Work Text:
На самом деле временная петля — это не такое страшное место, как может показаться. Как только Тсунаеши осознает, что он в ней, а это происходит не сразу, потому что каждый день в Вонголе отдаленно походит на День Сурка со всем шумом, криком и разборками внутри особняка, он даже немного облегченно выдыхает.
Во-первых, если это временная петля и завтра не наступит, завтра не надо предоставлять ежегодный отчет. Он может провести ночь не в кабинете, а в кровати, наслаждаясь десятичасовым сном, потому что какая разница, что кто-то скажет, что он не успевает? Завтра не наступит. Он не может не успеть в то, что не существует. Поэтому как только на часах показывается девять вечера, он, под изумленными взглядами, поднимается с места и говорит, что очень устал и хотел бы лечь пораньше. Это вызывает только реакцию тишины, громкой и тяжёлой посреди гостиной, до этого заполненной праздничным шумом, и эта тишина остается с ним, когда он заходит в свою комнату и падает на чистые простыни. На самом деле для счастья ему нужно было только это: мир, покой и очередное нарушение пространственно-временного континуума.
Во-вторых, у него появился шанс отвлечься от чертовой бумажной работы. Как только он достаточно выспался за несколько дней в этом колесе времени, Тсунаеши радостно свесил ноги с кровати и сообщил Гокудере, что все вот эти стопки листов остаются на посленовогодний период. Его чрезмерно ответственный друг и соратник сперва изумленно поморгал, потом так же изумленно покивал и спустился со своим боссом вниз подъедать ещё неподготовленный праздничный стол. У Тсунаеши получилось урвать и роллы, которые в первый день до того, как затянулась петля времени, были съедены Ямамото и Хибари, и виноград, утащенный Ламбо, и он даже позволил себе смелость открыть виски Занзаса и сделать глоток. Шалость, которую ему простит несуществующий завтрашний день.
(На самом деле он сомневался приличное количество времени, потому что, несмотря на все эти несомненно пугающие временные петли, существовал закон подлости, который работал всегда. Тсуна бы не удивился, если бы как только он отпил из виски Занзаса, сразу все космические вибрации пришли в норму, и ему действительно пришлось бы убегать от разгневанного и оскорбленного покушением на частную собственность капитана Варии.
Но этого не произошло! И Тсунаеши снова счастливо проснулся тридцать первого декабря, чувствуя себя наконец-то достойно поевшим и отдохнувшим).
Одно из своих повторных пробуждений он потратил на игры со своими... Племянниками? Если все Хранители друг другу как братья и сестры, то, наверное, это племянники. Хотя, нет, не одно. Он потратил одно на то, чтобы быть похороненным ими в снегу без риска для здоровья, а второе — на месть. Рехей хохотал, что Реборн бы им гордился, и Тсунаеши закатывал глаза. Им вообще-то и так гордятся, он услышал это после того как квест по развитию личности разблокировал его бывшему наставнику умение говорить нормальными словами и с нормальной интонацией.
Помимо того, чтоб обстрелять снежками невинных и виноватых детей, в одном из своих пробуждений Тсунаеши решил поддаться импульсу и кинул снежок в посла другой Семьи. Было приятно просыпаться, зная, что угроза развязывания войны прошла мимо. В свою защиту: он действительно, действительно был чертовски противным человеком, и если бы действия не имели такие разрушительные последствия, он бы кинул в него этот снежок еще раз.
Поэтому, чтобы окончательно отвести душу, в следующем пробуждении он кинул в дипломата книгу. На самом деле стало гораздо спокойнее и приятнее жить. Тсуна, конечно, в целом не волновался, а пользовался временной петлей как внезапным, но очень приятным оплачиваемым отпуском, но после того, как он увидел истерику человека, который этими самыми истериками изводил их последний месяц, он понял, что недостаточно сильно ценит жизнь и возможность отдохнуть. Не использует ее по-максимуму.
Поэтому, абсолютно забив на то, что пространственно-временной континуум поврежден, Тсунаеши Савада начал тратить свое время на то, на что ему обычно времени не хватало. Сначала он поигрался в настолки, которые обычно игрались вечерами между теми, у кого оставались на них силы, а у него обычно их не оставалось, затем он опробовал упущенные видеоигры, пропущенные стримы, видео, летсплеи, перешел на книги и фанфикшн, и, в целом, он даже не торопился с тем, чтобы хотя бы узнать причину, почему он тут застрял.
Ну, может, Десятилетняя базука. Вероятнее всего, это Десятилетняя базука. Он разберется с этим позже. Придет к Верде, скажет, так и так, не замечал ли ты ничего странного в последнее время? Нет? А оно на самом деле происходит.
Еще и день зациклился такой хороший, редкий для Италии, со снегом и солнцем. Наверняка первого числа все растает, и вернётся грязь, но временная петля выбрала совершенно чудесное время, и каждый раз, когда Тсунаеши просыпался, он любовался пейзажем. Этого ему тоже не хватало в вечной суматохе дней.
