Archive of Our Own ^beta

Поцелуй меня в сердце

Как никто никогда, сможешь?

Как зверь, нежно шалея

Насквозь...

Ночные снайперы - Доктор

Сигарета тлела в подрагивающих пальцах. Мастер с чувством затянулся, прикрыл глаза. Откуда-то сбоку раздался смешок. Мастер, никого не ждавший, вздрогнул тут же, чуть не подавившись горьким и терпким дымом. Заозирался неловко, фыркнул.

- Не смей! - Предупредил, указав на смеющуюся дотлевающим огрызком сигареты. Женщина в медицинском халате на простое, но от того не менее элегантное черное платье, сложив руки на груди, отчаянно пыталась проглотить рвущийся наружу смех, но глаза ее выдавали, конечно, с потрохами, да и старалась она, сказать по правде, не то, чтобы от всего сердца. И от того пространство вокруг в момент наполнилось ее звонким и заразительным хохотом. Сам же Мастер произошедшее смешным не считал, но губы его невольно дернулись в ответной улыбке. - Марго! - Он правда пытался звучать осуждающе. - Это - не смешно! - Женщина закусила губу, в явной попытке успокоится, но смеяться все же не перестала. - Марго... - Он сам уже, будем честны, еле-еле держался. Закатил глаза, покачал головой, тихо фыркнув на сторону. Потер пальцами переносицу, провел ладонью по усталому лицу, вздохнул. Кого он обманывал? Случившееся, пожалуй, было самым веселым, если не за месяц, то, как минимум за последнюю неделю.

И случай-то был самым обычным.

Порванный мениск, обнаруженный после неудачного падения, рядовая операция на колене, каких тысячи. Мужчина, сорок три года, средний рост, средний вес, любитель горных лыж, только-только вернувшийся из отпуска. Иностранец, со странным и непривычным именем Теодор, и какой-то сюрреалистично булгаковской фамилией, что уже само собой привлекло к нему внимание, если не всей больницы, то Мастера, как ценителя и любителя литературы, как минимум.

Воланд.

Так вот, Теодор Воланд был более чем рядовым пациентом, неприхотливым, терпеливым, вежливым. Он бегло, хоть и с акцентом говорил по-русски, на всякий случай имея при себе хорошенькую юную переводчицу с модно выбеленными короткими волосами и хищным взглядом. Он не устраивал скандалов, терпеливо ждал своего приема, и разве что морщился то и дело от вполне обоснованной боли.

Он был обычным, стандартным, заурядным: у него не было аллергий или противопоказаний, укол ему требовался тоже совершенно стандартный и даже скучный. Вены на бледных, жилистых руках были хорошими, прощупывались замечательно. Во время проникновения иглы он даже не шелохнулся, только смотрел как-то странно, почти не моргая, и Мастер отчего-то отметил россыпь родинок на его щеке, хаотично стекающую на бледную изящную шею в вороте больничной рубашки. Он засыпал спокойно, сердечный ритм его был хорошим, остальные показатели тоже. Все шло обычно, скучно и, как говорится, точно по маслу.

Именно поэтому никто не ожидал, что что-то могло пойти по нестандартному сценарию.

Именно поэтому Мастер ослабил бдительность - расслабился.

Операция прошла без осложнений, и пациент по графику начал приходить в себя. Мастер при этом присутствовал, естественно, чтобы проконтролировать состояние, и вот тогда-то и случилось...

Глаза у Теодора Воланда были огромными, черными от затопивших их зрачков и... абсолютно необъяснимо влюбленными.

Смотрел он на него, и, что поразительно, только на него, в упор, не отводя взгляда, и, кажется, даже не моргая. Мастер смутился, но виду не подал, спросил разве что стандартное, протокольное:

- Как вы себя чувствуете? - Теодор Воланд не ответил, захлопал только глазами и разулыбался как-то совсем уж пьяно.

- Вы самый красивый мужчина, которого я видел в жизни. - Заявил он, немного заторможенно, спотыкаясь на особо сложных после наркоза русских словах. Мастер моргнул, Воланд же потянул к нему слабую руку. - Можно вас потрогать? Не уходите...

- Я не ухожу. - Выдал он в ответ потеряно и как-то на автомате, совершенно сбитый с толку такими вот внезапными заявлениями. Фыркнула со стороны Марго, на губах девочки с выбеленными волосами (запущенной в реанимационку по договоренности, ну мало ли что придется срочное перевести) играла лукавая улыбка, глаза горели озорством. На уровне груди она держала телефон с явно включенной камерой, закрыл рот рукой хмыкнувший хирург, явно безуспешно стараясь не рассмеяться.

- Я вас очень сильно люблю. - Продолжил Теодор абсолютно счастливо и открыто ему улыбаясь. Мастер подавился, растерянный. Уши обожгло.

- Но мы же только...

- Мы женаты! - Заявили с койки так уверенно, что Марго, не выдержав, все-таки расхохоталась в голос, как и все находящиеся в реанимации. Воланд же не обратил на весь этот бедлам ни малейшего внимания, полностью сконцентрированный на нем. - Мы поженились, в церкви, помните? - Мастер закусил губу, хмыкнув скептически.

- Мы не могли, - Мотнул головой. - Я не люблю церкви.

- Что?!  - Глаза его стали еще больше, губы задрожали, и Мастер сдался над несчастным, которому потом предстояло весь этот концерт в своем же собственном и исполнении смотреть, и подыграл усталым.

