Work Text:
Если бы человек вглядывался в звезды не так внимательно и не так придирчиво, возможно, он бы увидел на них, на планетах, кометах и метеорах, жителей, но, к сожалению, так смотреть на звезды на третьей планете в Солнечной системе могут только дети. И астероид B-612, открытый турецким астрономом, считался пустынным и холодным только потому, что открыл его взрослый, любящий цифры и графики.
Любое дитя, только взглянув на него, увидело бы там маленький домик, маленькую скамейку — и маленького принца с лохматыми волосами, который старательно приводил свою маленькую планету в порядок.
— Если бы на этой планете было больше воды, то тут могли расти не только баобабы, — покачиваясь от ветерка, произносит роза, ее желтые лепестки рыжеют под натиском пятого заката за день. Мальчик, зовущийся Принцем этой маленькой планеты, а потому Маленьким Принцем (точно не от того, насколько миниатюрным был его рост), разгибается, утирая пот, выступивший от работы в саду: суровой земле, сухой и твердой, через которую надо было еще пробиться, чтобы добраться до зловредных семян.
— Но ты здесь тоже растешь, — он подходит ближе к цветку, касаясь нежных лепестков. — Значит, здесь могут расти не только баобабы.
— Я — особенная роза, Тсунаеши. Мне не нужна вода, если я хочу где-то вырасти, — цветочный венчик отворачивается от него в капризном жесте. — Но представь себя: спать на земле, а не в кровати, есть каждый день одно и то же и постоянно болеть. Если бы ты стал розой, ты бы стал цвести в таких условиях?
— Ты болеешь? — он переходит на сторону, куда повернулся венчик.
— Я не болею, — ворчит роза. — Но эти ветра... это солнце... если бы здесь было больше растений, это было бы не так больно.
— Значит, ты болеешь. Просто причина кроется не в том, что внутри. А в том, что вокруг.
Желтые лепестки розы шевелятся, мягкий запах пыльцы доносится до носа Тсунаеши.
— Да. Тогда, выходит так, что я все равно болею.
Бесконечная Вселенная вращается вокруг маленького астероида, Тсунаеши покидает его, чтобы посмотреть на мир вокруг и всегда возвращается с новыми вещами. Они редко когда нравятся Розе: ему не понять, для чего человеку ракушки, если рядом нет моря, для чего им блестящие камни и звенящие украшения. После этого разговора он возвращается назад со стеклянным колпаком, и Роза в ужасе выставляет шипы, когда он приближается, чтобы накрыть его сверху:
— Что ты делаешь, мальчишка?
— Я хочу закрыть тебя от ветра. Так он не будет тебя тревожить, — Тсунаеши снова пытается закрыть его, но Роза становится таким колючим, что к нему невозможно приблизиться. — Что не так?
— Ты задушишь меня! Глупый мальчишка, я не смогу жить под куполом!
Слова такие страшные, что Тсунаеши выкидывает стеклянный купол в космос. Он надеется, что тот пристанет куда-нибудь, где будет полезнее, где будет безобиднее. Он никогда не думал, что в такой обычной вещи может храниться столько опасности. Роза не втягивает свои шипы обратно, и ему приходится обходить его по дуге, стуча тяпкой там и тут, пока солнце не обернется вокруг маленькой планеты уже с десяток раз, и он не начнет тосковать.
— Я не могу к тебе приблизиться, — говорит Тсунаеши, садясь на лавку и глядя на Розу издалека, его цветки кажутся меньше, когда наружу вытащены острые шипы. — И не смогу, я не знаю, как пробираться сквозь шипы. Убери их, пожалуйста.
— А вдруг ты снова решишь накрыть меня стеклянным колпаком? Разве я не могу бояться этого? — слова, такие же острые, как шипы, врезаются в него:
— Я обещаю, что никогда не буду пытаться тебя задушить таким образом. Я не знал.
Солнце скрывается за горизонтом, в короткой темноте ночи силуэт шипастого цветка похож на чудовище, но когда солнце восходит вновь, в его голосе звучит только неуверенность и сомнения:
— Ты обещаешь мне никогда не нарушать своих обещаний?
Тсунаеши кивает.
— И обещаешь не душить меня?
— Да, конечно.
Роза снова прячет свои иголки, и он снова может прикоснуться к нежным зеленым листьям. К сожалению, теперь он видит маленькие порезы от безудержного ветра на его листьях, такие же, как красные пятна на собственных щеках, и не может перестать думать о том, что Роза болеет, а на его планете недостаточно воды, чтобы вокруг него могла вырасти защита от этого. И несмотря на красоту Розы посреди звездной ночи, несмотря на то, что этой красоты ему было бы достаточно, Тсунаеши понимает, что здоровая Роза была бы лучше. Он пропалывает сад, ночует, возвращается к нему. Он говорит, что на земле есть слонихи и слонята, и они цепляются за хвост матерей, чтобы не потеряться, и Роза отвечает ему, что сегодня солнце жгло слишком сильно. Он говорит, что видел, как росток пробивается в тени дерева, такой похожий на него, и Роза говорит ему перестать сравнивать его еще с кем-то. Он говорит, что сегодня рыжая планета напротив будет видна полумесяцем, и Роза замирает, поднимает свой венчик к небу и молчаливо смотрит на то, как тень захватывает цвет.
— Я принес воды, — говорит он, увлажняя землю у ее корней, и Роза тоскливо вздыхает:
— Жаль, что этого недостаточно.
В один из таких дней, когда Тсунаеши пропалывает сад, а Роза нежится в лучах рассвета, он говорит:
— Возможно, мне стоит отправиться на поиски того, как можно было бы привести сюда воду.
Роза поворачивает к нему соцветие, и почему-то он ощущает вину:
— Я буду ждать тебя здесь, если ты решишь отправиться.
— Сможешь ли ты пережить все эти ветра и баобабы, и солнце, пока меня не будет? Я не знаю, сколько времени потребуется на то, чтобы найти достойные тучи и уговорить их.
Роза смеется:
— Разве ты не помнишь? Я необычная роза. И если ветра и солнца не сломили меня, пока ты заботился обо мне, я ни за что не позволю им сломить меня, пока жду тебя.
Тсунаеши отбывает странствовать — и чувствует вину за то, что чем дальше он находится от своей родной планеты, тем легче ему дышать.
Так начинается эта история.
***
На первой же планете, куда он приходит, бесконечный дождь. Дождь льет так сильно, что все живут на лодках, а облака уже начинают касаться их крыш и парусов. Тем не менее, когда Тсунаеши подходит, чтобы познакомиться с парочкой из них, в него прилетает рыбиной.
— Что ты задумал, чужак? — смотрит на него высокий мальчик с прозрачными серыми глазами. — Ты хочешь забрать наши облака с собой? Ты вор?
—Ах-ха, Кея, не надо так злиться на тех, кто приходит к нам в гости, — ему волосы ерошит более высокий мальчик с загорелой кожей. — Привет, — он поворачивает голову к Тсунаеши, глаза у него тоже прозрачные, только медные-медные, и толкает веслом его самолет, дрейфующий на воде.
— Привет, — Тсунаеши садится на крыло, утирая лицо, с которого бесконечно стекает вода. Он мокрый насквозь, как и все тут. Глубокая вода без дна дрожит от дождевых капель, посылая рябь, отражающуюся от десяток лодок вокруг, то сближающихся, то отдаляющихся. — Вы кто?
— Такеши, — тыкает большим пальцем себе в грудь тот, кто повыше. — Кея, — показывает рукой на того, кто остановил его от попыток заговорить с тучами. — Зачем тебе наши облака?
— И почему ты хотел взять их без спроса? — хмурится Кея, складывая руки на груди.
— Но их же много, — Тсунаеши поднимает голову к хмурому небу.
— И, что, раз у кого-то много облаков, ты можешь просто прийти и забрать себе одно из них?
Тсунаеши опускает голову, и вместе с этим опускаются уголки его глаз и рта:
— Нет... Конечно, нет.
— То-то же, — Кея немного раздувается от гордости. Такеши смотрит на него, а затем смеется. — Что смешного?
— А если он вежливо попросит, разве мы не можем отдать ему какое-нибудь облако?
