Work Text:
Когда ты приходишь в Вонголу, или, точнее, Вонгола врывается в твою жизнь, тебе рано или поздно придется привыкнуть к хаосу, который она несет. Тсунаеши, в итоге этот хаос возглавивший, знает это не понаслышке, профессионально игнорируя крики с утра, стук по стенам и прыжки на этаже сверху. Его нервная система крепче, чем стык литосферных плит, даже те шевелятся, а он умудряется сохранять размеренность и спокойствие, иногда словит летящий в себя предмет и отчитает за излишний вред окружающей среде (ваза и картина, которых больше нет, — тоже окружающая среда, да), но на этом все заканчивалось.
К его собственному счастью, он был сильнее, чем каждый человек здесь, и всем пришлось с этим смириться, так что никто не пытался возражать или драться, когда Дечимо Вонгола приходил, откашливался и говорил, что, если они прямо сейчас не перестанут, отправит записывать под диктовку курсивом каждое судебное заседание, которое было вызвано незапланируемыми разрушениями, например, от взрыва, кулака или огромного, блять, ежа, никто не взбрыкивался и не показывал характер, лишь послушно опускал голову, принимая отчитывание. Новички иногда допускали ошибку, но Тсунаеши профессионально умел не только принимать все со смирением святого, но и вмораживать в лёд на пару часов.
Возможно, это не совсем сочеталось со смирением святого.
В любом случае ему было все равно. Он не был итальянцем, а в синтоизме святых не было. Как хороша Япония, не вознося человека до чего-то божественного. Главное, чтоб до половой тряпки случайно не опустили.
В доме Вонголы было много незнакомцев, которые, по мере времени, становились поваром Мишелем, горничными Адой и Жизель, главным менеджером Робертой, и так до бесконечности, и Тсунаеши удивлялся, как у него вообще в голове укладывались эти имена. Видимо, не зря он зачитывался мангой и ранобе в детстве, еще как-то объяснить то, как легко запоминался поток личной информации, лиц и инициалов, он не мог. Помимо тех, у кого были имена, были и те, кого Тсунаеши иногда видел издалека, но пока по какой-то причине не мог приблизиться и познакомиться получше, например, внешние работники или консультанты, потому что Гокудера, храните боги его душу, решил снять со своего босса эту часть ответственности и разбирался с ними сам, как и полагает Консильери.
Но был один незнакомец, который обитал непосредственно в главном доме, и Тсунаеши все равно не мог к нему приблизиться.
Тот человек, который спас ему жизнь. Друг Реборна. Помимо того, что он спас ему жизнь (дважды), он не выглядел проблемным, а ещё он выглядел горячим и радовал глаз, так что Тсунаеши просто позволил безо всяких вопросов ему жить здесь. Как домашнему питомцу. У всех были свои слабости. Возможно, тело Тсунаеши напоминает ему, что, со всеми делами Вонголы, он пропустил немного некоторые стадии пубертата и сейчас их приходится догонять, случайно врезаясь в угол, заглядевшись на красивого мужчину.
Однажды это случается при Дино, при этом он не просто врезается в угол заглядевшись, а ещё и немного скользит на ковре и чуть не роняет одну из тех самых ваз, которые ронять нельзя, и Дечимо Кавалонне и друг Реборна смотрят на него так, словно он как минимум безнадежен. Возможно, он, конечно, надумывает, потому что сейчас ощущает себя таким. Потом Дино поворачивает голову туда, на друга Реборна, а потом обратно, на Тсунаеши, в его глазах возникает странный ужас, и Тсунаеши торопится скрыться с места происшествия.
Его телефон вибрирует, как только он заворачивает за угол, и он игнорирует его ровно три минуты, а потом не может удержаться, и всё-таки смотрит, что же там. Конечно, там Дино. Кричащий на него буквами.
"СЕРЬЕЗНО"
Он не знает, что отвечать на такое сообщение, чтобы не звучать слишком язвительно, поэтому отправляет универсальные три точки:
"..."
"Я ВИДЕЛ, КАК ТЫ СМОТРИШЬ"
Что. Тсунаеши агрессивно тыкает пальцами по экрану:
"ЭТО НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЯ"
А потом добавляет:
"Я даже имени не знаю, это так. Случайность"
"в каком смысле ты не знаешь имени"
Почему-то в этом сообщении слишком много осуждения.
