Как только его отпустили, Мастер поспешил подтянуть колени к себе и уткнуться в них в надежде, что дьяволу станет настолько противно, что он оставит его одного, и не до конца ушедшая истерика утихнет в тишине квартиры.
Но Воланд не привык оправдывать чужие ожидания, поэтому совсем скоро Мастер почувствовал, как по его позвоночнику провели горячей даже через кардиган и рубашку рукой, а затем и вовсе уткнулись лбом между лопаток, выдыхая совершенно обречённо.
— Мне так жаль, душа моя.
Мастер всё воспринимал и слышал через толщу моря, которое шумело совсем недалеко. В один момент он осознал, что Воланд уже несколько минут обнимал его со спины, сжимая дрожащие плечи и почти полностью пряча всю его скрюченную фигурку под своим длинным пальто. Впервые за всё время своей жизни Мастер понятия не имел, что с ним происходит. Тело всё ещё лихорадило, но мозг не пропускал ни одной эмоции. Даже пресловутые слёзы отказывались вытекать из глаз, поэтому Мастер рассматривал темноту под веками и слушал ровное дыхание Воланда, согревающее шею. Вполне возможно, что он говорил что-то ещё, но Мастер не услышал его, а очнулся от бессознательного только тогда, когда понял, что на него больше никто не наваливается, но осторожно тянут за подбородок, заставляя поднять голову.
Тут-то он наконец и видит Воланда, но не видит ожидаемого отвращения, во взгляде его только искренняя боль, которую Мастер никогда прежде не замечал.
— Вы всё знали, — просипел Мастер, пока его губы коснулся большой палец, стирая засохшую кровь и вместе с ней болезненную рану.
— Тише, — и здесь дьявол наконец-то был больше похож на себя, а в голосе его звучал приказ.
Зубами Мастер клацнул о край стакана с прохладной водой, которую Воланд вливал в него, словно он непослушный ребёнок или немощный старик. Понемногу, дожидаясь каждого глотка, он наклонял стакан выше, играя с Мастером в гляделки.
— В том, что с вами произошло, нет и капли вашей вины, — четко, почти что назидательно проговорил Воланд, и Мастер не успел увидеть, куда делся внезапно появившийся и уже пустой стакан. — По крайней мере, так считаю я.
Пока Мастер пребывал в ступоре, Воланд за обе руки поднял его с пола и усадил за стол. Слова дьявола только вводили в большее замешательство, поэтому Мастер смотрел на него с непониманием и подозрением, ожидая, наконец, ответов.
— И что же со мной, как вы выразились, произошло?
К Мастеру вернулось то самое чувство, которое он испытывал в кабинете следователя во время допроса. Чувство ожидания неотвратимого приговора, но с той лишь разницей, что сравнивать Воланда со следователем, который перемежал смех с криком и получал явное удовольствие от процесса переламывания чужой личности, было бы непозволительным оскорблением. Воланд зашагал по комнате, стуча тростью по половицам и примеряясь к словам. Боясь, что он исчезнет, так ничего и не сказав, Мастер не отрываясь следил за ним, стараясь не потерять его взгляд из виду, терпеливо ожидая.
— Вами была уплачена цена, мой дорогой. За ваш роман, — дьявол развернулся к нему и застыл посреди комнаты, огонь из незакрытой печки блестел в его глазах. — И за вашу гордыню.
— Я не понимаю, — тихо признался Мастер и покачал головой. Ладонь его сжала спинку стула, краем мысли он заметил, что пальцы больше не болели.
— На облаках категорически не любят, когда что-то идёт не по их плану, — на этих словах Воланд болезненно оскалился. — Уж можете мне в этом поверить. А вы, Мастер, сломали их план, когда без спроса распрощались с жизнью.
Если бы Мастер прислушался к голосу Воланда, он бы услышал в нем глубокую вину за случившееся, но он только продолжал в непонимании хмуриться, да и в мыслях у Мастера не возникало в чём-либо обвинять Воланда.
Внезапно болезненное осознание скрутило промеж рёбер и передавило горло. Мастер беззвучно открыл и закрыл рот в неудачной попытке заговорить. Он не услышал, как Воланд медленно подошёл к нему, но почувствовал, как тот коснулся щеки, приводя в чувство. Сложенные на коленях руки задрожали от того, что Мастер сейчас пытался сказать.
— За то, что я убил себя, они решили…
— Лишить вас вашего дара, — смилостивился дьявол и шёпотом договорил за человеком, не убирая ладони с его щеки. — Вашей исключительной способности к созиданию.
В голове загудела кровь, будто Мастеру снова дали пощёчину. В бесполезной попытке отогнать всё это, как страшное наваждение, он зажмурился и попытался встать, желая сбежать хоть куда-то, забиться в угол и забыть, как ночной кошмар. Руки Воланда на плечах попытались его сдержать, но Мастер не оставил своих попыток высвободиться.
— Мессир, прошу вас, отпустите, — задыхаясь попросил Мастер. Ему казалось, что если сейчас он останется на месте, его тут же разорвёт от боли и обиды. Но Воланд оставался непреклонен и продолжал крепко держать его, будто он снова умалишённый в больничной рубашке, который опасен для общества и себя самого. Гонимый всплывшим в сознании воспоминанием, он вцепился в руки Воланда и непривычно для себя прикрикнул:
— Отпустите же меня!
После неожиданной эмоциональной вспышки Мастер обнаружил себя уже на ногах, в другом конце комнаты, прижимающего к груди собственное запястье, которое иногда напоминало о себе фантомной болью. Он обернулся к Воланду, который так и стоял у стола.
— Прошу прощения, я должен был понять…
Мастер остановил его, в отрицании завертев головой. Дьявол не должен был понимать ничего в человеческом поведении, и уж точно он не должен сейчас просить прощения за что-либо.