— Но он уже не попросил вежливо? Зачем давать второй шанс тому, кто хотел просто украсть что-то без разрешения?
— Кея, — звучит устало и нежно. Кея сразу же тушуется от этого тона. — Вопрос был не в этом.
Если есть что-то замечательное в человеческой дружбе, так это честность. Честность, которая не ранит, а направляет к правильно сформулированным словам. Кея раздумывает какое-то время, его прозрачные глаза впериваются в лицо Тсунаеши:
— Ответь, зачем тебе наши облака.
— На моей планете нет облаков и дождя. А Розе нужны они, ей тяжело под постоянным ветром и солнцем, вот я и пошел искать их, — отвечает Тсунаеши, и, поскольку они не друзья, дружеской честности не случается, маленькая ложь и умалчивание забирается в его сердце. Ему сейчас совсем не хочется возвращаться домой, и если ему откажут, то он будет рад. Это ощущение сбивает с толку и мучает сильнее, чем вся его жизнь до этого. — Если у вас много, то могу ли я взять одно себе?
Такеши смотрит на тучи, он выше их двоих, и Тсунаеши кажется, что, подними он руку, то смог бы коснуться влажного оперения облаков.
— Если мы отдадим тебе одно облако, оно не справится с целой твоей планетой, — задумчиво тянет он.
— Моя планета совсем маленькая. Там дом, скамейка, я и Роза.
— Тогда целое облако может затопить ее, — хмурится Кея. — Розы не могут жить под водой. Наши все утонули много-много лет назад. Все, что было привязано к земле, в итоге утонуло под ливнями.
Тсунаеши качает ногами, его ботинки касаются воды, посылая по ней ещё больше волн. На его планете не было дождей, они были не нужны ему, они были нужны Розе, поэтому он не знал, сколько их нужно и как они должны идти. Тучи гудят раскатами грома, и, несмотря на то, что он мокрый насквозь, нет ничего более естественного, чем это, потому что мокрые насквозь тут все. Он вглядывается в темную воду, пытаясь разглядеть то, что осталось у земли, но ничего не видно, поэтому продолжает считать это пресное море бездонным.
— Может быть, если я покажу вам свою планету, вы скажете, какого размера мне нужно облако, — предлагает он, и Такеши и Кея обмениваются удивлёнными взглядами. Лодки пошатываются, когда они перешагивают на крылья самолета и усаживаются за сиденьем пилота. Тсунаеши не может видеть их лиц, но когда бесконечные тучи заканчиваются, за спиной слышен удивленный вздох. В космосе не идет дождь, только если из сверкающих метеоритов, в космосе сухо и холодно, совсем не так, как на планете, откуда пришли Кея и Такеши.
Роза удивленно поворачивается к нему, когда он приземляется возле дома:
— Ты нашел воду? Уже?
— Не совсем так, но... — Тсунаеши оборачивается на гостей и замирает. Над головой Кеи клубятся облака, и когда они рядом с Такеши, они становятся темнее и тяжелее, пригибаясь под весом дождя. Теперь понятно, почему их планета тонула. — Я принес тебе облако и дождь.
— Действительно роза! — Такеши уверенно приближается к нему, опускаясь на корточки возле желтого цветка. Тучи над головой Кеи вновь окрашиваются белым. Планета такая маленькая, что ветер успевает их гнать вокруг, тень падает на сухую истоптанную землю. Тсунаеши ждет, что наружу появятся шипы, но, когда этого не происходит и Такеши беззастенчиво касается лепестков Розы, того, чего Тсунаеши себе не позволял, он отворачивается, чувствуя, как обида колется в глубине его груди. — Как ты тут живешь? Тут же ни тени, ни влаги?
— Я — особенная Роза, — шелестит соцветие. — Я прорасту, где угодно.
Кея приближается к ним, облака сгущаются в тучи, и идет дождь. Капли обрушиваются на цветок, и Тсунаеши смотрит на это с волнением, вдруг это тоже может повредить ему. Но поднимающиеся листья, словно тянущиеся навстречу воде, и свежий аромат, растекающийся в воздухе, говорят ему об обратном. Роза получает влагу и его цветы выглядят так, как никогда прежде.
— С водой тебе явно лучше, — тихо хмыкает Кея, и это то, что думает Тсунаеши, но не произносит вслух. Его гости остаются на его планете, помогая работать в саду, потому что под дождем и тенью все семена, занесенные космическими ветрами, начинают ускоренно расти. Даже эти противные баобабы. Такеши сперва хочет оставить один, но Тсунаеши панически качает головой: если оставить хоть семечко, это дерево вырастет и разрушит его маленькую планету. Он просто знал это. Они просто были естественными врагами, такими, как свет и тьма — и его Роза и засуха.
— Ты теперь всегда мокрый. Тебе нужен зонт, — говорит ему роза, в тени ее листья обретают насыщенный темно-зеленый цвет.
— На их планете всегда идет дождь и люди ходят без зонтов, — он встает рядом на одно колено.
— Но мы же с их планеты. То, что кто-то всегда живет под дождем, не означает, что и ты должен.
Возможно, Роза говорил о себе, потому что, когда земля напиталась влагой, а дожди не прекратились, на кончиках ее листьев появились коричневые склизкие пятна. Он все еще цвел, но с каждым мгновением дождя его лепестки становились все тяжелее и тяжелее.
— Мне нужно солнце, — говорит Роза. — Я гнию под дождем и облаками.
— Но до этого ты говорил, что ты не можешь жить и под ним тоже, — непонимающе хмурится Тсунаеши. — Получается, что ты не можешь жить ни так, ни так?
— Глупый мальчик, — хмыкает Роза. — Я могу и буду жить, как угодно. Но я не хочу жить, сгорая под лучами или задыхаясь без света. Ты понимаешь меня?
Тсунаеши не понимает, его жизнь не завязана на солнечных лучах или количестве влаги внутри земли. Но Роза прекрасен, и он — его, поэтому у него не получается отказать этой просьбе. Он покидает планету, и с ним вместе покидают ее и Кея, и Такеши, и издалека он видит, как Роза облегченно тянется к солнцу, которое до этого сжигало его заживо.
Мимо проносятся кометы, несущие ослепительный свет, и наткнуться на их хвост значит сгореть заживо. Мимо проносятся темные планеты, но это не то, что ему нужно. Если чужое солнце жжет его Розу, тогда ему нужно найти свое. Система, где все вращается вокруг звезд, и те отказываются уходить. Холодные звезды. Огромные звезды, которые жгут ему кожу при приближении. Все не то. Ему нужно что-то небольшое, что-то простое и теплое, что-то, что сработалось бы с его непрерывными дождем и облаком.
Так он находит осколок планеты, который похож на благоухающий сад. Когда самолёт приближается, становится понятно, что вокруг этого осколка, который не должен жить, одинокий и полуразрушенный, кружатся два маленьких ярких шара. Когда самолет садится, на небесах вокруг этого осколка возникают облака, собирающиеся в тучи, и человек, с волосами, такими же яркими, как солнце, поднимает голову от грядок, на которых высажены кусты:
— Ух, ты. Я не помню времени, когда у нас здесь собирался дождь, — говорит он, задирая голову к верху. Такеши упруго прогуливается по зеленой траве, разглядывая растения, которых никогда бы не могло быть в его собственном мире, или, возможно, которые когда-то были, но оказались затоплены от бесконечного дождя, но Кея замирает на месте и смотрит, не отрываясь, на незнакомца. Тсунаеши никогда не видел влюбленность со стороны, но, кажется, именно так она и выглядит: глупость с первого взгляда. Незнакомец поворачивается к ним, и его лицо тоже становится глупым. Кея отворачивается и возвращается обратно в самолет. Тсунаеши решает, что влюбленность глупая и на второй взгляд, и особенно на третий.
Из-за грядок выглядывает еще одна светлая голова, ещё более яркая, чем у человека перед ними:
— Йоо! У нас гости?
— У нас гости? — звучит женский голос, и из маленького садового домика выглядывает девушка с розовыми волосами. — Как необычно. У нас не бывает гостей.
Тсунаеши не думает, что это влюбленность, но она настолько красивая, что он поражен.