- Я пошутил. - Раскрывшийся было рот пациента захлопнулся. Он нахмурился, словно задумавшись, и вдруг заметил растерянным:

- Вообще-то я тоже, - Хлопнул ресницами, вскинул голову. - Но мы должны пожениться! - Посмотрел жалобно. - Мы должны с вами пожениться, обязательно! Мы будем самой милой парой, я Вас так люблю, вы ведь очаровательны.

- Боже, - Выдохнул Мастер устало, - Весело, вам будет потом.

- Что?

- Ничего, ничего, лучше скажите все же, как вы себя чувствуете. - Попытался вернуть его поток мыслей в нужное русло, но вопрос разбился об абсолютно искреннее:

- Я вас люблю, и я бы вас расцеловал. - И потянулся было вперед, готовый, по всей видимости, исполнить задуманное, но Мастер был быстрее с поспешным:

- Господи-боже, только не вставайте! - Он мягко нажал мужчине на плечо, чтобы тот опустился обратно на койку. - Тише.

- Я вас люблю... - Отозвался упрямо, а после. - А где я, я в больнице? - Он будто только сейчас заметил свое окружение.

- Я вас прошу, ради меня, лягте, пожалуйста, - Взмолился Мастер, - Да, вы в больнице и только что перенесли операцию на колене. - Устало пробормотал он, все еще с волнением глядя в его сторону.

- Вы Мастер, - Просиял он. - И мы с вами поженимся! - Он взглянул на врачей за его спиной, и потянул довольное и исковерканное. - Мы с Мастером поже-е-енимся! - Потом снова посмотрел на него. - Я хочу свадьбу в черно-красном, готическую! - Заявил непреложно. Смеялись вокруг уже вообще все, несильно скрывая, а Бедному Мастеру ничего не оставалось, только как обессиленно согласиться мягким.

- Я понял вас. - С усталой улыбкой.

- Полностью готическая свадьба.

- Полностью готическая, - Вздохнул он, - Договорились. - И Воланд улыбнулся, довольный, широко и открыто, откинувшись наконец расслабленно на подушки.

Удовлетворенный и счастливый.

Разговор под анестезией едва ли имело смысл принимать на свой счет, да и было, правда, забавно, хоть съемку без согласия Мастер и не особо одобрял. Но, кто знает, какие нынче отношения связывают иностранцев и их переводчиков. Воланд, к слову, после своих ярких признаний и заявлений уснул почти тут же, все с той же счастливой улыбкой на тонких губах, а Мастеру под насмешливыми взглядами коллег страшно захотелось ретироваться отсюда прочь, как можно скорее и перекурить.

Эту ситуацию.

Этот бредовый разговор.

Эти влюбленные глаза.

И вот он и курил. Скуривал, между прочим, уже вторую пачку к ряду. И сам не знал от чего и почему, но руки потряхивало.

- От тебя опять нести будет, как от пепельницы. - Заметила Марго вскользь, стукнувшись с ним плечом, после чего, лицо ее стало серьезнее, руки спрятались в карманы халата. Дернула уголком губ, нахмурившись, посмотрела она на него похлеще рентгена. - Что с тобой? - Спросила остро и строго. - Ты будто в первый раз, ей-богу...

- Такое в первый. - Хохотнул он нервно.

- Пф, - Она фыркнула. Махнула на него рукой. - Я тебя умоляю, Наташа из Мариинки/Мариинская больница/ и не такое рассказывала, че занервничал-то?  - Оскалилась хитро. Закусила губу и аж подобралась вся, точно хищник перед прыжком.

- Неужели понравился? - Внутренности обожгло, но Мастер и бровью не повел, разве что закатил глаза с усталым:

- Да иди ты! - Ответ был, по всей видимости, в корне <i>не</i> верным (по крайней мере во вселенной Марго). Дотлевший бычок обжег пальцы, и Мастер выронил его, тут же неуклюже придавливая ботинком.

- Да, не-е-ет! - Она аж вся засияла. - Неужто случилось!

- Марго. - Он осек строже и резче, и женщина тут же, обиженно цокнув, поправила халат.

- Ну и зря, я считаю. - Дернула плечом. Бесцеремонно стащила у него из пачки сигарету, он подкурил ей на автомате. Затянулась. Выдохнула сизый дым в сторону. - Я бы на твоем месте присмотрелась, да-да, Миш, не смотри так. - Глянула, как на дурака, причем последнего, показательно начав загибать пальцы. - Иностранец - это раз, красивый - это два, холостой - это три, и, ну-ка, Миш, напомни мне, сколько ты там уже один? - На тяжелый проницательный его взгляд из-под бровей лишь подбородок острый вздернула. - Смотреть можешь, сколько хочешь, а это факты, так что... - Пожала плечами. Фыркнула. Взмахнула изящно рукой. - Но, знаешь, дело твое. - И, не слушая возражений, затушив едва раскуренную никотиновую палочку (какое расточительство) о стену, громко хлопнула тяжелой обветшалой дверью.

Перед глазами была пьяная улыбка и отчего-то дурацкая россыпь родинок на щеке.

Мастер прикрыл глаза, тяжело вздохнув, и потянулся за следующей сигаретой.