— Дечимо, все хорошо? — спрашивает его Гокудера, когда видит, как Тсунаеши спокойно отодвигает документы, даже не собираясь за них садиться.
— Да, а что-то не так? — он весело приподнимает брови.
— Их надо доделать до завтра... — тихо возражает Хаято, и бледнеет сильнее, когда Тсунаеши усмехается:
— Все будет хорошо. Развлеки меня. Я давно не играл в карты, — он тасует уже запылившуюся колоду, чувствуя, как пальцы вспоминают, как надо ее держать.
Все будет хорошо, потому что завтра не торопится наступать. Оно исчезло в этом измерении, и каждый день делает Тсунаеши все более и более расслабленным... Пока не начинает делать его все более и более тревожным. В такие моменты он проклинает Реборна, который выбил из него безделье настолько сильно, что долгий период отдыха заставляет его чувствовать себя виноватым, потому что спустя... Дней пятнадцать? Или, может быть, двадцать, эта вина поглощает его все сильнее, но он не сильнее его прокастинации наступающего Нового Года, поэтому, вместо того, чтобы обратиться за помощью к ученым или шаманам, он принимается за отложенные дела с мыслью, что если он сейчас быстро их проработает и придет к идеальному решению, потом, когда время наладится, не придется тратить на них лишние часы жизни.
Сейчас-то у него лишних часов было навалом.
Но от того, что он делал больше дел, которые потом можно было благодаря этому сделать быстрее, его тревога нарастала, пока не стала слишком заметной. Настолько заметной, что ему сделал замечание Скуало Суперби, а Тсунаеши искренне считал, что замечание по поводу переработок и стресса надо делать ему! Хотя, как сказать: сделал замечание. Он подошел, когда Десятый Вонгола совершенно отчаянно уронил голову в стол, потому что это был пятый день неудачной проверки гипотез по поводу того, как ответить кучке мародеров, поселившихся чуть южнее Катании, чтобы те не выдали всему гражданскому населению правду о мафиозных связях и контактах, и похлопал по плечу с сочувственным:
— Не вешай нос, малец, аркобалено успеет вернуться к полуночи.
И, как бы банально это ни звучало, это обьяснило то, как его все сильне захватывали тоска и печаль. Все эти дни, которые сначала ощущались как освобождение, действительно были петлей, где действия людей изначально двигались по одному маршруту. И поскольку Тсунаеши был заперт в одной и той же временной петле, а не перекидывался из одной в другую, его временная шкала всегда стремилась восстановиться и прийти к тому, что запланировано изначально. Это если верить тому, что он запомнил из рассказов Верде. Если не верить: он просто застрял и утомился от одинаковости. Оказывается, даже ясная погода и предновогодняя суета могут быть неприятны, если будут повторяться раз за разом.
Ну, и то, что ни в одном из этих вариантов его парень не пришел до наступления Нового Года, хотя обещал, тоже не радовало. Учитывая степень невезучести Реборна, которую тот яростно отрицал, то, что он опаздывал, вполне могло быть причиной того, что временную петлю замкнуло. Нарушил общание и сломал пространство и время, подходящая степень хаоса для бывшего Аркобалено Солнца.
День завершился неудачей в очередной гипотезе, Тсунаеши проснулся снова, в той же кровати, с той же датой в календаре и подумал, ладно сейчас стоит пытаться выбираться. Он пошел в подвал Шоичи, только его, потому что Спаннер сейчас отсутствовал в своем уже настоящем отпуске, но внезапно начались проблемы. Такие как внезапная нелепая смерть.
Падение с лестницы (классическое для его неуклюжести, но в этот раз фатальное). Неудачное попадание под пулю. Не менее неудачное попадание под обломок стены. Подскальзывание на ручке. Попадание в камин (его самое нелюбимое). Очень идиотское выпадание с окна второго этажа и еще более идиотское выпадание с окна первого этажа. Когда Тсунаеши просыпается после него, он убеждается, что временная петля не хочет его отпускать, потому что все это чертовски намеренно и неслучайно. Тогда он просто зовет Шоичи к себе — и внезапно ловит лихорадку такой силы, что прибывший Ирие в панике зовёт врача умирающему Десятому Вонголе. Спустя несколько десятков попыток, от очень продуманных до совершенно рандомных, Тсунаеши приходит к выводу, что у него выбраться не получится самому, а попросить помощи ему мешает само мироздание, и он знает, что вот за это Реборн бы им не гордился, но он просто решает ждать знака свыше. Или момента, когда мироздание можно будет подловить и выскользнуть прочь из этого цикла, как хомяки вываливаются из своих бегущих колес.
Как только он перестает сопротивляться, череда нелепых смертей заканчивается, а он ест утку, оставленную на вечер, вместе с Занзасом в его кабинете. За шалости типа воровства с кухни мироздание его не наказывает.
И вот один и тот же день проходит снова.
И снова.
И снова.