— Вам что-то нужно? — спрашивает она, и Тсунаеши кивает, помня теперь, что даже если у кого-то два солнца, он не может потянуться и просто забрать себе одно из них:
— На моей планете сейчас дожди. До этого было постоянное солнце. Моя Роза не может жить ни так, ни так, поэтому... Поэтому я ищу своей планете другое солнце, если это возможно.
На чужом небе крутится два светила — темно-желтое и белоснежное. Под ногами пружинит свежая трава, а воздух наполняется десятком новых запахов, которых он прежде не чувствовал, и десятком новых звуков, которые он прежде не слышал: рассеивающаяся пыльца в воздухе, сочные ягоды и жужжание трудолюбивых пчел и шмелей, то, чего никогда не было у него дома. Девушка приглашает их на чай, называя это гостеприимством и вежливостью, и называет себя Бьянки. Юноша с желтыми волосами зовется Дино, а мальчик с белыми — Рехей, солнца крутятся над их головами, словно привязанные к ним невидимой нитью.
Конечно, конечно, если в этой Вселенной есть люди-облака и люди-дожди должны быть и люди-солнца.
Взгляд Бьянки блуждает по их саду:
— Здесь еще мой брат, Хаято. Лучше бы он зашел внутрь, раз идет дождь.
Такеши улыбается, Кея тушуется — оба виновники того, что дождь идет.
— Разве у вас негде спрятаться? — спрашивает Тсунаеши. — Зачем ему заходить?
— Не знаю. Разве не приятно спрятаться в доме со своей семьей и друзьями, пока на улице дожди?
Тсунаеши задумчиво смотрит на капли на стекле. Он никогда прежде не замечал, но когда небо хмурится, внутри дома становится теплее. Солнца забираются внутрь, прячась от капель, так что можно греться в их присутствии. Все просто и логично.
— Надо тогда его найти, — кивает он себе под нос, поднимаясь из-за стола и открывая дверь. Холодный влажный воздух врывается внутрь. Растения тянутся к влаге, их листья направлены навстречу дождю. Тсунаеши наклоняется к ближайшему кусту и спрашивает:
— Где брат Бьянки? — смородина поворачивает на него черные глазки-ягодки:
— Где-то там, — и указывает на край их осколка планеты. Вода в траве хлюпает под его шагами, пока цветы хихикают над человеком, который решил к ним присоединиться. На самом краю, в дали ото всех, сидит мальчик его возраста и смотрит в простор космоса. Туда, где заканчиваются тучи, принесенные Кеей и Такеши, и начинаются звезды. Он хмурится, когда Тсунаеши приближается к нему, и дует губы:
— Что ты здесь делаешь?
— Бьянки хочет, чтобы ты зашел в дом.
Хаято хмурится сильнее и отворачивается:
— Я не зайду в дом. Я буду путешествовать по звездам. Как вы.
Тсунаеши удивленно моргает и делает еще шаг вперед. Взгляд мальчика приковывается к его ногам, словно он совершает страшное преступление.
— Но какая разница, зайдешь ты в дом или нет? Ты всегда можешь выйти и отправиться путешествовать, — он оказывается достаточно близко, чтобы тоже сесть на край их планеты, свесив ноги вниз.
— Если я зайду в дом, то я должен буду до конца дней помогать сестре ухаживать за садом, — отворачивает голову Хаято. — Я не хочу. И не умею. Я не могу сделать даже подпорку для цветов.
— Это она так сказала? — со страхом оборачивается на домик Тсунаеши. Он слышал много человеческих сказок, где прекрасные на вид люди скрывали самые ужасные намерения. Может быть, тогда Бьянки — одна из них? Колдунья, живущая на краю мира, и ее брат, и эти солнца заперты здесь? Хаято торопливо качает головой:
— Нет!.. Я просто... Я просто знаю! Если я зайду в дом, я стану, как она. Потому что она стала как папа. А я не хочу этого.
Что-то отчаянное проскальзывает в его голосе. Тсунаеши вглядывается в пронзительные зеленые глаза, а затем жмет плечами:
— Если не хочешь, не будь. Если тебя никто не запирает здесь, то почему ты должен оставаться?
Дождь шумит, но постепенно облака расступаются. Сквозь них проглядывает темно-желтый шар, и, обернувшись на дом, Тсунаеши видит растерянного Кею и улыбающегося ему Дино. Затем на небосклон врывается ослепительно белое солнце: Рехей выбирается из дома с широкой улыбкой, и покрытый каплями дождя сад взрывается блеском от его света. Затем он вытягивает за собой Такеши, упирающегося пятками в пол, но когда тот выходит, и ливень не обрушивается заново на планету, то сразу становится менее упрямым. Бьянки выходит последней, наклоняется к цветам, спрашивая об их самочувствии. Хаято следит за его взглядом, а затем говорит:
— Ты странный. Как тебя зовут?
— Тсунаеши, — отвечает Тсунаеши, и на это уверенно кивают, словно что-то для себя решив.
Они остаются на осколке-саде еще какое-то время. В итоге именно Бьянки предлагает им попробовать оттянуть их планету поближе к планете, с которой пришел Тсунаеши, и эта идея так поражает его воображение, что он целую ночь не спит. Притянуть к своей планете другую! Как он раньше не додумался? Его самолет медленно, но верно тащит их с орбиты к его астероиду, Хаято выглядит таким восхищенным, словно никогда прежде не видел, чтобы самолёт мог лететь сам. Тсунаеши прогуливается по чужому саду, разглядывая каждое незнакомое растение и знакомясь с ним, чтобы в следующий раз поприветствовать, как положено.
— Эй! Эй, ты! — слышит он голос, когда заходит за угол дома, и оглядывается по сторонам. — Нет! Смотри вниз! Великий Ламбо здесь!
Великий Ламбо оказывается невысоким ростком лозы, земля вокруг которой выглядит... неправильно.
— Ты, поклонись Великому Ламбо, — и Тсунаеши думает, хорошо, раз он великий, то это можно сделать, и отвешивает ему поклон до земли. Повисает тишина, только ветер шуршит в листьях. — Ты... Неважно. Мне нужна твоя помощь. Видишь вон тот росток? Он не такой впечатляющий, как я, не так ли?
Тсунаеши поворачивает голову и видит точно такой же росток лозы, как и Великий Ламбо. Но, чтобы не колебать чужое величие, согласно кивает.
— Это Ромео. Бьянки любила Ромео, но потом он начал оплетать ее дом, и по нему пошли трещины, — рассказывает чужую историю Ламбо так, словно она ничего не значит. — Ромео нравится ее друзьям и брату, поэтому она пытается тайком его отравить. Чтобы это было случайностью и чтобы они ее не обвиняли.
— Почему она не расскажет, что он сделал? — непонимающе склоняет голову к плечу Тсунаеши.
— Откуда я знаю? Проблема не в этом! Проблема в том, что она путает меня, Великого Ламбо, со своим Ромео! Она травит и меня! Сделай мне табличку, чтобы она видела, что не я пытался оплести ее дом.
Сделать табличку — секунда дела. Ему легко одалживают бумагу и колышки, и скоро рядом с Великим Ламбо оказывается подпись с его именем, а рядом с Ромео — с его. Ромео с ним не общается, только испуганно жмется прочь, и Тсунаеши не знает, что к нему испытывать: сочувствие? Недоверие? Бьянки, подвязывающая цветы, проходит мимо него, поднимая Великого Ламбо к забору, а Ромео оставляя возле земли, и удивленно моргает, когда видит Тсунаеши, наблюдающего за ней:
— Оу, — произносит она, посматривая в сторону Ромео. — Надо подвязать и его.
— Почему ты просто не выкопаешь его прочь из своего сада? — спрашивает он.
— Ну, всем нравится этот росток. И все заметят, если Ромео исчезнет.
— Тогда почему ты не расскажешь всем, что он попытался уничтожить твой дом?
Бьянки осуждающе оглядывается среди цветов, зная, что никто, кроме них, не мог разболтать гостю об этой ситуации, и устало вздыхает:
— Ты не понимаешь. Все верят, что он хороший. Если он просто погибнет... Будет меньше вопросов. Я не хочу, чтобы на меня злились за то, что я его выкопала.
— Они будут злиться на тебя за то, что ты выкопала лозу, уничтожающую твой дом?
— Нет, они будут злиться, потому что не знают о том, что он сделал.