"ладно, не отвлекай меня, я видел этот взгляд"
"Ничего ты не видел"
Тсунаеши откладывает телефон в сторону и занимается своими делами. Его хватает на пару минут, потому что все это время какие-то уведомления подсвечивают его экран, и ему интересно. А ещё он хороший названный брат. Он не будет игнорировать Дино.
"НЕТ"
Вот первое сообщение Дино.
"ты даже ко мне не пришел с этим"
"ты что мне совсем не доверяешь"
О боги, с ласковым раздражением думает Тсунаеши.
"я твой брат, ты всегда мог ПРИЙТИ КО МНЕ С ЭТИМ"
"ВЫГОВОРИТЬСЯ"
"а я знал что тебе нравятся высокие смуглые брюнеты, я знал это с занзаса, черт, я так умен"
Что.
"В каком смысле с Занзаса", не дочитывая остальную часть сообщений, отвечает на это Тсуна. Какого черта.
"разве это не было очевидно???"
Нет, это не было очевидно! Первые встречи с Занзасом основывались на том, что они пытались друг друга если не убить, то точно врезать посильнее. Нынешние встречи были более дружескими, когда они пообсуждать, как их достали собственные подчиненные, даже если это лучшие подчиненные, которых можно было сыскать. Но "с Занзаса"? Как в их драках в Небесном Пламени можно было увидеть то, что у Тсунаеши был какой-то краткосрочный ту-дум?
Проблема в том, что он действительно был.
Но как это можно было увидеть?
"У меня были краткосрочные краши на каждого итальянца, врывающегося в мою жизнь, и ты хочешь сказать, что они были видны?"
"в каком смысле в каждого итальянца"
Как хорошо, что не только он теперь в замешательстве.
"гокудера?", предполагает Дино, и Тсунаеши роняет голову в ладони. О, нет, что он наделал. "ладно, хорошо, гокудеру могу понять".
"Я хочу закончить этот разговор"
"о бог"
"бьянки???"
"Я???"
"Я заканчиваю этот разговор прямо сейчас"
"АХАХА БОЖЕ ПРОСТИ СТОЙ НЕТ ТСУНА НЕТ"
Он игнорирует следующие сообщения от Дино в течение недели, пока тот расстроенно не придет к нему лично и не извинится, уже сидя в кресле на против, и Тсунаеши говорит, что просто забыл вынуть его из мута, заслужив страдальческий вой от Дечимо Кавалонне.
В целом, все идёт достаточно невинно. Кроме того, что, кажется, все в этом доме знают больше, чем Тсуна, но почему-то никто ему ничего не говорит. Его интуиция сообщает ему, что сегодня раскроется тайна, но, к сожалению, это день, когда он приходит с неудачного собрания покрытый кровью, и, помимо крови других людей, там есть его кровь, и падает прямо на пороге. Последнее, что он видит, это ужас в глазах друга Реборна и то, как он рывком поднимается, чтобы подбежать к нему. Потом была блаженная темнота и пробуждение уже в своей прекрасной теплой и мягкой кровати, пока Ламбо пытался своими слезами сделать ее еще и мокрой. Ничего не болело и не осталось ни единого шрама, так что Тсунаеши счёл это за успех, даже если все остальные считали иначе. И раз все считали иначе, он вздохнул, взял телефон, пока прижимал рыдающего Бовино к своему плечу, не желая осуждать его за такое эмоциональное проявление волнения и решая просто дать ему выплакаться, и написал своему наставнику, который решил просто исчезнуть из его жизни. Просто чтобы держать в курсе событий.
"Меня чуть не подстрелили насмерть на прошлом собрании", — вот что пишет Тсунаеши.
"Я знаю", — в ту же секунду отвечает Реборн. Тсуна изгибает бровь, так, что у него чуть не сводит лоб: откуда? Но он не спрашивает это. Реборн все равно никогда не рассказывал о своих источниках. А тут был целый дом сплетников.
"Но по итогу Вонгола получила то, что хотела, от этих переговоров", — пишет ещё Тсуна, и сообщение снова прочитано в ту же секунду.
"Я знаю", — снова говорит Реборн. Это почти бесит. "Ты молодец".
О. Тсунаеши чувствует, как что-то теплое растекается в его груди, заставляя улыбаться непривычно нежно и мыслить непривычно туманно. Это было приятно. Получать похвалу. Конечно, под конец его обучения Реборн был более щедр на нее, чем в начале, но Емитсу и Нана были не самыми поддерживающими родителями, и, видимо, это каким-то образом отразилось на нем. Так, что он таял от любого доброго слова. Боги, главное, чтобы это не стало проблемой в будущем.