В затылке заболело, Мастер потер переносицу. Он попытался выровнять дыхание, глубоко вдыхая и выдыхая через нос, собираясь с мыслями. Но вслух он произнес только одно:
— Это никогда не было даром.
Ком в горле стало очень сложно проглотить, но Мастер всё ещё пытался контролировать себя из последних сил.
— Это было… моим, — он приложил руки к сердцу, ощущая, как грудь только что бессовестно выпотрошили. — Единственным, что было всегда моим и что не смогли отнять, даже они.
Вся правда осознавалась с каждой секундой всё больше и больше, действуя как укол морфия в вену, вытягивая всю волю. Руки опустились вдоль тела, не в силах больше закрывать собой иллюзорную, но ощутимую дыру. Мастер посмотрел на Воланда, который всё ещё не приближался к нему, и тут же Мастера накрыл стыд.
— Простите меня, мессир. Я не должен был срываться при вас. Теперь у меня вообще нет права находиться подле вас.
Лицо Воланда в мгновение переменилось, и на нём отразилась злоба. Мастер не был уверен, на кого она направлена, но он был готов ко всему, когда Воланд решительно направился к нему, вновь хватая за плечи и нависая почти угрожающе.
— Не смейте больше говорить подобные глупости, слышите меня? — он нетерпеливо встряхнул Мастера, и мир перед его глазами тряхнуло вместе с ним. — То, что случилось с вами — я могу это понять в полной мере.
Перед глазами Мастера возникли длинные, болезненные рубцы на бледной спине Воланда, и это дало ему смелости возразить словам дьявола.
— Я ни в каком виде не иду в сравнение с вами, — край губ у Воланда нервно дёрнулся, но Мастер без страха продолжил:
— Вы — это вы, мессир. И вы — великолепны. А я — пустышка.
— Замолчите! — прорычал прямо в лицо Мастера Воланд. Это же лицо он схватил в руки, выискивал в нем что-то, а потом поцеловал в тихом отчаянии, прижимаясь своим лбом к чужому. — Вы наш сейчас и навсегда. Вы — наш Мастер.
— Это больше не моё имя, — выдохнул Мастер в губы Воланду.
Руки сползли с его лица, и ничем не сдерживаемый Мастер как в трансе шагнул к выходу. Его уютный подвал сейчас казался ему душной каморкой, лёгкие требовали вырваться к морю, чтобы из них прямо сейчас выдохнули всю застоявшуюся боль и взамен наполнили никотином. Уже на лестнице его одним голосом остановил Воланд:
— Вам не интересно, почему я упомянул роман в причинах вашего наказания?
Мастер не стал оборачиваться, хоть дьявол и звучал весьма обиженно.
— Они не хотели, чтобы вы превзошли себя. Чтобы хоть кто-то увидел что-то прекраснее этой рукописи! — голос Воланда становился громче с каждым словом, но Мастер хотел только закрыть себе уши. Вдвоем они двигались в разные стороны: Воланд за Мастером, а Мастер к двери.
— Вы смогли их напугать! Вы, кто назвал себя пустышкой!
Мастер сжал ручку двери и обернулся к Воланду, сжимающему наболдашник трости и смотрящему на него снизу вверх.
— Теперь им нечего бояться.
Ручка двери под ладонью провернулась.
***
Стороннему и не особо внимательному наблюдателю могло бы показаться, что ничего не произошло. Воланд и его свита всё ещё собиралась на свои прогулки и кутежи, которые переживали не все случайные участники процесса, в подвале всё ещё происходили ночные беседы, сдобренные хорошим алкоголем, Мастер продолжал перечитывать свои старые книги и добавлять к ним новые, купленные во время выходов в живой мир.
Но оттого сторонний наблюдатель и был невнимательным, ведь он не заметил бы, как Мастер неосознанно, но держится поодаль от свиты во время их променадов, пока Маргарита или даже Фагот не затянут его за руку поближе, как Мастер долгое время не прикасался к книгам, упорно игнорируя их существование, однако очень сильно возмутился, когда Азазелло по чистой случайности, а не в рамках некой проверки реакции, пнул одну из стопок томиков у дивана. Ночные беседы были теперь не приятным времяпрепровождением, а попыткой сбежать от настоящего со стороны Мастера и попыткой снова наладить контакт со стороны Воланда. Второе каждый раз оборачивалось сущей катастрофой и раскрытой нараспашку дверью подвала, из которой без преувеличения вылетал злой как тысяча чертей Воланд, которому снова не позволили поговорить о всём произошедшем. Эту дверь закрывал Мастер, который так себя уже не называл.
Умнее всех поступала Маргарита Николаевна. Ведьминским чутьем она понимала ещё задолго до того рокового вечера, что не получится скрывать от Мастера слишком долго то, как бессовестно его обокрали. Но она молчала, потому что молчали и Воланд, и вся остальная свита, будто ожидая неизбежного часа, когда Мастер осознает всё сам. Сейчас же она старалась не давить на него и быть рядом, когда им обоим это будет нужно. Они не говорили о случившемся, но очень громко молчали, сидя в беседке или на берегу; Мастер в такие моменты говорил только тихое, но до невозможности искреннее “спасибо”, а Маргарита улыбалась и в привычном жесте сжимала его руку покрепче, давая знать, что она рядом с ним.
Совсем иначе поступал Воланд. Всё его сострадание и желание помочь в момент превращалось в злость и раздражение, когда Мастер не позволял причинить себе благо и закрывался от него, чувствуя, что разговор течёт в отвратительное русло, о котором не хотелось не то что говорить, а даже думать. Так и выходило, что демон в расстройстве неисправимо скакал от первого ко второму и назад, злясь, прощая, виня себя и вновь желая поговорить — так по кругу, почти что адскому.