Тсунаеши склоняет голову к плечу и хмурится:
— Почему ты им не расскажешь? — повторяет он свой вопрос.
— Ты не понимаешь, — повторяет она свой ответ. Тсунаеши думает несколько секунд и кивает:
— Правда, — и, несмотря на облегчение на лице Бьянки, продолжает. — Ты взрослеешь. Ты начинаешь думать, что никто не поймет тебя. Даже если твой дом пытались разрушить и ты просто хочешь избавиться от вредителя. Я не могу это понять. Я еще не повзрослел.
Бьянки остаётся среди лоз, когда Тсунаеши срывается с места, чувствуя обиду, засевшую у него в груди. Непонятную обиду, он не понимает ее причины. Возможно, он обижается за то, что Бьянки взрослеет и теряет возможность говорить. Но обижаться за всех и сразу, разве это правильно? Он добегает до конца дома, сворачивает за него, на чистую тропинку, где никогда не был, ноги скользят по влажной почве, и там, где должны быть сараи с принадлежностями для сада, самое неприглядное место, оказываются огромные кусты роз. Это настолько ошеломляет его, что он забывает об обиде за Бьянки.
— Кто вы? — спрашивает Тсунаеши, протягивая руку к листьям, но останавливаясь в почтительных сантиметрах от них. Розы поворачивают к нему соцветия, от темно-лиловых до белоснежных, рассматривают его и отвечают:
— Мы розы. Разве не видно?
Видно. Те же самые лепестки, те же самые колючки на стеблях. Тот же самый запах, тянущийся пыльцой по воздуху. Один в один его Роза.
— Можете ли вы ответить мне на вопрос?
«Конечно, конечно, конечно...» — пробивается шепот в ответ. Розы тянут к нему свои соцветия, любопытные создания.
— Может ли роза расти без солнца или без дождя?
— Нет, конечно, нет! — возмущаются они. — Если не дождь, то хотя бы лейка! О, Бьянки хорошо поливает нас из лейки каждый день утром, хватает на целый день.
— На моей планете растет Роза, — говорит Тсунаеши, дождавшись, когда гомон утихнет. — Он говорит, что особенная Роза. Что он вырастет, где угодно, если захочет. Но все равно отправляет меня за дождем и солнцем для него.
Розы переглядываются и хихикают:
— Если роза растет без воды и света, то это не роза.
— Совсем не роза!
— Есть шиповники, — нежно произносит роза с белыми лепестками. — Они тоже розы. Но растут, где хотят и как хотят. И дают ягоды.
— Шиповник — это собачья роза! — высокомерно хмыкает темно-красная. — Не говори о них, как о розах.
Между ними разгорается спор, который становится все громче, пара лепестков падает на землю. Тсунаеши уходит от них, когда понимает, что это не прекратится. Самолёт пристает к его планете, и его Роза, его особенная Роза удивленно трепещет. Он не успевает ничего рассказать, ничего объяснить, Бьянки, не дождавшись того, чтобы они придумали, из чего сделать мост, чтобы можно было ходить с одной планеты на другую, перебирается по самолету на его вновь засушливый сад и присаживается рядом с Розой:
— Действительно... А я-то думала, врет мне этот мальчишка, что у него растет роза, несмотря ни на что, — смеется Бьянки так, как смеются взрослые, и это грустно слышать. Роза склоняет свой венчик к ней:
— Я просто особенная Роза.
— Да, да, я слышала это, — Бьянки оборачивается к Тсунаеши через плечо и улыбается. — Я никогда не видела, чтобы розы росли просто в сухой земле. Видимо, ты заботился о нем так, что он рос всему наперекор.
Его Роза отворачивается, словно оскорблённая, а Тсунаеши чувствует, что даже здесь, на планете, ему становится легче дышать. Теперь у них есть и облака, и дождь, и солнца, и семена с сада Бьянки прибиваются по ветру к его астероиду, и тот постепенно покрывается зеленью. Хаято нравится его планета больше, чем своя, он называет это своим первым космическим путешествием, и Тсунаеши не торопится его переубеждать. Между осколком сада и его планетой протягивается мост.
— Ты выглядишь еще красивее, чем прежде, — говорит Тсунаеши. Роза прихорашивается от этих слов:
— Любой выглядит лучше, когда ему не нужно выживать, мальчик.
Ему никогда не приходилось выживать, но он кивает. Когда цветок будет радовать глаз, если все его силы уходят на то, чтобы сохранить в целости и сохранности хотя бы свои листья?
Мост между планетами обвивается лозами, Великий Ламбо пытается протянуть свои стебли в сторону Розы Тсунаеши, и испуганно ползет в другую сторону, когда видит, насколько острые шипы. Об них кололись все, кто пытался приблизиться, кроме Такеши, который каким-то образом вызывал доверие даже у самых капризных растений на свете, и Тсунаеши, тот просто уже знал, как надо касаться и как приближаться, чтобы его не задело. Роза хмыкал на это, но никогда намеренно, если он сидел поблизости, не поворачивал свои шипы так, чтобы сделать больно. Жизнь шла своим чередом, астероид B-612 бороздил космос, привлекая взгляд обитателей других крохотных и огромных планет, пролетающие мимо ракеты оглядывались им вслед, а звезды заманчиво хотели притянуть на орбиты поближе к себе, сдаваясь, когда понимали, что у этой маленькой планетки с мостиком на ещё половинку, четвертинку планеты уже есть целых два солнца.
Одним днем Тсунаеши просыпается, собираясь, как обычно, привести свою планету в порядок, и понимает, что за окном стоит туман. Он настолько густой, что он не может разглядеть за ним ничего, но это не отпугивает его от того, чтобы открыть дверь ему навстречу. Даже если его планета в тумане, это все еще его планета, это его дом, и даже если он не может разобраться, что и где, ему надо привести ее в порядок. Если забросить это дело, то в какой-то момент его сад станет заросшим и не пустит его обратно в себя. Его захватят противные семена баобабов. Или еще более противных растений, которые не оставят от планеты и следа.
— Что ты тут делаешь? — звенит голос Розы. Он не может его видеть, но тем не менее по привычке садится рядом, избегая всех шипов. — Иди в дом. Неужели не видишь, что все в тумане?
— Не всегда нужны глаза, чтобы знать, куда идти, — отвечает Тсунаеши, привычным прикосновением касаясь листьев. Даже если он не может их видеть, он чувствует на ощуп, что на них нет ни царапин, ни гнили, значит, все хорошо. — Ты знаешь, почему внезапно появился туман?
— Знаю, — шелестит Роза. — Он всегда появляется. Это нормально для планет — иногда быть окутанными туманом.
— Тогда почему его не было раньше?
— Потому что твоя планета совсем юная. Совсем, как ты. На юных планетах туман появляется редко. Так же редко, как дожди, облака и собственные солнца.
— Ты хочешь сказать, что это взросление? — хмурится Тсунаеши.
— Почему ты такой недовольный? Все мы взрослеем. Это неизбежный исход.
— Но я не хочу, — откидывается Тсунаеши на спину. — Посмотри на Бьянки. Она взрослеет и больше не может говорить честно.
Нежные листья касаются его пальцев, это утешение:
— То, что ты взрослеешь, не заставляет тебя лгать. Это просто дает тебе возраста. Ты можешь быть древним стариком, и все равно оставаться честнее всех на свете.
Это звучит логично. С Розой вообще было сложно спорить, каким-то образом он всегда оказывался прав. Тсунаеши смотрит наверх, и там туман, ни звезд, ни облаков, ни солнц:
— Я старше тебя? Ты ведь растешь здесь меньше, чем я живу?
— Какая разница, если ты для меня мальчишка?
Он обиженно дует щеки и решает, что на сегодня достаточно разговоров. В глубине тумана слышится, как в доме Бьянки открывается дверь и тут же захлопывается. Тсунаеши не совсем понимает, почему все боятся выйти. Разве может навредить что-то в собственном доме?
— А ты бесстрашный, — напевают рядом на траве.
Неужели он действительно таков?
Туман становится прозрачнее, и с двух сторон его оказывается окружают два почти одинаковых лица.
— Я Рокудо, — говорит мальчик.
— Я Докуро, — подхватывает девочка.