Хотя в будущем явно будут проблемы посерьёзнее, чем то, что он похвалой мотивируется лучше, чем всеми земными благами.
Ну, и красивым видом.
После того, как друг Реборна пришел ему на помощь, а, несмотря на обморок, Тсуна помнил, что было до этого, какая-то часть его мозга подсказала ему, что теперь ему можно смотреть на него немного дольше, чем в неловкие моменты повернуть за угол. Возможно, он начал смотреть слишком долго, потому что друг Реборна сначала смотрел в ответ скептично, а потом испуганно, если он правильно понимал этот взгляд, и, если быть честным, Тсунаеши не сделал ничего плохого, чтобы на него так смотрели! Он просто был ценителем. Типа, у него не было никаких планов на этого человека. Да, он был высоким, красивым, и ему нравился его голос в те моменты, когда он проходил мимо и мог подслушать, но это ничего не значило, и когда Занзас услышал об этом (вскользь, это не было темой беседы), он тоже посмотрел на него так, словно Тсуна был безнадежен. На самом деле обидно.
— Я могу сказать несколько критических замечаний, — сказал Занзас, и Тсуна показал ему язык. Очень профессионально. — Ладно. Тогда просто поговори с ним?
Это бы не решило его проблем, но Занзас был его другом, а друзья обычно не желают плохого своим другим друзьям, поэтому Тсунаеши прислушался к совету. Месяц спустя, когда даже для него самого это смотрение из-за угла превратилось в какой-то жутковатый сюр. Друг Реборна (нужно было уже придумать ему какое-то прозвище, потому что скоро он сам потеряет смысл этого словосочетания) все ещё смотрел на него странно испуганно, когда он приближался с одного конца гостиной к нему и садился на противоположный край дивана.
Ситуация становится хуже, потому что, оказывается, в гостиной они не одни, а возле камина сидит в кресле-качалке не кто иной как Верде. Что он тут забыл?
Почему он смотрит так испуганно?
Почему его боятся люди?
Они какое-то время сидят в этой тишине, прерываемой только треском дров в огне, а потом Верде поднимается со своего места со вздохом:
— Я не могу на это смотреть, — и по-хозяйски уходит в сторону столовой. Тсунаеши провожает его взглядом, думая боги, а тут-то в чем он не прав? Он переводит взгляд на друга Реборна — и тот тоже очень возмущенно смотрит ученому вслед так что Тсуна сразу успокаивается. Он не один в этом. И в неловком продолжающемся молчании он тоже не один, потому что они не говорят друг другу ни слова, лишь обмениваются взглядами, один недоуменнее другого. В конце концов, Тсунаеши сдается:
— Извиняюсь, — и, не поворачиваясь спиной, уходит в обратном направлении. Он видит, как Верде давится от смеха чаем, или кофе, или что он там налил себе в кружку, и когда он выходит, слышит:
— Я был уверен, что у Дечимо ужасный вкус, а у тебя отменный, но сейчас я почти уверен, что он ужасен у вас двоих. Что это вообще за напряженное молчание было?
Чтобы не испытывать стыда за свое собственное поведение, Тсунаеши скрывается из поля слышимости как можно быстрее и больше попыток приблизиться не предпринимает. И немного расстраивается. Когда человек расстроен, он не очень следит за собой, и когда неделя переработки кончается тем, что он лежит на кровати без сил и с желанием плакать, он понимает, что как-то ему нехорошо. Надо было выговориться, когда Ямамото предлагал, а не держать эту тонну смущения, стыда и неловкости в себе.
"Где ты?" — приходит внезапное сообщение от Реборна, но Тсунаеши не собирается сейчас разбираться в чужих логических цепочках.
"Лежу у себя в комнате"
На это не следует никакого ответа, так что Тсуна думает, что Реборн получил, что хотел и ушел. А потом думает: о, это же шанс.
"Как перестать испытывать стыд?"
Ответ идёт неожиданно долго.
"Принять наконец себя"
О, звучит тяжело. Тсунаеши вздыхает, роняя телефон себе на грудь и ойкая, когда тот болезненно ударяет по месту, где кость слишком близко к коже.
"Это нормально — иногда его испытывать", — приходит следующее сообщение, и Тсунаеши чувствует, что его на самом деле могут убить эти проявления заботы. "Но не убиваться же по этому неделями, бестолочь"
О, он уже все знает, думает Тсунаеши.