Понять его Мастер вполне мог, но хотел он лишь одного — тишины. Желательно, той тишины, в которой в голову бы не закрадывались мысли о том, что лучше бы ему отрезали руки или отняли голос со слухом, но позволили быть тем, кем он являлся всю жизнь.
Нервно Мастер стучал пальцами по подлокотнику дивана, взвешивая каждое слово и аргумент, чувствуя тяжесть перед предстоящим диалогом. Он заранее понимал, что добром это всё не кончится, но и смотреть то на Пилата, то на море и изображать радушие во время общих выходов в мир больше не мог. В конце концов, не только он вздохнет с облегчением, если Мастер сейчас всё-таки поговорит с Воландом.
Поначалу эта деревянная дверь, что находилась в углу за печкой и вела в пятое измерение, была чем-то непостижимым, ещё непостижимее были только длинные тёмные коридоры, по которым теперь Мастер шагал вполне уверенно. Ну, или настолько уверенно, насколько позволяла ситуация. Постучав в ещё одну дверь, не давая себе ни секунды на подумать, он услышал слегка удивлённое воландовское “войдите”. Когда Мастер беглым взглядом не обнаружил Маргариту и Геллу, стала понятна причина удивления в голосе дьявола. Женщины наверняка входили в его кабинет без стука, а вот Мастера здесь никто не ждал. Теория подтвердилась затихшими разговорами, которые были слышны из-за двери, и четырьмя парами округлившихся глаз, что смотрели на Мастера в упор. У Фагота они были ещё и подслеповатые, потому что он только проснулся, под невероятным углом свернувшийся на прикроватном пуфе, и ещё не надел очки. Бегемот и Азазелло тут же забыли про шахматы, в которые кот, если судить по расположению фигур, вполне мог выиграть. Воланд отложил очередной демонический отчёт, который изучал очень внимательно, судя по моноклю в глазу.
Вместо приветствия Мастер неловко сложил руки за спиной и кивнул всем присутствующим. Все присутствующие, за исключением Воланда, кивнули в ответ.
Монокль стукнулся о деревянный стол.
— Все вон, — приказал Воланд самым спокойным голосом.
Мастер отошёл от двери, чтобы дать обитателем пятого измерения выйти наружу. Уходящий последним Фагот в попытке приободрить Мастера почти незаметно поднял кулак и побыстрее удалился.
После того, как щёлкнула дверь, Мастер спросил:
— Где Маргарита и Гелла?
— Отдыхают на итальянском побережье, — ответил Воланд, кладя подбородок на сложенные руки. — Маргарита Николаевна изготовила специальный крем, с которым Гелла не сгорает на солнце. Если вам интересно и вы пришли сюда справиться о наших дамах.
Мастер сжал зубы и опустил глаза в пол, желая прямо сейчас закончить эту нелепую попытку в разговор. По тону дьявола было понятно, что на него уже заранее обижены.
— Садитесь же, не стойте, как незваный гость.
— Спасибо, я лучше постою.
Воланд фыркнул, ещё дальше отодвигая случайный лист отчёта и откидываясь на кресло.
Полагаясь на ощущение, Мастер подождал, когда у мессира уляжется раздражение, и заговорил, откашлявшись:
— Я пришёл с одной просьбой.
Воланд, не смотря на Мастера, закивал и нетерпеливо завертел рукой.
— Говорите, говорите, что за просьба. Не выношу эти театральные паузы.
— Мне нужно на время покинуть это место. Одному, — тут же ответил Мастер, в упор смотря на Воланда.
— Вот как.
Мастер наблюдал, как Воланд в иронии вздернул брови, кивая чему-то своему, а затем резко повернулся к нему, вставая со своего кресла.
— Выходит, наше общество вам стало противно?
— Думаю, что наоборот — это моё общество злит ваше общество.
Воланд засмеялся слишком резко, так же резко и затих.
— Вы дерзите, мой…Как вы сейчас изволите себя называть?
Мастер знал, что это больше издёвка, чем вопрос, поэтому решил проигнорировать эту фразу.
— Я не говорю о больших сроках. Мне нужно всего лишь…
— Я не расслышал: как вы себя называете?
Воланд терпеливо рассматривал его лицо в тишине, а затем склонил голову набок и усмехнулся.
— Так я и думал.
— Если вы хотите поиздеваться, я лучше уйду, — спокойно сказал Мастер и почти развернулся, но его остановил острый как нож тон Воланда:
— Если бы вы меня слушали, то знали бы, что издеваетесь здесь только вы, — дьявол хищно сузил глаза и опёрся о свою трость, поправляя рукав халата. — А мне просто интересно знать, куда может направиться человек без имени?
— Туда, где на него не будут смотреть, как на умирающую бесполезную псину, изгадившую дорогой паркет.
Одно своё желание Мастер выполнил точно — ирония с лица Воланда пропала очень быстро.
— Вот вы кто для меня, по-вашему? Бесполезная псина? — через зубы прошипел Воланд, практически подлетев к Мастеру вплотную.
Краем глаза Мастер заметил, как Воланд за его спиной тряхнул рукой в сторону двери, но проглядел, когда Воланд успел схватить его за грудки и подтянуть к себе.
— Если бы вы позволили мне поговорить с вами и перестали скорбеть по себе, вы бы сейчас не смотрели на меня глазами этой псины, мой дорогой Мастер.
Мастер вырвался из его рук, всё ещё слыша этот змеиный шёпот в ухе. Воланд скривил губы и отвернулся к окну, в котором была одна пустота.
— Дверь, через которую вы сейчас выйдете, ведёт вас к свободе от нашего общества. Вы сможете вернуться, когда соскучитесь.
Практически неверяще Мастер посмотрел на закрытую дверь, ожидая от Воланда очередную колкую фразу, после которой он всё-таки сошлет его обратно в подвал.
— Вы…отпустите меня? — с надеждой спросил Мастер.
— Я же сказал вам — идите. Безумцев к кроватям привязывает только ваш народ.