У них зеркальные имена и зеркальные глаза. Прежде не видя тумана, он никогда не видел и близнецов.
— Почему ты не боишься? — спрашивает мальчик. — Разве ты не боишься того, чего не знаешь?
— Нет, — честно отвечает Тсунаеши, и это вызывает хихиканье у обоих.
— Забавный.
— Смешной.
— Никогда не теряй этого качества.
Туман снова окутывает все, прежде чем совсем исчезнуть с его планеты, оставляя только прозрачный воздух.
— Кто это был? — спрашивает Тсунаеши Розу, потому что тот всегда знает ответ.
— Рокудо и Докуро, они же представились, — хмыкает Роза, поправляя свое единственное жёлтое соцветие.
— Что им было нужно?
— Испугать тебя. Но у них не получилось, и теперь ты снова можешь видеть вещи, такими, какие они есть, а не пробираться сквозь туман.
Туман возвращается к нему и дальше, иногда они спутываются с облаками Кеи, иногда они застилают солнечный свет. Не увидев в тумане угрозу, Тсунаеши видит в этом своеобразное очарование: что еще, как не туман, могло бы доказать ему, что ему не обязательно видеть, чтобы что-то знать. Докуро и Рокудо хихикают на его слова, их образы приносят из глубин космоса разные завихрения, напоминающие самых страшных чудовищ, которые есть, и когда они его не пугают ни на первый раз, ни на седьмой, Докуро и Рокудо отказываются от своей идеи.
— Почему ты не боишься? — качает ногами девочка. — Разве чудовища не страшные?
— В моем доме нету чудовищ. Я знаю, что это ее так, — отрывается от мытья окон Тсунаеши. — Поэтому я не боюсь.
— А боялся бы ты, если бы чудовище было не в твоем доме? — Мукуро выглядывает с крыши. Тсунаеши задумывается, вспоминает, как его Роза тоже показалась ему чудовищем на какие-то мгновения:
— Нет, — качает он головой. — Чудовища сами чего-то боятся. Нет причин выставлять шипы, если нет угрозы. Значит, я сильнее, чем они.
Роза, слыша его слова, недовольно хмыкает.
— Ты странный, — снова говорит ему Докуро. — Но никогда не теряй этого.
— Даже когда повзрослеешь, — добавляет Рокудо, прежде чем они снова умчатся в глубины темных галактик, а потом вернуться и показать, что в них может скрываться. Однажды, когда они возвращаются, Хаято злится, и это выталкивает туман прочь с планеты. Так получается, что даже если его сестра была рождена, чтобы остаться в родительском доме и растить десятки и сотни видов растений, он не обязательно был рожден для этого. Иногда даже те, кто рождаются, чтобы работать в земле, в итоге выучиваются летать и находят в небе свое место. Хаято поднимается до облаков и маленьких солнц его планеты, и наконец-то не хмурится, найдя свое место. Он уходит вслед за туманами, быстрее туманов, быстрее, чем свет, чтобы увидеть все, чего не видел прежде. Тсунаеши не боится, хотя Бьянки выглядит напуганной, потому что знает, что он вернется.
— Все когда-нибудь возвращается домой, — говорит он Розе, когда они переживают вместе уже двухсотсорокотысячный закат.
— Нет, — говорит Роза. — Если бы все возвращалось туда, где оно родится, меня бы здесь не было.
— Я говорю домой, а не в место, где мы рождаемся, — возражает Тсунаеши, и Роза кажется удивлённым:
— ... тогда ты прав, — признает Роза свое поражение, но это не выглядит как поражение. Возможно, то, как падает груз с его сердца от чужих слов, так и сам Тсунаеши может сделать так, чтобы это перестало прижимать кого-то другого к земле.
На его планету теперь приходят теплые ветра и туманы. Возможно, для кого-то так она становится домом. Все больше голосов заполняет воздух, все больше вещей появляется на его планете, и Роза все еще не понимает, зачем они ему, но на этот раз, когда ему достаточно солнца, дождей и заботы, то, что Роза не понимает, зачем ему это, не заставляет его вытаскивать наружу шипы и возмущаться. Это похоже на долгожданный мир между ними:
— Я думаю снова начать летать в одиночку, — как-то вечером шепотом признается Тсунаеши. — Давно я этого не делал.
— Так иди, — говорит ему Роза. — Что тебя останавливает?
— Разве я не должен оставаться дома?
— Мальчик, ты начинаешь говорить, как взрослый, — шутит Роза, а у него колет в груди. — Конечно, нет. Вдруг, где-то там, есть еще один дом для тебя. Если тебе хочется и если этого никого не ранит, всегда делай то, что желает твое сердце.
— Разве твое отсутствие никого не ранит?
— Те, кто тебя любят, всегда будут желать тебе лучшего, даже если это лучшее не будет включать их.
Это сложная мысль, которая мучает его и которая мешает ему заботиться о своей планете. Он думает о том, что впервые не согласен с Розой совсем и полностью. Если он кого-то любит, он бы хотел быть частью этого будущего. Но Роза спокойно отпускает его в далёкое небо, не уверенный, что тот вернется обратно, и если это такое проявление любви, то его остается ему только принять. Возможно, когда он станет старше, когда Роза станет старше, они смогут проявлять любовь так, как это нужно друг другу, но пока что они умеют проявлять ее только так, как умеют.
Космос раскрывает свои просторы для него, и он такой же, как прежде, и при этом совершенно другой. Это то, что время делает с каждым: меняет и не меняет вовсе. Например, там, где он привык видеть скопления звезд, теперь ещё больше звезд, и Тсунаеши не может вспомнить, с кем из них был знаком, а с кем нет, а некоторые пустые планеты совсем не пустые.
— Ты ещё кто такой! — поднимает голову мужчина с длинными белыми волосами. — Вооой! Спускайся!
Он выглядит таким недовольным и взрослым, что Тсунаеши спускаться не хочется, так что он остается наверху.
— Это невежливо! — возмущается он, и Тсунаеши возмущается в ответ:
— Кричать на людей тоже невежливо!
— Малявка!
— Каланча!
— Ах, ты!
— Скуало, что тут происходит? — на этой планете тоже есть дом, и из его дверей выходит другой мужчина. Если бы Тсунаеши не знал, что тигры выглядят иначе, он бы подумал, что тигр — это он. — На кого ты снова кричишь?
— Так он завис там и смотрит! Как на него не кричать?
— Хм? — мужчина поднимает голову наверх, и лицо у него оказывается в шрамах. Тсунаеши такого никогда прежде не видел, как, впрочем, не видел и длины волос, как у кричащего мужчины, так что он действительно завис и смотрит. — Ты кто?
— Тсунаеши, — отзывается он.
— Многого не дало, — усмехаются в ответ. — Спускайся сюда.
— Вы не будете кричать?
— Нет.
— И не навредите мне?
— Нет, конечно, — обнажаются чужие белые зубы. Поскольку они пообещали, Тсунаеши кивает и спускается вниз, посадка на чужой планете легкая, как на его родной. Незнакомые люди на него смотрят недоверчиво, даже из дома выглядывают новые лица, чтобы проверить. — Ты глуп.
— Я не глуп, я Тсунаеши, — хмурится он.
— Ты Тсунаеши, и ты глуп, — говорит мужчина со шрамами. — Кто же верит на слово обещаниям? Разве ты не опасаешься хоть чуть-чуть за свою жизнь?
— Но вы же пообещали, — он хмурится сильнее. — Обещания нельзя нарушать.
— Ааа,— внезапно понимающе тянет незнакомец. — Ты ребенок.
— Конечно, я ребенок!
Незнакомец с длинными белыми волосами внезапно смеется и качает головой:
— Безумие. Ребенок — в открытом космосе.
— Где еще быть ребенку, как не в открытом космосе?
— Дома, мальчик. Дома и под защитой.
Тсунаеши не нравится здесь, они смотрят на него так, словно он ничего не знает. Мужчина со шрамами наклоняется к нему и протягивает руку для знакомства:
— Меня зовут Занзас, — руку жмет он крепко, кости хрустят. — Позволишь дать тебе совет? А то так и останешься глупым.
— Только моя Роза называет меня глупым.