Эти глаза, острые и, господи, как он умудрился не заметить раньше - разноцветные, смотрели настороженно и уязвимо, с тщательно скрываемым ужасом. От какого-то восторженного счастья и влюбленности, которые довелось Мастеру лицезреть ранее, в них не осталось и следа. Да и смотрел он, к слову, не долго, поднял голову на стук о дверной косяк, замер, моргнул и почти тут же опустил взгляд, крепко и нервно сжав одеяло меж тонких бледных пальцев. Мастер, если честно, и сам не очень понимал зачем именно зашел. Себя удалось убедить, что после всего, после такой яркой реакции, как врач, непосредственно отвечающий за анестезию и ее последствия, он все же обязан был проверить, что состояние пациента стало стабильным. Марго же, даже издалека, заприметив направление, в котором он шел, лишь бровью повела и хитро сощурилась, дразняще заиграв тонкими бровями. И вот сейчас Мастер уже ни в чем не был уверен. Теодор Воланд нервно поджимал губы и больше ничего ему не говорил, молчал как-то тяжело. Настолько, что Мастер, желая хоть как-то смягчить обстановку, не нашелся ни с чем лучше, чем, с неловкой улыбкой заметить:

- Что, неужели я вам больше не нравлюсь? - Воланд поморщился тут же как-то почти болезненно, и, наконец, снова поднял на него глаза - посмотрел как-то совсем уж разбито. Улыбаться тотчас расхотелось. Скулы его вспыхнули ярким румянцем, губы дрогнули.

- Я очень перед вами виноват, - Голос его был неровным и раскаивающимся. Тихим, но отчего-то пробирающим до костей. - Простите меня, - Он с шумом втянул носом воздух, покачал головой. Бледный и какой-то контрастно несчастный, усталый, такой разительно отличающийся от того, каким Мастер имел удовольствие наблюдать его несколько часов назад. - Мне очень неудобно, если я вас как-то оскорбил или, если у вас из-за меня... - Он начинал заметно нервничать, частить, спотыкаться на слогах. А Мастер все смотрел на эти родинки, грустные глаза и морщинки лучики, и что-то сжалось за ребрами, так, что трудно стало дышать.

- Все в порядке. - Поспешил заметить он, останавливая поток сбивчивой и скачущей от волнения речи, не в силах больше наблюдать за чужими страданиями. Подошел ближе. По чужим глазам было ясно, что ни черта ему в этой палате не верят. Мастер покачал головой. - Верите или нет, все правда в порядке. Не вы первый, не вы последний. Замуж меня еще, правда, не звали, - Посмеялся натянуто, однако, веселье его разделено не было. Воланд глядел все так же хмуро и виновато. - Всякое бывало, - Выдохнул он негромко. Ничего в этом такого нет. - Глаза невольно снова зацепились за треклятые милые родинки на гладкой щеке. Мастер моргнул, перехватил тяжелый его взгляд. - Вы были под действием лекарства, - Пожал плечами, - И оно зачастую дает такой эффект. - О том, что на его практике таких ярких, если не сказать больше, случаев было не то, чтобы сильно много, он решил тактично умолчать. -  Вы меня ничем не оскорбили, если это вас так сильно беспокоит, разве что повеселили бригаду врачей, но это даже к лучшему, мы ценим каждую возможность улыбнуться. - Воланд нервно облизнул губы, покачал головой, и отвел глаза. Не верил. Не мигая, смотрел на свои сжатые на одеяле руки. Мастеру отчего-то стало очень его жаль, и захотелось иррационально погладить напряженные и побелевшие его костяшки. Согреть эти пальцы. Молчание затянулось, уходить, однако, что странно, совсем не хотелось, и Мастер нашелся со спасительным:

- Вы так и не ответили мне, к слову, как вы себя чувствуете? Тошнота, головокружение? - Воланд дважды отрицательно мотнул головой, упрямо продолжая рассматривать ворсинки на одеяле, явно не желая больше продолжать этот разговор. Кончики его ушей все еще были очаровательно розовыми, а губы обиженно поджатыми. Мастер вздохнул, во рту отчего-то сделалось кисло, и продолжил дальше он совсем уже без энтузиазма:

- В общем, если почувствуете какое-либо недомогание, у вас есть кнопка вызова на подлокотнике, во-о-от здесь. - Ткнул в сторону небольшой красной кнопки на поручне кровати.  После чего с устало-неловким, пробормоченным под нос "пу пу пу" и скомканным:

- Оставлю вас тогда. - Поспешил к двери. Ему, очевидно, здесь были совсем не рады, он слишком явно доставлял Воланду неудобства, и оставаться здесь, рядом с ним, в одном пространстве больше не имело никакого смысла.

Он уже почти перешагнул порог этой чертовой палаты, когда в спину ему прилетело спешное и будто отчаянное.

- Простите.

Полное напряжения, от чего очаровательный его акцент был значительно более явным.

Мастер тяжело вздохнул.

Никто не говорил, что будет легко. Все те, немногие мужчины, что были в его жизни, не были простыми. Тенденция намечалась, и уже давно. Мастер тоже не был простым. И характер у него был далеко не сладким. Угрюмый, упрямый, практически женатый на работе, вечно уставший, да и вдогонку ко всему еще и дымящий как паровоз. Мастер прикрыл глаза, расправил плечи, сосчитал про себя до десяти и развернулся на каблуках, постаравшись (правда постаравшись) улыбнуться ему так, как давно уже никому не улыбался.

- Отдыхайте, Теодор, я навещу Вас завтра.

И поспешил прочь.