Последняя фраза ошпарила кипятком. Только когда Воланд повернулся и на лице его отразился испуг, Мастер понял, сколько боли было в его собственных глазах.
Если дьявол хотел сказать что-то ещё, Мастер этого уже не услышал. В шляпе и пиджаке, которых раньше на нем не было, он смотрел на знакомые серые здания и такие же знакомые, одинаково счастливые лица.
Москва тридцатых, площадь перед зданием МАССОЛИТа. У Воланда было очень злое чувство юмора.
***
Сложно было понять, от чего голова гудела сильнее: от земного алкоголя или от нескончаемого спора Азазелло и Фагота, который то становился задушевной беседой со взаимными жалобами, то перерастал в конкурс похабных анекдотов. За одно Мастер был благодарен этим присланным гостям — их громкий смех с одной стороны и рычание с другой отпугнули весь народ за ближайшими столиками, так что Мастер мог попытаться напиться в относительном одиночестве. Но, как назло, алкоголь уже не давал прежнего сногсшибательного эффекта, а Фагот всё продолжал причитать:
— У мессира семь пятниц на неделе, он вас, господин писа- Ай! — Фагот взвизгнул, а стол подпрыгнул, Мастер только и успел подхватить свой бокал вина, делая вид, что не заметил, как Азазелло пнул под столом длинную ногу в клетчатой штанине. — Я говорю, на прошлой пятнице отослал, а в эту уже и назад требует!
— Сами всё понимаете, характер у него, — Азазелло неопределенно поводил рукой и прищурил слепой глаз. — Непостоянный.
— А я что только что сказал? — всплеснул руками Фагот.
— Так я же соглашаюсь.
— Очень рад, что ты соглашаешься, спасибо большое! — не то иронично, не то искренне пьяно заявил Фагот, только сейчас увидев, что Мастер встал из-за стола. — А вы куда?
Допив остатки вина, Мастер поставил пустой бокал на ближайший столик и через плечо ответил в своём духе:
— Сейчас.
Отделаться от этой парочки было делом нехитрым, тем более никуда возвращаться Мастер точно ещё не хотел. Но если бы его спросили, он бы честно ответил: легче не становилось, а одиночество не помогало. Однако не даром же небеса осудили Мастера не только за талант, но и за гордыню. Гордыня эта смешалась с тоской, и теперь назад его можно было затащить либо силой, либо бездыханным телом на плече.
Пройдя коридор и завернув в другую часть зала, Мастер уже надел шляпу и направился к выходу, как вдруг заметил нечто примечательное, что заставило его пройти спиной вперёд, к заинтересовавшему столику. За ним уже и не сидел вовсе, а валялся вдрызг пьяный человек, спрятав лицо и сжимая карандаш в кулаке. Под его головой, руками и по всему столу были разбросаны тетрадные листы, исписанные в самом прямом смысле вдоль и поперек. Рядом скакал несчастный официант, пытавшийся дозваться и растормошить прилегшего отдохнуть товарища, но действия его успехом не венчались.
— Я заплачу, — Мастер не глядя всунул в руки официанта пачку денег, самых настоящих. Подставлять и так настрадавшегося работника не хотелось, хотелось только чтобы он ушёл и пропустил его поближе, что работник и сделал, дольше нужного рассматривая банкноты, прикидывая, во сколько больше ему перепало за бутылку дешёвого шампанского. Очень уж благодарно кивнув, официант удалился, а Мастер уже успел вытащить из-под руки горе-творца лист бумаги.
Вникая в чужой текст, Мастер про себя отмечал сухие, безжизненные диалоги и описания, явно украденные из текстов школьных диктантов. На очередном сравнении голубых глаз героини с голубым небом, Мастер поднял голову от листа, и на него посмотрели уже другие глаза, по-волчьи исподлобья. Хозяин рукописи настороженно кивнул и вместо банального пожелания доброго вечера спросил:
— Как вам?
Мастер аккуратно вернул лист творцу.
— Э-хе-хе, — без капли веселья ответил он.
Человек за столом фыркнул и отбросил карандаш на стол. Теперь, видя его лицо, Мастер мог подумать, что ему не больше двадцати лет. Возможно, ни в каком возрасте не предосудительно сравнивать женскую талию с осиной, рассудил у себя в голове он.
“Но не три же раза за один абзац!” — взмолился голос творческого разума. Всё, что у Мастера осталось.
— Вы писатель? — спросил Мастер, из любопытства осматривая кричащую этикетку почти пустой бутылки шампанского.
— А по мне не видно? — пробасил молодой человек, сам же жмурясь от собственного громкого голоса, поджимая губы от быстро настигшей его похмельной боли. — Начинающий, — уже тихонько добавил он.
— А я думал, пожарный, — ни капли не впечатленный бравадой молодого писателя, ответил Мастер.
— Почему пожарный?
— У вас текст похож на инструкцию по использованию огнетушителя, — Мастер заглянул в ещё один лист. — Даже числительные прописываете цифрами, а не буквами.
— Много бы вы понимали! — молодой писатель ревностно схватил листок и спрятал подальше от глаз Мастера.
— Много, — с грустной улыбкой ответил Мастер. — К своему сожалению.
— Да я вам сейчас! — явно восприняв последнюю фразу на свой счёт, как понял Мастер, писатель почти встал из-за стола, но тут на его плечи опустились крепкие руки Азазелло, а смеющийся Фагот, словно цирковой заяц с барабаном, застучал руками по столу, заставляя листы тетради разлетаться разные стороны.
Посмотрев на запуганного человека, Мастер нахмурился и поднял ладонь, призывая своих непрошеных защитников к порядку. На удивление, те быстро потеряли интерес к молодому писателю, только Фагот состроил рожу напоследок.
— Я прошу прощения, — оглядывая спутников, с сожалением сказал Мастер и приподнял шляпу над головой. — И желаю удачи.