— Возможно, стоит послушать слова Розы, — напевает Занзас. Несмотря на то, что он выглядит угрожающе, и мужчина с белыми волосами и с протезом вместо руки выглядит угрожающе, и еще более огромный мужчина, высотой в дом и со странными усами, тоже выглядит угрожающе, они не делают ничего плохого, так что Тсунаеши все равно думает, что на самом деле он правее их всех. — Так вот. Никогда. Никогда, послушай меня, не верь стопроцентно обещаниям. Они могут быть разрушены.
— Но обещания...
— Я знаю, — Занзас кивает. — Их нельзя нарушать. Но не все люди знают это правило. И не все люди слушаются правил. Тебе стоит быть осторожнее.
Это сеет сомнения в разуме Тсунаеши. Он не чувствует ничего плохого за этими словами, но, тем не менее, от них ему становится очень плохо. Словно видя его состояние, Занзаса от него прочь отталкивает другой мужчина, он яркий и цветастый, более яркий, чем фантастические райские птицы:
— Перестань учить ребенка жестокости! Он потом узнает все сам, — и от этой фразы ему тоже становится очень плохо. — Хочешь перекусить? У нас как раз намечался обед.
Он не отказывается, потому что знает, что они не преследуют плохих намерений, но с каждой съеденной здесь едой Тсунаеши ощущает себя все более и более странно. Словно, если есть взрослую пищу, с взрослыми переживаниями и мыслями, ты тоже начинаешь взрослеть. И самолет, тот, на котором он прилетел, кажется уже не таким устойчивым, когда приходит момент возвращаться. И когда ему, с той самой заботой, за которой не кроется ничего плохого, вкладывают в ладонь нож («Пожалуйста, прими это, а то я не могу думать, что ты ходишь беззащитным»), отобрав перед этим его у юноши, у которого их было слишком много, он принимает его и возвращается с ним на свою планету.
Первым, как и всегда, как и до, как и будет после, его встречает Роза:
— О, — говорит Роза. — Как резко ты вырос.
И Тсунаеши падает на колени перед Розой и плачет. Он ощущает рукоять ножа в своей ладони, соленые слезы на щеках и сладкий запах, разносящийся пыльцой по воздуху. Слезы не могут быть бесконечными, и, выбиваясь из сил, он падает на спину возле цветка и закрывает глаза:
— Я не хотел взрослеть, отправляясь в это путешествие.
— Ты — это все еще ты, даже после взросления.
Роза всегда находит слова, которые упорядочивают его мысли
— Даже если в моих руках нож? Кто полюбит меня теперь, когда оружие находится на расстоянии вытянутой руки?
— Ты не любишь меня от того, что на мне есть шипы? — спрашивает Роза. И Тсунаеши хочется ответить, конечно же, это не так. Уже давно прошло время, когда я о них укалывался. Я знаю, как их обходить, поэтому меня это больше не волнует. Но его руки, выросшие и нелепые, непохожие на детские, касаются розы, и на кончике пальцев выступает кровь. Он не думает, когда говорит, а дальше думать, чтобы сказать, уже поздно:
— Лучше бы на тебе шипов не было..
Роза не говорит с ним больше ни разу. Он отправляется в просторы космоса и возвращается обратно, но Роза молчит, и все отвечают ему, что сколько бы ни лил дождь, ни светило солнце, ни дул ветер и ни опускался туман, Роза говорить не начинает. Роза равнодушна к тому, что Бьянки ухаживает за садом, Роза позволяет лозам Великого Ламбо обвиться вокруг ее стеблей, пока это не увидит Рехей и торопливо не перебросит это на новенький забор. Тсунаеши приходит раз за разом, и это не похоже на молчаливое присутствие. Роза словно бы есть, и словно бы его нет. Роза цветет, но кажется искусственной. Одна фраза, способная лишить жизни, и которую теперь он не знает, как исправить.
— От того, что у тебя есть шипы, я не люблю тебя меньше. Они просто укололи меня, и я подумал, что лучше было бы без них, — пытается он в первый раз.
— Я прошу прощения, — пытается он во второй, — я был не осторожен и поранился по своей вине. Это было не то, что я имел в виду.
— Ты не простишь меня, да? — опускается он рядом на третий раз.
— Разве не ты говорил, что с взрослением необязательно терять свою честность? Я был честен! — он взмахивает руками в отчаянии, не зная, что сказать ещё. И именно тогда Роза решает ответить:
— То, что ты честен, не обязывает тебя к тому, чтобы быть жестоким.
— Я не был жесток! — почти кричит Тсунаеши.
— Ты был, — отвечает Роза. — Шипы — это часть меня. Я не могу их убрать. Ты мечтаешь о том, чтобы я стал тем, чем я никогда не стану. Тебе не нужна Роза. Тебе нужен другой цветок.
— Но я не хочу другой цветок.
— И ты не любишь меня с шипами.
Но от шипов можно избавиться, мелькает в его голове. Шипы можно срезать. И тогда он сможет прикасаться к Розе, не боясь себя повредить. И только когда пальцы смываются на ноже, который теперь не покидал его кармана, Тсунаеши понимает, какая именно идея пришла ему в голову.
— Уходи, — говорит Роза, потому что всегда знал и знает, что у него в голове. — Если ты не любишь меня с шипами, не приближайся ко мне. Есть множество других цветов. Ты найдешь тот, чьм шипы не надо срезать.
— Я не хотел...
— Ты хотел. И ты обещал мне не вредить. Уходи.
Тяжесть быть Розой такова, что у него не выйдет покинуть эту планету. В отличие от многих здесь, в отличие от самого Тсунаеши, у Розы нет шансов вырвать себя отсюда, каким бы упрямым ни было это создание, и унести себя прочь. Они все еще видят друг друга, но на расстоянии, и эти несколько метров кажутся бесконечностью.
К сожалению, нож оказывается полезнее, чем он думал. В мире действительно много вещей, которые могут пытаться навредить ему или его друзьям, и ему приходится им пользоваться. И чем больше Тсунаеши пользуется ножом, тем сложнее его выкинуть. Тем постояннее это напоминание рядом с ним — что первым делом, получив нож в свои руки, он направил его на самое дорогое создание во Вселенной.
— Ну, возможно, тебе стоило пытаться больше, — говорит его новый друг с пустынного астероида, такого, каким когда-то был B-612. — Вы же поругались в итоге. После споров должно быть извинение. Иначе вы разойдетесь настолько далеко, что больше никогда не соприкоснетесь.
— Но мы живем на одной и той же планете, Энма, — Тсунаеши помогает ему избавиться от семян зловредных баобабов. — Как мы можем так отдалиться?
— Даже твоя голова может отдалиться от тебя так, что тебе покажется, что тебя с ней ничего не соединяет, — отвечает Энма. — Что уж говорить о целой Розе.
Было бы проще просто выкинуть нож, но он не знает, как обходиться без него.
— Нож — это очень полезно, — говорит Рокудо, туман клубится над планетой. — Когда ты далеко от дома, ты ещё не знаешь, кому доверять. И не знаешь, от кого надо защищаться. Он помогает тебе чувствовать себя в безопасности.
— А где твой дом? — удивленно спрашивает Тсунаеши, и Рокудо моргает, не менее удивленный:
— Конечно здесь, — и Докуро, сидящая рядом, тоже кивает:
— Здесь дом.
— Дом? На этой планете, я думаю, — говорит ему Такеши, когда ливень обрушивается на сад.
— Ах, ну, наверное, теперь и твоя планета тоже — мой дом, — поднимается от цветов Бьянки, растерянно улыбаясь. — Раз уж мы живём так долго вместе.
— Я возвращаюсь сюда, — недовольно кривит рот Хаято. — Очевидно, это мой дом!
— Мое солнце вращается вокруг этой планеты! Ответ очевиден! — с широкой улыбкой заявляет ему Рехей. И все цветы, и все кусты, и даже Великий Ламбо говорит ему, что дом — это здесь.
— Дом — это человек, — отвечает совсем иначе Дино, солнце светит, окружённое облаками. — Пока Кее здесь хорошо, это мой дом.