У него не было абсолютно никаких причин навещать его на следующий день: его работа здесь была окончена, и меж тем, он, как последний дурак, потоптавшись с минуту у двери, и поймав два насмешливых взгляда, обо всем, конечно же, уже наслышанных ординаторов, с тяжелым вздохом все же, оповестил больного о своем прибытии легким перестуком костяшек по двери. После чего, не дожидаясь ответа немного взволновано заглянул внутрь. Воланд все еще был смущен всем случившимся, часто краснел и отводил взгляд, неловкий и скованный, но на врачебные вопросы отвечал с готовностью, и смотрел... так смотрел, что ломило пальцы... А от того Мастер не нашел причин почему бы ему не заглянуть к нему на следующий день, и на следующий. Ну, мало ли, что, правда, а он врач, и... Причины были, правда. Несколько раз, согласно закону подлости, конечно же, несомненно, он попадал на обход, в период которого старался держать максимально нейтральным выражение лица под смеющимся взглядом слишком порой проницательной Марго. В глазах ее явно читался вопрос напополам с весельем, а тщательно сдерживаемая улыбка, да и в целом восторг на ее сияющем лице, когда они впервые столкнулись с ней в этой палате так и кричал громогласным "а я же говорила". Мастер же профессионально не подал и виду, что задет или сдался. Он подчеркнуто вежливо интересовался у больного, как его дела, как самочувствие, и с каким-то трепетом ловил все еще смущенные, но робкие его улыбки в свою сторону. А также немного непонимающий взгляд, мечущийся между ним и Марго. Мастер улыбался ему в ответ и качал головой, чтобы не брал в голову, и уши его розовели сильнее, ямочки на щеках становились четче. Воланд постепенно все сильнее к нему привыкал и больше не извинялся сбивчиво, но все еще периодически ощутимо чувствовал перед ним неловкость.

Где-то ближе к концу его первой недели пребывания в больнице, в очередной свой, ставший уже почти привычным визит Мастер случайно застал Воланда за едой. Тот потерянно хмурился на массу в своей тарелке, по всей видимости вынужденную являть собой кашу. Не было секрета в том, что бюджета на поваров и больничную еду выделялось не то, чтобы много. В столовке для персонала дела тоже обстояли не очень, но есть там было хотя бы вполне сносно, а иногда Мастер умудрялся брать обед с собой или же даже выбираться в соседние с больницей забегаловки, и тогда все вообще было более чем хорошо.

- Как люди это едят? - Спросил он его, как-то растеряно и уязвимо, будто никогда в жизни не видел в своей тарелке остывшей, затянувшейся тонкой пленочкой каши. Хотя, кто его знает, какое оно - детство в детских садах Германии, может, и не видел. Мастер чудом удержал себя от саркастично насмешливого ответа "ртом", и прошел вглубь палаты, осторожно присаживаясь на самый краешек чужой больничной койки.

Отношения между ними были все еще осторожные, но уже заметно потеплевшие. Воланд улыбался ему редко, но как-то по-особому кротко, и, зачастую, смотрел украдкой, когда думал, что Мастер не видит, не замечает. Смотрел, почти не моргая, как во время той злосчастной анестезии. Случай этот, к слову, все еще был на слуху, и его не обсосал, кажется, только ленивый. Что, собственно, и следовало ожидать, ведь слухи в больнице всегда расходятся быстро. Медсестры, как и некоторые врачи на Воланда смотрели с улыбкой, озирались, когда он шел на процедуры, отводили глаза и посмеивались. В основном за спиной, конечно. Обсуждать пациентов при них же все еще выходило за рамки врачебной этики и все же, получалось у многих это все весьма и весьма плачевно. Кто-то даже умудрялся отпускать сальные шуточки. Пару раз Мастер даже слышал себе в спину несколько полушутливых-полу злых оскорблений. Воланд же сносил все это, кажется, весьма достойно, держался невозмутимо. Улыбался в ответ, делано непонимающе хлопал глазами, гордо поднимал подбородок, если шутку вспоминали напрямую, и несколько раз открыто отвечал шутнику, легко иронизируя над собой, и лишь с Мастером был все еще смущенным и настороженным, и тему эту не поднимал.

Да и Мастер не особо стремился как-либо ему это припоминать (разве что иногда оно само проскальзывало необдуманно). Он был осторожен: что-то было в этом человеке, что-то такое, заставляющее горло сжиматься. Его не хотелось спугнуть, заставлять его чувствовать себя некомфортно, пускай тот и сам свободно шутил на эту тему с другими. Марго же смотрела в курилке все строже и нетерпеливее, стучала наманикюренными ноготками по подоконнику и выгибала выжидающе бровь, с усталым:

- Миша... - По имени она звала его крайне редко, и каждый раз означало это только то, что она теряла терпение, или, что он окончательно ее доконал.

Мастер вздохнул, снова смерил взглядом грустную кашу, которую Теордор Воланд с отвращением размазывал по тарелке. И сам для себя неожиданно произнес:

- Тут внизу есть автомат, хотите добуду вам, что-то более съедобное? - Воланд сощурился на него подозрительно, в глазах, однако, сверкнуло интересом и почти озорством.

- А вы можете? - Мастер дернул уголком губ.

- Могу.

- Мне все еще неловко, и, кажется неуместным вас напрягать. - Он нахмурился, закусив тонкую губу. - Отвлекать по такой ерунде, право... Неловко, dumm /глупо/. - Он задумчиво, с неприятным скрежетом провел ложкой по фарфору не самой первой свежести. Поморщились оба. Мастер беспечно и легко пожал плечами:

- О, вы совсем меня не напряжете. - Воланд моргнул и посмотрел на него очень внимательно и цепко, будто ища какой-то подвох.