Азазелло и Фагот двинулись за ним, и пока Мастер думал, в каком из переулков будет удобнее скрыться, когда эти двое снова увлекутся очередным спором, его окликнули из-за спины:
— Постойте, пожалуйста!
Чуть было не запутавшись в ножках стула, молодой писатель, явно что-то быстро обдумавший и успевший сменить гнев на более дипломатическое чувство, по кривой траектории направился прямиком к Мастеру, протягивая клочок бумаги в клетку. Мастер прочёл на нём адрес знакомой библиотеки.
— Встретимся там, научите меня, как правильно.
— И зачем оно мне надо? — Мастер повертел в руке клочок и посмотрел на писателя.
— Ну зачем-то же вы ко мне сами подошли, — явно довольный собой ухмыльнулся писатель и для верности ещё раз погрозил на клочок с адресом пальцем, а потом поковылял назад к недопитому шампанскому, лыбясь щербатой улыбкой.
Мастер задумчиво хмыкнул, складывая бумажку и пряча её в кошелёк, чтобы адрес не затёрся.
***
Новый знакомый Мастера был вовсе не безнадёжен. Излишне чувствующий, мало думающий, многого желающий, но не безнадёжный. История его была классической — загубленная родительской любовью творческая душа, которой желали только блага, материального по большей части. Но Мастера привлекло совсем другое. Молодой человек горел литературой и сочинительством, в их первой трезвой беседе он так и сыпал именами любимых писателей и писательниц, а библиотекарша ласково попрощалась с ним по имени, почти как с родным. Помимо впечатляющей начитанности и нерушимой тяги к перу и бумаге, этот молодой писатель ни разу за все их разговоры не упомянул таких слов, как “завод”, “колхоз”, “революция”; искренним его желанием было запечатлеть нечто большее, а, возможно, и меньшее, но намного более значительное. Когда же он, как ему казалось, незаметно закатил глаза на громогласное декларирование стишков о сынах советов, Мастер окончательно решил, что с этим можно и нужно работать.
К учебе молодой писатель подходил серьёзно, на первую же встречу в библиотеке взял с собой ручку и тетрадь, к удивлению Мастера записывая всего его слова, словно он был важным лектором. Сам Мастер старался не вдаваться в какие-то догматы и строгие правила, однако всё равно умудрялся удивлять своего ученика. Главным открытием и разочарованием для него стало то, что ни одно хорошее произведение не выйдет с первого раза и на чистовике, что заставляло его в прямом смысле хвататься за голову.
— Это творческий процесс, а творческий процесс всегда уродлив, — с почти что сочувствующей улыбкой утешал его Мастер, сидя уже в чужой квартире с папиросой в руке и чашкой кофе, пока молодой писатель с кряхтением вырывал очередной листок.
В какой-то момент сам себе Мастер начал напоминать строго учителя с этим фирменным “Подумайте сами, всё вы прекрасно знаете. Придумайте, как это передать”. Молодой писатель и правда думал, а Мастер, возможно, рад был бы подсказать, но если бы он мог, ноги бы его здесь не было. Уже скоро начинающий писатель брался спорить с Мастером, а чуть позже Мастер начал соглашаться с ним в некоторых вопросах. Когда промозглые серые дни окрасились первым снегом, молодой писатель, прислушиваясь к советам Мастера, уже придумал конец своего романа, а персонажи его стали по-настоящему живыми, и личности их не заканчивались на цвете глаз и волос, а характеры не ограничивались чёрным и белым. Когда Мастер обнаружил на месте своего лёгкого осеннего пальто утеплённое зимнее, заботливо кем-то присланное, случился вечер, к которому всё шло.
— Я, может, как вы стану. Буду за один вечер такие работы выдавать… — мечтательно выдал молодой человек, даже дым папиросы выдыхая как-то вдохновлено.
— Вы меня явно переоцениваете, — Мастер сдержанно улыбнулся, постукивая пальцем по пачке тех самых папирос в кармане.
— А вот и нет! — молодой писатель всегда говорил громко, вот и сейчас он отпугнул пару мамочек с колясками, которые прогуливались по зимнему парку. — Я, конечно, никогда не спрашивал, кто вы такой. Решил, захотите похвастаться — сами всё расскажите, но сомнений по этому поводу у меня никаких. Вы точно являетесь известным писателем! — молодой человек задрал указательный палец, как матёрый детектив решивший очередное дело. — А пишете, скорее всего, под псевдонимом, потому что по натуре человек скромный и загадочный. Ну, скажите, что я неправ!
Мастер прикрыл глаза, и продолжал одними губами улыбаться образам, что мелькали под веками и которые он так старался не выпускать из разума.
— Писатель, — медленно проговорил он куда-то в сторону. Его ученик, всё ещё не желая пропускать ни единого слова наставника, подался вперёд. Во взгляде его Мастер видел яркое любопытство. — Писателем я был в прошлой жизни, — сдерживая улыбку на месте, закончил мысль Мастер.
— Говорю же — загадочный! — хлопнул себя по боку молодой человек и нахмурился задумчиво. — А как это — в прошлой жизни?
Мастер пожал плечами.
— Всё в этой самой жизни непостоянно. А пути Господни неисповедимы, — с явным раздражением проговорив вторую фразу, он услышал, как молодой писатель на него шикает.