— Это лучшая планета, которую я видел, — дополняет его слова Кея, но они стоят так близко, что, конечно же, он тоже уйдет, если Дино захочет уйти. Он решается снова подойти к Розе, осторожно опускается рядом посреди тишины:
— Я сегодня узнал, что дом — это не обязательно место, — тихо говорит он. Ветер шелестит листьями плодовых деревьев и травой. Солнце садится, чтобы снова поднятся. — Я думаю, когда мы поругались... Я перестал чувствовать себя дома.
Роза молчит, но Роза молчит почти всегда в последнее время.
— Получается, тогда, ты — мой дом. И я попытался это разрушить... Мне очень, очень жаль, я хочу все исправить.
Тсунаеши тянет руку, впервые за все это время не к листьям, а к лепесткам, чувствуя внезапную смелость, но одно касание, один порыв космического ветра, и цветок Розы рассыпается на десяток лепестков, которые уносятся прочь так, что он не успевает схватить ни один. Стебель, колючий и зеленый, остается на месте, но это уже не роза, на ее месте остается молчаливый и колючий дикий куст.
Если до этого он ощущал пустоту, то теперь в этой пустоте родилось отчаяние.
«Я — особенная роза, Тсунаеши. Мне не нужна вода, если я хочу где-то вырасти», раздается чужой голос в его голове, и он в панике оглядывается по сторонам. Не нужна вода, чтобы вырасти, не нужно солнце, чтобы цвести. Очевидно, его Розе не нужна была его планета, чтобы расти, и он недооценил это упрямство. Он торопливо забирается на самолет, ставший больше, чем был раньше, чтобы вмещать в себя и его, и его подросших друзей, и пытается успеть за лепестками, уносящимися в далёкие дали космоса, понимая, что не успеет, но желающий верить в чудо.
Возможно, потому, что он считает это чудом, а не реальностью, это не сбывается.
Возможно, потому что он думает, что не успеет, он действительно не успевает.
Космос распахивает перед ним свои объятия, и в нем столько желтого, начиная от метеоритов и заканчивая звёздами, что он не знает, куда податься. Порыв лететь и торопиться постепенноо исчезает. Космос — бескрайний, и он дрейфует вокруг каждого попадающегося уголка в поиске знакомого жёлтого цветка. Тсунаеши понимает, что на самом деле, желтый цвет Розы тоже был совершенно особенным, ни с одной из роз в чужих садах у него не выходит его спутать. Никакая из них не была запечатлена в его памяти как его Роза, раскрывшийся и наполняющий воздух ароматом, даже тогда, когда его планета была суха и пуста. Роза, раскрывшийся вопреки всему. Он бы не простил себя, если бы ему пришлось спутать этого Розу с теми, кто всегда росли в лучших условиях из возможных.
Не потому, что он не ценил красоту этих роз. Просто его Роза так старался цвести ради него, несмотря на то, что тогда он не умел о нем заботиться, что у него не выходило об этом забыть. А когда он был младше, он не понимал, скольких трудов стоило раскрыть хотя бы один цветок на его планете.
— Я слышала о тебе, — говорит ему женщина в белом и с огромной белой шляпой, когда его самолёт приземляется в этом саду. — Ты ищешь розу. Все об этом знают. Все планеты судачат о юноше, который пытается отыскать невозможное.
Тсунаеши выбирается из своего самолета на чужую землю. Из-за плеча женщины выглядывает мальчик с крыльями, они уже виделись прежде, и, наверное, это он разносит о нем слухи.
— Тогда ты позволишь мне посмотреть на твой сад? Я ищу один-единственный цветок. Я не трону никакой, кроме своего.
Он не был на своей планете так долго, но какой смысл, если ему хотелось вернуться домой, а дома там не было. Путь, бесконечный и бескрайний, хотя бы давал ему надежду, что когда-нибудь это кончится, хотя он замечал различия, которые появлялись в его теле. Он становился старше, как и все в этом мире. И он не мог это остановить, хотя это напоминало ему о том, что катастрофически ошибся он не вчера, не неделю назад, а, возможно, уже прошли годы. Женщина в белом задумчиво склоняет голову:
— Как я должна тебе поверить, что это твой цветок? Вдруг ты захочешь забрать тот, который рос для меня.
— Роза захочет сама пойти со мной.
— А если не захочет?
Он опускает голову, чувствуя, как сердце в груди колотится все болезненнеее и болезнееннее:
— Я никогда не заставлю Розу уйти со мной без желания.
Женщина в белом задумчиво напевает и отступает от входа в свой сад. Он огромен и богат, в нем растут растения, которые не могли бы никогда расти вместе, но здесь они все собираются в одни клумбы. Красные ядовитые и лохматые, оранжевые с приторным запахом, колючие вьюны яркого зеленого цвета, голубая ряска на искусственных прудах вместе с синими лотосами, почти черные лилии и лавандовые колокольчики. Многообразие цвета и жизни, и все не то, и только при приближении к розарию Тсунаеши начинает торопиться. Ему же не может показаться?
То, что когда-то было одной маленькой розой, сейчас накрывает беседку. Он бы никогда не узнал, если бы не эти цветки, цветки, подобные цветку, которые раскрывался в худшие моменты его жизни и все равно оставался рядом.
— Роза? — шепчет он, приветствуя. — Это ты?
— Конечно, я Роза, — отвечают ему соцветия. — Кто ты? Зачем пришел?
— Ты меня не помнишь? — взволнованно спрашивает Тсунаеши. Куст смотрит на него желтыми глазищами:
— С чего вдруг мне кого-то помнить? — и капризно отворчивается прочь. Невероятно, но все, что вызывает этот жест — это бесконечную нежность. Тсунаеши обходит Розу так, чтобы его взгляд снова встретился с цветками:
— Ты когда-то рос на моей планете.
— И что?
Действительно, и что? Несмотря на то, как сильно он желал этой встречи, Тсунаеши понимает, что совсем не знает, что говорить. Слова не рождаются в горле, а те, что рождаются, на вкус слишком нелепы, чтобы попасть на язык.
— Я... Я хотел еще раз извиниться.
Роза незаинтересованно шелестит листвой.
— Я не знал, что ты мой дом. И понял это только тогда, когда обидел тебя. Мне очень жаль. Я не хотел ничего из этого.
— Тогда чего ты хочешь? — спрашивает Роза. Тсунаеши глотает комок в горле:
— Ничего... Я хотел тебя найти и извиниться.
— Тогда уходи.
Соцветия поднимаются к солнцу, и история повторяется. Паника сжимает его легкие изнутри, он сказал что-то не то? Он точно хотел не этого... Но чего? В попытках быть менее жестоким, он научился врать. Но когда он был честен, он был жесток. Где найти ту грань, которую он потерял, когда повзрослел?
— Это... — пытается Тсунаеши. — Это ещё не все. Я бы хотел забрать тебя к себе, если ты захочешь. Чтобы все началось сначала.
— Ничего не будет сначала. Прошло уже много лет, — говорит Роза, получается, отлично помня его.
— Не так сначала. Мне бы хотелось заботиться о тебе так, как тебе нужно, а не просто так, как я умею. Я действительно тогда не знал, что делать.
— Никто из нас не знал, что делать. И ты уже знаешь, что на самом деле все началось не от того, что ты не знал, как заботиться. Я цвел и могу цвести просто потому, что ты пытался. Этого было достаточно.
«Я никогда не видела, чтобы розы росли просто в сухой земле. Видимо, ты заботился о нем так, что он рос всему наперекор», — Тсунаеши вспоминает удивление Бьянки.
— С дождем и солнцем тебе все равно гораздо лучше.
Роза вздыхает, и это звучит так устало, что на мгновение он боится, что тот надломится на его глазах:
— Ты хочешь, чтобы я вернулся с тобой?
— Да, — тут же кивает Тсунаеши.
— Докажи мне, что ты не попытаешься мне навредить. Я не могу больше верить просто твоим словам.
Самое обидное то, что сначала он перестал верить чужим, и так получилось, что и его словам тоже перестали верить. Его собственное подозрение, взрощенное из чужого волнение и чужих знаний, вернулось к нему троекратно. И сейчас он не знает, что делать. Все, что он мог бы предложить, кажется неправильным. Все, что он мог бы предложить, это обещания, и, просто потому, что теперь он сам знает о возможности их нарушить, он не может их дать из-за страха, что действительно отмахнется от них.