- Но...

- Поверьте, если бы у меня не было бы на это времени, я бы не предлагал. - Воланд фыркнул смущенно, коротко улыбнулся на сторону, покачал головой и посмотрел на него из-под ресниц тепло и лукаво:

- Тогда я был бы Вам очень признателен.

Губы его были закушены, от глаз паутинкой шли морщинки, сами же глаза улыбались так ярко, что уже привычно за эту неделю заломило в груди, растеклось горячим и липким.

У Мастера не было абсолютно никаких причин навещать его на следующий день, и после, и после.

Его работа здесь была окончена.

Знать об этом Теодору Воланду было совсем не обязательно.

И как-то так просто вышло, что это стало обыденностью: заглядывать к Воланду в короткие и иногда сильно плавающие обеденные перерывы. В зависимости от ситуации находить время до или после смен. Держать в шкафчике упаковку маленьких зефирок, потому что однажды, будучи в особо приподнятом настроении, и глядя на ворочащего нос от приторно сладкого и холодного больничного чая Воланда, черт дернул предложить ему горячий шоколад:

- Он, конечно, сильно так себе, - Сказал тогда Мастер, неловко потерев затылок. - Не сравнить с ресторанными, даже не близко, но всяко будет вкуснее, да и теплый. - Воланд моргнул на него, все еще смущенный и непривыкший к такому к себе вниманию. Зажевал тонкие губы, кивнул робко, но довольно, и спросил только, невинно хлопнув длинными ресницами:

- С Маршмеллоу? - Мастер и глазом не повел, кивнул уверенно.

- Конечно.

А сам же, стоило только выйти в коридор, начал судорожно гуглить, что такое эти ваши "маршмеллоу" и где их по возможности можно вообще взять. Оббегал, как дурак, все близлежащие магазины, и, надо же - какое везение, нашел в третьем, каком-то ориентированном на веселое времяпрепровождение с сорокоградусной. Задержался, правда, всего-то на полчаса, но шоколад ему все-таки принес, отмазавшись не сильно изобретательным:

- Простите, образовались дела. - Улыбнулся криво, но искренне. Поставил плотный бумажный стаканчик на столик перед ним. И, пожалуй, чужая сияющая улыбка стоила всех затраченных усилий.

Он был очаровательно забавным этот Воланд.

К еде, что приносил ему Мастер, он был не прихотлив: поглощал все, с радостью пробуя и изучая новое.

Так, например, от сырников, ради которых Мастер, не будем голословными, пожертвовал выходным, и над которыми корпел всю ночь для него, он оказался в таком искренне-детском восторге, что предательски засосало под ложечкой. Уплетал за обе щеки, то и дело приговаривая что-то неразборчивое на немецком, и все спрашивал, где можно купить такие вкусные "творожные штучки". Щеки тогда обожгло румянцем, и Мастер волей-неволей смутился, но лишь пространно махнул рукой в ответ, не вдаваясь особо в подробности, да пообещал разве что как-нибудь принести еще.

Он непередаваемо смешно морщился на картошку фри, принесенную Мастером отчасти смеха ради, отчасти от того, что было ближе, быстрее и проще по совокупности разных причин. Хмурился, почти брезгливо тыча в тонкую просоленную палочку пальцем, не веря что <i>это</i> может быть картошкой. Удивительное дело, но как-то так вышло, что за сорок три года он ни разу не посещал Макдональдс. Мастер отчаянно пытался не смеяться, и лишь ближе к нему протолкнул промасленный бумажный пакетик. И первую картофелину Воланд опустил в рот медленно-медленно, под пристальным и внимательно-смешливым взглядом Мастера. Лицо его подвижное, живое за эти пару секунд успело, кажется, сменить ни одно выражение, и то, какой удивленной радостью в итоге засияли его глаза, стоило увидеть, правда. У Мастера внезапно зашумело в ушах, перехватило в груди - кончился воздух, и что-то забытое встало друг поперек горла. Болезненное, но прекрасное в своей сути. Пугающее своей силой. И с совершенно беспомощной слабой улыбкой, наблюдая за тем, с каким детским восторгом Воланд ест свою картошку, Мастер внезапно предельно ясно для себя осознал, что готов сделать для этого человека, если не все, то многое.

Очень-очень многое.

Картошку, к слову, тот умял минут за семь. Довольный и счастливый.

И Мастер еще долго не мог отвести от него глаз.

Он таскал ему пирожки из врачебной столовой, конфеты из общака, печенье, нелегально выкраденное из вазочки со сладостями на столе в кабинете Марго, а однажды даже, в самый последний момент, перед своим уходом, спохватился у самой двери, вернувшись с воодушевленным:

-  И, да, кстати, - На вопросительный взгляд Воланда, он лишь жестом попросил подождать, снова присаживаясь рядом и, запуская руку в нагрудный карман своей хирургички, - Это Вам. - И протянул ему на ладони маленькую фигурку смешной ящерицы, посмеиваясь мягко на ставшее уже почти родным за столь небольшой промежуток времени ярко выраженное живое удивление, пояснил. - Увидел вчера в магазине, вспомнил Вас, не знаю, у него тоже глаза, вон, разные, подумал, - Пожал плечами, отчего-то вдруг смутившись. Теодор, задумчиво нахмурившись непривычно неуверенно протянул руку к игрушке, ткнул ее пальцем в нос. - Мне показалось, вы чем-то похожи. - Воланд глянул на него выразительно и вопросительно выгнул бровь:

- Хотите сказать, я похож на рептилию? - Звучало, конечно, не очень, но Мастер слышал  в чужом заметно скачнувшем акценте насмешливые нотки и видел, как неприкрыто сиял чужой взгляд. С ощутимым усилием он подавил совершенно глупую, лезущую наружу улыбку. Смутился сильнее, потер неловко шею.