"Конечно, я все знаю", приходит тут же от Реборна, словно бы на расстоянии прочитавшего его мысли. Он уже знает, что это неправда, но воспоминания о том, как более юный он бегал прочь от Реборна, думая, что тот может влезть ему в голову, на самом деле веселят. До того момента, как он поймет, что на самом деле очень, очень устал за это время.
"У меня нет сил", признается Тсунаеши. "Совсем не осталось словно"
Он не знает, что изменится от этого признания, и глаза увлажняются от того, как сильно ему хочется себя пожалеть и как сильно ему хочется никогда больше не жалеть себя снова. Какое глупое состояние.
"Чем я могу помочь?"
Оказать поддержку было бы проще, скептично изгибает уголки губ Тсуна, понимая, что не может сформулировать то, что ему нужно.
"Тишины хочется"
Он не знает, какой ответ на это сообщение, потому что одеяло оказывается все более и более манящим, он прижимается к нему щекой, устраиваясь удобнее, и это так мягко, так хорошо и тепло, особенно если ещё натянуть собственный пиджак на поясницу, чтобы не мерзла вечно замерзающая спина, и сон утягивает его к себе. Пропущенный ужин стоит того, чтобы пойти спать исключительно по собственному желанию, потому что он не помнит, когда прежде его тело ощущало такой комфорт, несмотря на неразобранную кровать, отсутствие душа и одежду, в которой он проходил весь этот день.
Просыпается он почему-то под одеялом и на подушках. Это заставляет его думать на мгновение, что всего времени после того, как его немного потрепали, не было, и это все придумал его мозг, пока находился в коме. Одно мгновение, а затем он оглядывается по сторонам и видит друга Реборна сидящего на краю кровати с книжкой, и прячется под одеяло.
— Чего пугаешься, бестолочь? — звучит тот самый приятный голос, который Тсуна подслушивал все это время. И обращение, которое он слышал только от одного человека. — Сегодня твои Хранители не будут шуметь. Возьми себе выходной и успокойся.
Как будто этого было мало, из-за плеча красивого мужчины появляется плоская морда ящерицы с самым презрительным выражением на свете.
Тсунаеши открывает рот, немо, как рыба, и садится, так и не закрыв его. Реборн — а это же Реборн? — смотрит на него, как на идиота, но это его дефолтное выражение лица:
— Что? — и внезапно коротко усмехается. — А, у тебя позднее осознание.
— Все знали, а я нет, — в ужасе шепчет Тсунаеши.
— Да, — безжалостно кивает Реборн. — Но это было очень забавно.
"Это не было забавным!" — он отворачивается, прячась под одеялом. "Боги, какой позор!"
Ладно, в его жизни бывало и хуже, учитывая, что он бегал в трусах по всему городку населением в пять тысяч человек, и все знали, кто именно и в каких трусах бегал, но сейчас! Сейчас это тоже ужасно. Невыносимо. Образ друга Реборна, который был... красивым, и образ Реборна, который по доброте душевной мог подставить ему подножку перед лужей, надо было собрать в единое целое, и он не хотел это делать!
— И когда мне собирались рассказать? — бормочет Тсуна, но его все равно слышат.
— Перед тем, как ты свалился на пол весь в крови, я хотел тебе рассказать. Потом передумал.
Почему?!
Он сгорит со стыда под этим одеялом, и это будет всеобщая вина! Почему это держалось в секрете от него? Или все думали, что он знает... Да нет же. Кто бы поверил, что он может перед Реборном молчать и заикаться, если он даже в свои тринадцать не стеснялся ему показывать тайком фак и получать за это подзатыльники. Он к нему никогда даже уважительные суффиксы не использовал.
— Кстати, — говорит Реборн, и Тсунаеши с "М?" поворачивается к нему. — Если мы уж начали задавать вопросы.
Ну какой красивый, думает Тсуна, и тут же панически гонит от себя эти мысли, случайно залипнув на чужой анфас.
— Что такое? — тихо спрашивает он.
— Если ты не знал, кто я... и никто ничего обо мне тебе не сообщал, почему у меня было право жить в доме Вонголы до этого момента? — задумчиво склоняет голову к плечу Реборн, прищурив черные глазища. — Разве ты не должен был выгнать чужака?
Тсунаеши не собирается отвечать на этот вопрос даже под страхом пыток.
Реборн убьет его за сравнение с красивым домашним питомцем.