— Я не знаю, как, — говорит Тсунаеши, и Роза хмыкает в ответ:
— Это не должно быть сразу и сейчас. Я даю тебе условие, а не срок.
— Но если я сейчас уйду, то могу никогда больше не вернуться. Меня могут больше никогда не пустить сюда. Я не могу так рисковать.
— Ах, — отвечает Роза, — это так по-взрослому: задумываться о рисках. Я всегда забываю о том, что вообще-то ты вырос.
На самом деле сейчас он не видит ничего плохого во взрослых качествах, которые он получил. Просто с их получением он, кажется, потерял те, которые его просили никогда не терять. Он оглядывается в бурно цветущем саду, не зная, куда идти. Тсунаеши не хочет становиться хуже, наврав женщине в белом, но боится уйти, потому что может не вернуться. Страх — то, что сковывает человека точно так же, как сковывает его холод. Страх — это то, что маленький он не умел испытывать, но он не жалеет о том, что получил это чувство. Иначе бы его сердце не билось так лихорадочно, боясь потери, иначе он бы не дрейфовал в космосе в долгом поиске, иначе бы он не сделал ничего из того, что успел сделать за это время. Там, где страх мог сковать, он мог заставить двигаться вперед, если в человеке было достаточно упрямства, чтобы сделать первые шаги.
Роза, совсем не похожий на себя, но совершенно такой же, как прежде, в саду, озаренном теплым солнцем, удивленно трепещет, когда Тсунаеши вытаскивает из кармана нож — и роняет его на землю.
— Когда мы впервые встретились, только у тебя были шипы, — говорит он. Далекое время, когда сперва он боялся приблизиться к маленькому ростку из-за его колючести, но чем больше ему было интересно, тем быстрее он забывал о шипах. Если Роза позволял прикоснуться, он точно никогда не выращивал новые иголки под его пальцами, чтобы пустить кровь. Надо было всего лишь обойти уже существующие.
Тсунаеши делает шаг вперёд, распахивая руки, словно открывая объятия. Сад замирает и оборачивается на них, глядя с нескрываемым интересом: на что рассчитывает этот человек? Разве он не понимает, что у него не получится не пораниться? Даже их хозяйка с особой аккуратностью касалась растений с шипами, если касалась вообще, предпочитая заботиться о них издалека. И все же, Тсунаеши открывает руки и делает шаги все ближе и ближе, пока он не окажется настолько близко, что рядом не будет ничего, кроме зеленой листвы и желтых цветов, ничего, кроме запаха, разносимого пыльцой, еще более насыщенного теперь, когда его Роза росла не в попытках выжить. Ещё мгновение, и он уткнется в листву лицом.
Он мог бы запретить себе сомневаться, но вместо этого просто не сомневается. Запреты — это очень взрослое дело. Это показывает, что на самом деле ты что-то испытываешь, но прикладываешь силы, чтобы не испытать. Тсунаеши не испытывает сомнения — он делает последний шаг, и обнимает Розу так, словно шипов не существует.
Он чувствует, как Роза замирает в испуге, испуге не за себя, у него нет ножа, чтобы ранить, а за него, и тихо смеется:
— На самом деле, мы так долго были вместе, что обходить твои шипы — это самое привычное на свете дело, — выдыхает Тсунаеши. — От них не нужно избавляться, если я могу прижаться к тебе всем телом, и даже так ты не ранишь меня ни одним из них.
Он не чувствует царапин и не ощущает выступающей крови — этого нет. Стебли шевелятся, Роза оплетает его в ответ, и Роза тоже за столько лет привык к нему, что ни один из шипов не вонзается в него. Он может прикасаться к листьям, нежно сжимать их между пальцами, как сжимал бы волосы и плечи, и не будет боли, так же, как если бы он сжимал волосы и плечи. Как если бы Роза был человеком, но это необязательное условие, чтобы касаться — и чтобы любить.
— Тогда почему ты тогда поранился, — с разговором соцветий пыльца покрывает его щеки. — Когда протянул руку?
— Я хотел быть жесток. А ты всегда знаешь, когда защититься, — Тсунаеши соприкасается лбом с цветком, как если бы прислонялся так к чужому лбу. Прохладные мягкие лепестки ощущаются как прикосновение губ. — Я тоже знаю, когда защититься. Теперь. Я надеюсь, нам никогда не придется больше защищаться друг от друга.
Он видит сквозь окружающую его листву, как в сад заходит женщина в белом и изумленно замирает.
— Иногда надежды достаточно, — Роза пытается развернуться, чтобы выпустить из своих объятий, и он шагает наоборот глубже в листву. — Глупый мальчишка. Что ты делаешь?
И старое прозвище, то, которое было его, когда Тсунаеши действительно был мал, заставляет его смеяться.
— Мы с тобой не виделись столько лет. Неужели ты думаешь, мне будет достаточно нескольких мгновений с тобой?
— Ступать в листву, не зная, что там, это безрассудство.
— Я искал тебя годами по всему космосу, чтобы попытаться загладить свою вину. Разве это уже не считается безрассудным поступком?
И на это уже не выходит возразить. Роза остается рядом с ним, и рядом с Розой его мечущееся сердце наконец-то успокаивается. Наконец-то понимает в полной мере, что дом находится не в каком-то конкретном месте, а в ком-то. И даже если вокруг чужой сад, а до места, где они росли вместе, где случилась их ссора и где их ждут, еще огромное время пути, это не мешает закрыть глаза и ощутить потерянный уют чужого присутствия. Он старался проводить с Розой каждое утро и каждый день, и когда потерял это, не мог найти покоя, и когда нашел это вновь, только сильнее убедился, что не готов это отпустить.
***
Над астероидом B-612 занимается рассвет, и за ним будет еще один рассвет, потому что у него два солнца. Это означает только то, что у них на один рассвет и на один закат больше, чтобы провести их вместе.
— Сколько ещё раз вместе мы сможем увидеть солнце? — спрашивает Тсунаеши, закинув руки за голову.
— Не гадай. Гадания расстраивают нас, когда не сбываются.
— Нет, а если просто предположить. Я не прошу ответа, я просто... просто задумался. Сколько мы уже увидели вместе? Я не помню.
— И я тоже не помню, — на его лоб опускается прохладная ладонь, словно прикосновение лепестков. — Нет смысла пытаться считать что-то хорошее. Тогда ты будешь слишком озабочен тем, чтобы считать, и слишком мало озабочен тем, чтобы испытывать это хорошее.
Ладонь закрывает его глаза, и Тсунаеши не видит следующий рассвет, он чувствует его тепло кожей:
— Иногда мне кажется, что ты рядом со мной только для того, чтобы не дать мне стать одним из тех скучных взрослых.
Роза смеется:
— Глупость. Я остаюсь рядом, потому что люблю тебя. Это единственная причина для того, чтобы быть рядом, — и добавляет спустя небольшую паузу. — Но, возможно, я действительно удерживаю тебя от завершения взросления. Это так плохо? Ты хочешь, чтобы я перестал?
— Нет. На самом деле, никогда не переставай меня удерживать от этого, — его планета, ожившая и расцветшая, полная людей, пожелавших на ней остаться, полная людей, приходящих к нему в гости, движется в космосе, и кто знает, куда занесет ее этот курс. Он протягивает руку и опускает ее поверх чужой ладони:
— Я не знаю, как переживу то, что не смогу больше видеть всего этого, если окончательно повзрослею.
Аромат розы становится ближе, он распространяется по всей планете, но сейчас, когда они сидят вплотную, он ощущается особенно ярко:
— Тсунаеши, от того, что ты взрослеешь, ты не перестаешь видеть. Ты...
— ... можешь быть древним стариком, и все равно не терять этого качества. Да, я помню.
— Ну, раз ты помнишь, тогда мне больше нечему тебя учить.
Солнца поднимаются, окрашивая небо в голубые цвета. Тсунаеши сжимает ладонь, все еще остающуюся на его глазах:
— Если тебе нечему меня учить, ты же все равно останешься со мной.
— Я остаюсь рядом, потому что люблю тебя, — повторяет Роза. — Я найду еще сотни причин, чтобы остаться. Я обещаю.
И потому, что обещания нельзя нарушать, Тсунаеши верит в эти слова всем своим сердцем.