- В самом лучшем из всех смыслов. - Воланд тихонько, но звонко, заразительно рассмеялся, и замолк разом. Посмотрел на Мастера вдруг как-то потеряно. Погладил игрушку по голове почти робко.

- Это правда мне? - Спросил неожиданно уязвимо. Мастер нахмурился, явно сбитый с толку нелогичностью слов.

- Конечно. - Теодор осторожно и цепко забрал подарок себе. Смотрел в нарисованные глаза почти немигающе. - Что-то не так? - Мастер напрягся. - Глупо, да? Я не знаю, просто увидел, и мне, - Дернул плечом, - Захотелось, я...

- Нет, нет, - Воланд спешно спрятал ящерицу в ладони, словно боясь, что это глупое лупоглазое нечто у него отнимут, - Нет, она чудесная, просто... - Он вдруг весь, как-то съежился, запнулся на полуслове, ломко опустил голову и тяжело вздохнул. - Вы, - Облизал тонкие губы, по-змеиному быстро. - Вы будете смеяться, но, мне, кажется, никто не дарил подарков просто так. - От тона его голоса, выражения бледного лица и вполне читаемой тоски в его цветных глазах смеяться Мастеру совсем не хотелось, и он лишь озадаченно нахмурился, спросив вполне резонное:

- Простите, но, как же это возможно? - Воланд невесело ухмыльнулся, скривившись будто от лимона. Моргнул не поднимая головы, нервно зажевав губы. - Совсем, совсем?

- Ganz, ganz. /Совсем, совсем/. - Он пожал плечами и погладил игрушку в своей руке почти трепетно. - Ежедневники, ручки, галстуки, скучные, бесполезные, ненужные, - Выдавил сквозь зубы неожиданно почти зло, с какой-то новой, неизвестной до этого Мастеру холодной и почти жестокой интонацией. - Дурацкие дорогущие и совершенно безвкусные подставки, фарфор... - В груди защемило, потянуло тонко и болезненно. Верить в это совсем не хотелось. Казалось абсурдным и несправедливым, что этот странный, очаровательный и обаятельный человек мог быть лишен таких простых радостей жизни, как неожиданно глупые, порой импульсивные и дурацкие покупки и подарки для души. Это казалось нереальным, невозможным.

- А что же в детстве? - Воланд посмотрел на него долго, тяжело и с выразительной болезненностью, после чего отвел взгляд и поморщился.

- Игрушки, развлечения,  - Он поежился, закусил губу. - Родители не считали это необходимым, напротив даже, скорее глупым и неподобающим, все усилия прикладывали к нашему с братом образованию, и строго относились к тому, что может от него отвлекать, к игрушкам и бесполезным и непрактичным покупкам тоже. - Он повел головой, точно пытаясь стать меньше, приподнимая плечи, в уязвимой попытке найти защиту. - Знаете, - Начал вдруг, посмотрев исподлобья почти затравленно, так обиженно и горько, что Мастер едва мог дышать. - У моего друга во дворе был робот на пульте управления, - Уголок его рта дернулся в невеселой и ломкой улыбке. - Знаете, они тогда только-только появились, и я, я, ну, - Он с силой провел ладонью по лицу. - Конечно, я хотел такого же, - Он усмехнулся. - А получил? - Взгляд его был острым и почти злым, с залегшей на самом дне застарелой обидой. - Получил лишь новую порцию домашних заданий и выговор за то, что нахожу время думать о всяких неподобающих глупостях... - Зубы его скрипнули, дернулась венка на виске, пальцы крепче сжали подарок. Мастер кивнул, не зная, что можно сказать на это внезапное откровение.

- Хорошо, - Подытожил пространно, решая пока не развивать дальше явно болезненную и не самую приятную для собеседника тему, - Дурацкие подарки, - Облизал пересохшие губы. - Я приму к сведению, - И улыбнулся мягко, подбадривающе сжав чужую узкую ладонь. На лицо Воланда все еще немного бледное и горькое тут же стремительно вернулся румянец, а поджатые губы тронула смущенная улыбка.

- Спасибо.

И готовя ему очередную порцию сырников в ночи, Мастер не мог перестать улыбаться.