В какой-то из дней Тсунаеши даже не пытается выйти из своей комнаты. Один и тот же день, повторяясь вновь и вновь, приковывает его к постели как самая настоящая болезнь. И если раньше он ощущал эту степень истощения от рабочей одинаковой рутины, то сейчас он ощущает ее от бесконечного выходного, где, даже если что-то меняется, не меняется ничего. Прогресс застревает в рамках одного дня. Игра багается, ломается в одном и том же месте и запускается заново. Проблема в том, что компьютер не дает тебе из нее выйти, и приходится продолжать без конца в надежде, что проблема устранится сама собой. Обратиться в сервис нет возможности. Приятного вам бесконечного прохождения.
День за днём. День за днем. Открыть глаза — и понять, что ты все еще стоишь на месте. Закрыть глаза. Открыть снова. Он пробовал засыпать днём, но ничего не менялось: даже если спать весь этот повторяющийся предновогодний день и ещё чуть-чуть после, сам новый год не наступал.
Один из дней отличается от других, потому что он не просыпается сам, а его трепят за плечо. Это так неожиданно и непривычно, что Тсуна, как только осознает, что происходит, подскакивает на кровати и чуть не врезается в чей-то лоб. При быстром осмотре сонными глазами и не впритык узнается Реборн — и облегченный выдох срывается с губ, потому что он чувствует, что просто с появлением этого человека поблизости, все проблемы решаются.
— Доброго утра, Савада, — усмехается мужчина, сидя на краю его кровати. — Сколько ты тут уже?
— Месяца два? — он потягивается и падает обратно на подушки. — Что произошло?
— Базука десятилетия, — коротко объясняет Реборн, и Тсунаеши закатывает глаза. Конечно. Это было так очевидно. — Тебя не было два дня. В нашем мире уже третье января. Пора выбираться.
— Эта временная петля пыталась меня прикончить, поэтому я пытался вернуться пораньше, но безрезультатно, — оправдывается Тсунаеши и получает за это легкий подзатыльник:
— Наслаждался бы отпуском, — укоряет его мужчина, и Тсуна вздыхает:
— Я делал это первые четырнадцать дней, — а затем укладывается на чужое бедро. — И ни в одном из этих дней ты не пришел вовремя на Новый Год. Мне кажется, на самом деле петля завязалась не на мне, а на тебе.
Реборн смеется и опускает теплую руку на его лоб, а затем проводит привычным движением пальцами сквозь пушистые волосы. Тсуна не получал этого два месяца. Может больше. Поэтому он бесстыже млеет под прикосновением, чувствуя, как невидимый тугой обруч спадает с его головы.
— Возможно, — почти не спорит Реборн. — Это мы будем уточнять у Джаннини, когда вернемся. Поэтому поднимайся, у нас один день, иначе мы застрянем тут уже вдвоем.
Тсунаеши издает горловой звук, поворачивается и обнимает Реборна за талию, упираясь носом в живот:
— Я не против заиметь совместный отпуск с тобой, — и шипит, когда за волосы его оттягивают. — За что?
— За то, что я всем своим сердцем ненавижу однообразные дни, а ты пытаешься меня в них втянуть, — отвечает мужчина, поднимаясь с кровати, и Тсуна тянет за ним руку, как тонущий за спасательным кругом. — Вставай. Тебя ждут.
Тсунаеши преследует его, перемещающегося по комнате, взглядом, одним только присутствием создающим ощущение небрежности и дисгармоничности в этом колесе для хомяка, у которого горит Пламя во лбу, и нежно усмехается:
— Уже третье января, так?
— Так, — кивает Реборн, разглядывая документы, которые уже не должны быть актуальны к этому числу, на его столе. — Что-то неверно? Ощущаешь по-другому?
— Ощущаю, что у меня уже три дня как должен быть новогодний подарок, — говорит Тсунаеши и видит, как Реборн закатывает глаза, поворачиваясь обратно к нему. А затем к нему подходят и целуют, наклонившись вниз. Наконец-то походит на достойное воссоединение. — Это не подарок, но я приму это.
— Подарки там, где время не остановилось, Савада, а будущее существует, — больно кусает его Реборн. — И Новый год тоже там. И я пойду туда. Сейчас. С тобой или без.
И, зная то, что Реборн может исполнять свои угрозы и будет исполнять свои угрозы, Тсунаеши поднимается с кровати с кряхтением, облизывая пораненную губу, и начинает одеваться. А потом обиженно смотрит на Реборна в косяке двери:
— А где мое "Счастливого Нового года"? — спрашивает он капризно, и мужчина тихо смеется.
— Счастливого Нового года, Савада. И постарайся больше не застревать в прошлом.
— Не то чтобы в этот раз это была моя вина, — беззлобно огрызается Тсунаеши и с более приподнятым настроением продолжает рыться в своих вещах в шкафу.
Одна капля хаоса — и временная петля разрывается, чтобы начать отсчёт снова, даже если случайно опоздала на почти три почти целых почти дня.
(А ещё ежегодный отчет ему точно не надо предоставлять. Какая радость).