Даже спустя несколько месяцев Мастер забывал о том, что ему снова нужно следить за словами. Разглядывая голые ветки кустов, он вдобавок подумал о том, как разучился следить за временем. Сколько его не было дома? Можно ли всё ещё называть их подвал у моря “домом”? Тот час совесть уколола, будто той же голой веткой. Скучали ли о нём Воланд и Маргарита? Скучал ли он по ним сам? После того вечера в ресторане дни его слились в бессмысленной попытке догнать что-то, что давно растворилось в воздухе, а словить это нечто он пытался чужими руками. Пока ученика Мастера не было поблизости, он почти что не существовал, растворяясь в местных серо-красных пейзажах. Когда же они вместе занимались его дебютным романом, все разговоры сводились к писательству и литературе, и Мастер пытался скрыть замешательство каждый раз, когда его спрашивали о чём-то, что этих тем не касалось. Ведь какая разница, откуда он и какое его любимое место в Москве? Для Мастера всё это потеряло значение, поэтому и своего ученика он ни о чём подобном не спрашивал, хоть тот и охотно делился всеми подробностями сам. Всё это ставило Мастера перед большим вопросом: забрали ли у него что-то большее, кроме способности к писательству, а если же нет, то было ли в нем что-то кроме этой самой способности, которая после себя оставила кромешную пустоту?
— Вы меня, конечно, извините, но не думаю, что вы и правда умудрились умереть и возродиться, — нервно посмеялся молодой писатель, прерывая неутешительные мысли своего учителя. — А даже если и так, это всё равно невозможно!
— Почему же?
Молодой писатель почесал голову, щёлкнув докуренной папиросой в ближайшую урну. Мастер смотрел в его по-наивному большие глаза и ждал ответ, как приговор.
— Нельзя же просто взять и прекратить быть писателем, — тихо, на пробу ответил молодой человек. — Можете рукописи забросить, но отсюда-то ничего не выкинешь, — он поочередно постучал сначала по своему виску, а потом по груди.
По веткам ёлок проскакала белка, скидывая с них снег, Мастер проследил за ней и устремил взгляд на верхушки, а потом ещё выше — к самому небу.
— А если не ты это выкинул, а кто-то из тебя это вырвал? — Мастер не знал, кого именно он спрашивал. Видимо, вид его был настолько потерянный, что после неловкого хлопка по плечу Мастер, пытливо посмотрев на молодого писателя, распознал в его нахмуренных бровях и погрустневших глазах ненаигранное сочувствие.
— Тогда с этим человеком произошло что-то по-настоящему ужасное.
То, что они уже некоторое время стояли на месте, Мастер понял не сразу. Проморгавшись, он пожурил себя за минутную слабость и с тихой благодарностью кивнул молодому писателю, продолжив двигаться вперёд. Писатель в свою очередь двинулся за ним, ничего не понимая и одновременно понимая всё без единого слова. Остаток прогулки они говорили о плане последних глав.
Но уже сидя в квартире, которая была снята на неопределенный срок у падкого на деньги и плюющего на закон гражданина, Мастер продолжал думать об их вечернем диалоге.
А рука его сжимала карандаш, вдавливая стержень в бумагу.
Если всё бегство Мастера можно было назвать стадиями принятия, то шли они в жутком беспорядке, да и были в основном только депрессия и гнев, а торгом и принятием даже и не пахло. Надоевшая уже тоска по каплям скапливалась в подкорке, переполняя чашу терпения, выливаясь во злость и "ну должно же было от меня хоть что-то остаться!" В иных обстоятельствах Мастер мог бы вздёрнуться или шагнуть под автомобиль, но в его положении оставалось только злиться, ломать карандаши, а затем сидеть в опустошении. Сейчас карандаш пощадили, но не избежала участи быть сломанной спичка, которую отбросили в угол стола вместе с папиросой.
Белый цвет сильно раздражал глаза и мозг, поэтому Мастер очень легко и не глядя смахнул всю бумагу на пол, сам опускаясь с ней со стула, будто воздух “наверху” стал очень разреженным, попутно думая о том, дожил бы он своей жизнью до открытия тех самых пяти стадий. Затылок упёрся в деревянную ножку стола — опустив одну руку на пол для опоры, Мастер как назло почувствовал под ней карандаш. Для завершения драматичной картины ему не хватало только горестно рассмеяться как сумасшедший, но он только упрямо сжал губы и вздохнул поглубже, смотря в сторону приоткрытого балкона, где виднелось ночное, зимнее небо. Нельзя было точно подметить, когда обычное моргание переросло в дремоту, но когда Мастер открыл глаза снова, в комнате все ещё было темно, а к нему медленно приближался знакомый силуэт с тростью. От Воланда сбежать, как от Азазелло и Фагота, невозможно, поэтому Мастер остался на месте, чувствуя, что было бы в нем больше глупости, он бы всё равно не смог даже подняться. Через прикрытые веки и пелену усталости лицо Воланда казалось настороженным, даже напуганным. Мастер позволил ему провести рукой по собственной щеке и медленно поднимавшейся и опадающей груди. Что-то проверив и убедившись в этом, Воланд облегчённо вздохнул и покачал головой.
— Разбился о землю, попиравший народы, — с горькой усмешкой тихо проговорил Воланд, продолжая рассматривать Мастера. — Знакомая картина.
В удивлении Мастер раскрыл глаза пошире, теперь точно видя перед собой Воланда, присевшего рядом с ним, как в тот вечер в подвале у печки. Хотелось потянуться к нему, прижаться ближе, как потерянная сирота, попросить прощения за свою затянувшуюся игру в прятки и за то, что теперь он ничтожество, ради которого точно не стоило нарушать свой покой этой ночью. Хотелось оттолкнуть его и спрятаться от взгляда разноцветных глаз, в которых плескались сострадание напополам с любовью. Но Мастер с большим трудом смог только поднять руку и с болезненным стоном опустить назад, чувствуя на плече осторожную, но крепкую хватку.
— Тише, мой дорогой. В вас совсем не осталось сил.
Не понимая ничего из того, что с ним происходит, Мастер всё-таки собрал мысли в ряд, задав, как ему казалось, самый важный вопрос:
— Что вы здесь делаете? — получилось очень хрипло, Мастер был почти уверен, что Воланд его не услышал, но тот тепло погладил по плечу и отстранился, не прекращая рассматривать Мастера.