Но, конечно же, просто едой или случайными мелкими подарками все не ограничивалось. Не с таким человеком, как чертов нереальный, будто сошедший со страниц книг, Теодор Воланд. Они много и практически безостановочно разговаривали на смеси русского и немецкого языков, и было что-то душевное в простоте этих разговоров. Мастер засиживался бывало в его палате, в его компании допоздна, не замечая ни времени, ни усталости, пока за ним не приходила закатывающая глаза с каждым разом все сильнее Марго, и не гнала его, спасибо что не ссанными тряпками, прочь, на выход, домой - спать. И извинялась потом еще долго перед Воландом за потревоженный его покой. Тот важно кивал, отвечал с акцентом, и то и дело поглядывал с неприкрытым озорством на Мастера все еще неловко мнущегося у двери. Глаза его живые и яркие светились, сияли искристым, шипучим весельем, а уши пестрели на фоне белой наволочки очаровательно нежно-розовым. Говорили они обо всем и ни о чем одновременно, без загонов, легко и непринужденно перескакивая с темы на тему. А стоило Мастеру случайно упомянуть в очередном разговоре своего Бегемота, так он и вовсе почти пятнадцать минут выслушивал от Воланда упреки в том, какой он негодяй, и как он посмел от него скрыть такое сокровище, а потом с затаенной нежностью еще двадцать минут наблюдал, как тот, показательно громко и обиженно пыхтя, изучал вообще все фотографии кота в его, Мастера, телефоне, то и дело восторженно восклицая, после чего почти под угрозами потребовал каждый день приносить ему новые кружочки с Бегемотом в главной роли, иначе он  обещался принять меры и не пускать его за порог своей палаты.

Ну, и кем был Мастер, чтобы отказать ему в такой малости? В этой ситуации он был абсолютно безволен и бессилен в плену этих живых, разноцветных глаз, капкане этой тонкой, искренней улыбки.

Ямочек на щеках.

Трогательной россыпи родинок.

С ним хотелось быть рядом, иррационально сильно и по возможности часто, и Мастер бывал у него каждый день, заглядывал в любую освободившуюся минуту, нередко пренебрегая собственными приемами пищи или же дополнительным временем отдыха. Он скрашивал его больничную скуку, вытаскивал на свежий воздух, проверял показатели и помогал ему, по мере сил и складывающихся вокруг него обстоятельств, посещать процедуры. Именно он показал Воланду, как правильно крепить купленный им же, выпендрежно-вычурный ортез на колене, как справляться с неудобными по первости костылями. Подбадривал поначалу, когда Воланд, не привыкший, ронял их и не падал лишь потому, что Мастер вовремя подставлял ему плечо, по-доброму над ним, обиженным, посмеиваясь.

Поэтому, принимая во внимание все выше сказанное, не было ничего особенного в том, что и на назначенное Марго обязательное МРТ он вызвался проводить его сам, без предварительных просьб и вопросов. Просто поставил перед фактом неожиданно твердо и даже немного резко. Воланд моргнул растерянный. Не то чтобы он был против, но это выбивалось из ставшей уже почти рутины их взаимоотношений. Склонил, нахмурившись, голову к плечу.

- Что-то не так? - Спросил. Закусил щеку, глянул исподлобья немигающе пристально, заломил пальцы, немного нервно потирая узкие ладони друг о друга. Мастер замер в своем яростном порыве, и даже перестал метаться, как разъяренный зверь по палате. Взглянул на него, растерянного, точно очнувшись. Прикрыл глаза, потер переносицу, сосчитал до десяти и долго-долго протяжно выдохнул.

- Нет, - Сказал мягче. - Конечно нет, - Провел устало ладонью по лицу, разворошил пальцами челку, зачесывая ее назад. Страшно захотелось курить, но он пересилил этот порыв. Курить в палате, конечно же, запрещалось, даже в дорогой. Он снова вздохнул, подошел ближе и присел рядом с ним, откинувшись на руки, тема не была приятной, но и молчать, скрывать что-то от него совсем не хотелось. - У нас, просто есть некоторые разногласия с доктором Латунским. - Он криво ухмыльнулся. - Это старая и некрасивая история, и, - Он повел челюстью, скрипнул зубами и поморщил нос. - В общем, если коротко - мы не то, чтобы ладим.

- Так, может, тогда, - Воланд нахмурился, явно сбитый с толку. - Может вам не стоит идти? Зачем...

- Нет... - Мастер даже дослушивать не стал. Оборвал его строго, и посмотрел вдруг с какой-то горячностью. - Ни в коем случае, я не пущу вас к этому ублюдку одного. - Воланд замер, моргнул, открыл было рот, но тут же снова его закрыл, облизал нервно губы, и опустил смущенный взгляд. Скулы против воли его обдало жаром, осыпало красным, и он кивнул, и кивнул снова с покорным:

- Хорошо. - А Мастер смотрел на чужие порозовевшие щеки, и злость застарелая, усмирялась, уступая место горячему, трепетному.  Крепнущему и растущему с каждым днем с какой-то неописуемой скоростью.

Мастер глядел на него, смирившийся, и думал сраженное: какой же он красивый.

Латунский смотрел на него из-за стекл маленьких и совершенно невзрачных, давно вышедших и моды очков с надменным прищуром своих крысиных глаз. Мастер не повел и бровью, профессионально сдержав лицо кирпичом. Протянул ему чужие бумаги, и направление. Кивнул на с интересом наблюдающего за ними с коляски Воланда.

- Вот больной. - Пояснил сухо. Осаф цокнул, закатив глаза, смерив их обоих как-то почти брезгливо, взглядом почти презрительным.