— Вы так настойчиво взывали к небу этой ночью, что вас услышал даже я.
— Я никого не звал, — в отрицании покачал головой Мастер и почувствовал, как его мягко берут за руку, под которой всё ещё чувствовался ненавистный карандаш. Он почему-то сжал его как мог покрепче, поэтому в груди ощутимо завозилось отчаяние, когда Воланд легко отнял его и положил рядом, а потом прижался своими горячими губами к холодной руке, накрыв её своей ладонью.
— Все вы так говорите.
В носу отчего-то защипало и Мастер быстро задышал, прикрыв глаза, и от того, что Воланд продолжал держать его руку, словно раненое крыло подбитой птицы, легче не становилось ни на грамм. Стараясь совсем уж не завыть отчаянно по-животному, Мастер неровно произнёс:
— Пожалуйста, — сам не понимая пока, что просит, еле как выговорил он.
— Вас нельзя было отпускать. Мне очень жаль, — со строгостью к самому себе сказал Воланд, не слушая Мастера, только вгоняя его в ещё большее отчаяние.
— Пожалуйста.
— Мы сейчас же вернёмся назад. Вам нельзя было находиться так долго в одиночестве, — продолжал говорить и не слушать Воланд, потому что он и так знал, что последует за всеми мольбами.
— Убейте меня, наконец.
Руку Мастера отпустили слишком резко и она стукнулась об пол, но тут же Мастера торопливо и резко прижали к себе, почти что вцепляясь ему в волосы испуганной хваткой.
— Никогда не просите меня о подобном. Слышите вы меня?
Из рук Воланда нельзя было вырваться и в лучшие дни, но сейчас Мастер чувствовал, что его прижали к себе так, будто вот-вот появится тот, кто захочет его от Воланда отнять. Шипение же, на которое он перешёл, вибрировало у Мастера в грудине.
— Что вы себе там навыдумывали? Что не нужны, раз не можете больше творить? — Воланд злобно усмехнулся этой несусветной глупости. — Вы не пустышка и не бездарь, мой милый. Вы — идиот, который всё сам придумал и остался этим доволен. В этом вы сочинять ещё горазды, — под конец в словах дьявола стал чувствоваться чистый яд, которым сам Воланд как будто подавился, резко замолкая и прижимая Мастера ещё ближе, но уже нежнее.
Сам Мастер продолжал не ощущать ничего, в том числе обиду, но почувствовав, как Воланду стало неприятно от собственных слов, он осторожно и почти невесомо погладил его по руке в жесте утешения. Принять другую сторону откровения, которую дьявол не скрывал, но от которой Мастер всё ещё бежал в страхе, было почти невозможно. В конце концов, если он не нужен сам себе, кому он может быть нужен в принципе? Вот только говорить об этом с Воландом и с кем-либо казалось невозможным и бесполезным. Никто, кроме самого Мастера, не мог представить, насколько он пуст и ничтожен. Но сейчас он сидел в руках Воланда молча и послушно, пустым взглядом буравя тёмный угол комнаты, устало думая о том, когда же дьяволу надоест вся эта бесполезная погоня.
— Мы возвращаемся назад и вы не покинете наш дом, пока не восстановитесь, — повторил громко и уверенно Воланд, не терпя никаких возражений поднимая Мастера на трясущиеся ноги. — Будьте уверены, вы всё поймёте. А сейчас вам необходим отдых.
Когда его без прикрас потянули за собой, Мастер что есть сил упёрся в пол и потянул назад. Вспомнив нечто важное, он пытался сделать невозможное — заставить Воланда остановиться.
Между тем, как Воланд повернулся к нему, прошипев одно только “упрямец” и потянулся двумя пальцами к его лбу, дабы добраться до их подвала быстрее и безболезненнее, Мастер таки успел быстро и почти бессвязно пролепетать:
— Роман, я должен ему помочь, я обещал!
— Вы обещали показать, что делать. На этом вы откланиваетесь и засыпаете.
Глаза Мастера закрылись, как у куклы, которых любили нянчить и возить в колясках маленькие девочки. Наверняка, как ту же самую куклу, его положили назад в кровать и накрыли одеялом.
Пролежав в уже знакомой тишине, нарушаемой только морем, шуршанием Фагота и мурчанием Бегемота, Мастер, не открывая глаз, чтобы ничем не выдать своего осмысленного присутствия, вспоминал все свои монетки, кинутые в фонтаны некоторых городов мира, которые ему особенно полюбились и в которые хотелось бы вернуться на досуге. Для таких, как он, это не было обычным суеверием, и это могли подтвердить Воланд и Маргарита, однажды неосмотрительно поведавшие ему о способах передвижения, благодаря которым они могли вернуться за своей оставленной вещью в любое время.
Папироса так и осталась валяться на столе той самой квартиры в Москве, в той самой ночи. Мастеру осталось только вспомнить всё остальное место как можно подробнее и вступить в сделку с собственной совестью.
Пока что только в одном он мог в точности согласиться с Воландом. Мастер действительно мог назвать себя упрямцем.
***
Вот только упрямцам от собственного упрямства редко когда становилось легче. Мастер мог подтвердить это своим пребыванием в тюремной камере, а теперь и в руках Воланда, что держали тоже крепко, хоть и нежнее.
Мысли заместили собой наконец-то пролившиеся слёзы. Был ли в этом хоть какой-нибудь смысл? В этом его капризном побеге, а потом и милосердном обучении человека, у которого он даже не запомнил имени? Было ли это нужно больше молодому писателю, которого он подло оставил в одиночестве, или Мастеру так отчаянно и эгоистично было нужно запечатлеть себя хоть где-то, хоть в ком-то? Было ли это добрым делом, или он подобно паразиту вцепился в чью-то жизнь в попытке вернуть свою? Сейчас Мастер понял только одно — ему совсем теперь не нужно дышать, ведь всё то время, что он тонул в самобичевании и прятался у дьявола между шеей и плечом, он не нуждался в воздухе. Потому собственный внезапный вздох почти испугал его, когда Воланд приподнял голову Мастера, не давая тому больше скрываться.
— Он не в обиде на вас, — легко, как саму истину, тихо сказал Воланд, так и держа лицо Мастера в ладонях.
Сжимая чужие руки в своих, то ли пытаясь устоять на месте, то ли от тоски по чужому дорогому теплу, Мастер спросил:
— Он станет известным писателем, как и хотел? — Наблюдая за мягкой улыбкой, появившейся на губах дьявола, он чувствовал, как с его щек стирают последние солёные капли.
— Нет, — так же легко ответил Воланд, выпуская Мастера из своих рук и склоняя голову на бок. — По-вашему, это так важно?
Ответ казался Мастеру очевидным до тех пор, пока он не увидел, что Воланд смотрит на него, как на ребёнка, который только что узнал, что динозавры давно вымерли, а Деда Мороза не существует.
— Вы и сами не поняли, что смогли сделать, душа моя?
— Что-то очень эгоистичное и бесполезное?
— С вашими упадочными настроениями и впрямь нужно что-то решать, — как самый строгий врач заявил Воланд, не хватало только звука печати на справке. Отставив трость, он с осторожностью к больному колену присел на ещё теплый песок, там, где море не могло достать его. Мастер, не заставляя себя ждать, присел рядом, смотря то в застывшие глаза Анубиса на наболдашнике трости, то в зелёно-голубые Воланда.
— Вы всегда так настойчиво смотрите прямо в глаза, когда не можете чего-то понять, Маргарита говорила вам об этом?
Мастер смущённо отвернулся к морю, складывая руки на коленях.
— Говорила. Видимо, я часто чего-то не понимаю.
Смех у Воланда был такой же мягкий и тягучий, как и его гладящие касания на спине Мастера.
— Хорошо, что вы наконец-то это признаёте.
Море, выносящее к их ногами скромные дары в виде веток и осколков от ракушек, почти что загипнотизировало Мастера своим спокойствием, но голос Воланда вывел его из полусна.
— Писательство крепко вплелось в жизнь вашего знакомого. Свой первый роман он сохранил в ящике стола, как самое драгоценное и личное, а издаваться пробовал с лёгким, чем-то, чем можно поделиться. Иногда у него получалось, но чаще его разворачивали с формулировкой “недостаточно идейно верно”. Но даже на время войны он не переставал писать.
— Войны? — прервал его Мастер, услышав в чётком рассказе нечто мерзкое и выбивающиеся.
— Вы же сами говорили, мой дорогой Мастер. Люди всегда остаются теми же.
Не давая и секунды на осознание и погружение в ужас, Воланд продолжил, не уделяя этому внимания.
— Работы его стали мрачнее, если можно так выразиться — сложнее. Он вспомнил слова своего безымянного учителя о том, что писательство — это без преувеличения наживной навык, зеркало всего пережитого. Он старался изо всех сил, чтобы зеркало это не стало кривым. Писал детские рассказы. Писал сказки. Старался не писать про войну и совсем не писал про партию. Оправившись и запрятав форму, стал посещать вечера поэзии по особым приглашениям. На вечерах этих он встретил особую женщину. Настолько особую, что после обручального кольца вручил ей свой первый роман, который хранил у себя всё это время. А потом сказал, что только бумага, карандаш и один человек помогли ему остаться в живых и встретить её.
Оказывается, в глазах у Мастера ещё остались слёзы, которым дали волю только единожды, но из глаз они теперь текли будто от какой-то аллергии, горячо и неконтролируемо. Заторможенно, но он смог стереть их, оставляя на щеках золотистый песок.
— Он недолго жалел о том, что не успел спросить ваше имя. В воспоминаниях, посвящениях в книгах и рассказах друзьям и родным он всегда называл вас одинаково.
Воланд затих. Вся его речь, что вместила в себе целую жизнь одного человека, сама походила на пересказ какой-то книги. Тут Мастеру стало смешно от этой глупой мысли. Конечно же, для Воланда все люди и события — это давным-давно свершившиеся факты, которые летописцы их канцелярий записывают без лишних подробностей. Таким же фактом является он сам. Жизнь его была предрешена с самой колыбели, а смерть — с первой строчки “Пилата”.
Воланд потянулся, чтобы взять что-то, что вынесло море.
— Признаюсь, даже я удивился тому, как вы вопреки всему всё равно умудрились создать нечто. Ни много ни мало, а целая человеческая жизнь, — Дьявол раскрыл перед Мастером ладонь, заставляя того приоткрыть рот в удивлении. — Больше вы не имеете права отказываться от своего имени.
Перед Мастером лежала спичка. Прямая и совершенно сухая, способная высечь немало искр. Он взял её осторожно, будто она была смертельно ядовитой змеёй или очень хрупкой хрустальной фигуркой. Рассмотрев её, как восьмое чудо света, Мастер убрал эту, казалось бы непримечательную отесанную щепу во внутренний карман пиджака. Туда, где снова лежали карандаш и потрёпанная записная книжка, заполненная на большую половину.
С плеч свалился тяжёлый груз, а с шеи наконец-то сняли петлю. В голове Мастера воцарилась блаженная, лёгкая пустота, и он улыбнулся, еле заметно, но впервые за долгое время искренне и абсолютно счастливо.
Пилата освободил Мастер, а самого Мастера вновь освободил Воланд.
— Спасибо вам. За всё.
— Я рад, что вы ко мне вернулись, мой Мастер.
Подобрав трость, Воланд ловко поднялся и протянул Мастеру руку.
— Пойдёмте домой. Нас уже все заждались.
И вместе они пошли по песку, по дороге из закатного солнца.