- Это я вижу, - Отозвался раздраженно, - Больных от здоровых отличать умею, спасибо, не последний в больнице человек. Уж как-то научили за столько лет. - Мастер поморщился. - Вы-то, что тут забыли, Михаил Афанасьевич? - Полное имя резануло слух. Никто его в больнице так не звал. Его в принципе вот так официально звали разве что в паспортном столе или других госучреждениях. Осаф прекрасно об этом знал. - И давно это у нас анестезиологи пациентов на процедуры водят? - Голос его был деланно интеллигентным и дружелюбным, губы же растянулись в елейной, насмешливой ухмылке. Он всегда был таким, кажется, хотя в универе все казалось и было как-то проще, воспринималось легче. В университете в этих глазах не было столько яда. Он ходил за ним, кажется, хвостиком и все улыбался заискивающе и отчего-то жалко, отчаянно стараясь урвать место рядом или выбиться к нему в пару во время совместной работы. Мастер, тогда еще просто Миша, едва ли его зачастую безрезультатные потуги замечал. Он тогда вообще никого кроме Марго не замечал: смотрел только на нее, на бедного Осафа же не обращая никакого внимания. С Марго не получилось, правда. Было ярко и красиво, они даже пробовали пожить гражданским браком, вот только хватило их всего лишь на пару лет, но даже расставшись, они все еще были близки настолько, насколько могут быть близки друг с другом не связанные по крови люди. Осаф это все, конечно же, видел, истерил. И именно Осаф тогда пустил про Мастера не самые приятные обществу слухи, и сам же больше всех бесился и исходил на желчь от того, что Мастеру тогда вообще не было до них никакого дела. Он просто не обращал внимания ни на взгляды, ни на насмешки и шепотки за спиной, да и некогда было, в Меде-то на пятом, шестом году... Впереди маячила интернатура, много-много работы. Мастер находил в себе силы разве что на еду да общение все с той же Марго, и то - через раз, и Осаф сдался. Сдался, но не простил, и обиды свои не забыл, злопамятный черт. И надо ж так судьбе распорядиться и определить их в одну больницу. Благо, что кабинеты рабочие их были в максимальной удаленности друг от друга да на разных этажах.

- Ну так что? - Спросил, он, явно раздражаясь. - В няньки ушел? Повышение? - Мастер поморщился от явного пренебрежения, обращенного к работе медсестер. Сам он ими всегда восхищался, и очень уважал, на праздники старался подсуетится, и что-то приятное подарить, пусть и по мелочи. Никогда не понимал этого врачебного взгляда с высока. Одно дело, все-таки делали.

- А ты мне вроде, как, Осенька, - У Осафа на такое обращение дернулся глаз, в груди Мастера разлилось злое удовлетворение: один-один, блять, Ося не на того, нахуй напал. - Не начальник, чтоб перед тобой отчитываться. - Улыбнулся, но, как говорится, не от всего сердца, остро и хищно. - Так, что будь добр, делай, блять, свою работу. - Осаф сощурился, внимательнее осматривая явно заскучавшего, и внимательно, с нескрываемым любопытством озирающегося по сторонам Воланда.

- Да, что отчитываться? Так и скажи, решил поудобнее устроиться, чудесное место под солнцем, что сказать? Подмазываешься, правда, хуево. - Воланд на коляске замер, невольно прислушиваясь. Поерзал на месте, мельком глянув, на помрачневшее вмиг лицо Мастера. Латунский же без задней мысли продолжил едкое. - Нет, ну, а что, и правда, очень удобно: и нахуй сесть и рыбку съесть, да? Слышал он занял нашу самую дорогую палату?

- Осаф... - Произнес он предостерегающе. Осаф же подошел чуть ближе, надменно сощурившись. - Тебя всегда тянуло на побогаче, да? Язык отлизывать задницу не устает?

- Заткни свою грязную пасть. - Процедил он показательно ровно, и будто услышал, как забурлило в горле приглушенным рычанием. Понял, что это он только, когда сжавшегося его кулака мягко коснулась прохладная ладонь.

- Gibt's ein Problem? /Какие-то проблемы?/- Спросил Воланд  негромко. Он выглядел хмурым и обеспокоеным, и, кажется, не совсем все понял, а может и не все расслышал вовсе, что, к слову, было бы к лучшему. Однако проскользнуло в его взгляде что-то стальное, почти мимолетное, но пугающее, что заставляло Мастера думать, что даже с неполным набором данных вектор разговора тот, к сожалению, уловил все же правильный. Ручка коляски скрипнула под крепко сжавшей ее ладонью Мастера, и он с силой выдохнул сквозь зубы, после чего, посмотрел на Воланда так мягко, как только мог в сложившейся ситуации:

- Nein, mein Lieber, nur alte Beleidigungen, nehmen Sie es nicht in den Sinn, bereiten Sie sich auf den Eingriff vor, ich werde hier sein. /Нет, мой дорогой, просто старые обиды, не берите в голову, готовьтесь к процедуре, я буду здесь/.

- Пижон. - Фыркнул Латунский себе под нос, без энтузиазма садясь заполнять все необходимые бумаги. Мастер шагнул к нему в опасной близости, злость кипела под кожей, бурлила раскаленным на сковородке, разлитым неровно маслом, но опускаться до его уровня и вестись на эти детские, топорные провокации (особенно в присутствии Воланда) страшно не хотелось.

- Послушай, Ося, - Сцедил он поморщившись, точно одно только имя хотелось сплюнуть с языка и больше никогда не произносить. - Я не раскрошил тебе твой сраный нос сейчас потому, - Продолжил тихо, но увесисто, - И только потому, что у нас обоих, блять, смена, так, что, будь добр, не заставляй меня плевать на этику, и делай свою гребанную работу. - Конец фразы, которую вполне себе можно было бы считать угрозой он почти прошипел. После чего спокойно повернулся ко все еще напряженно косящемуся в сторону Осафа Воланду и, как можно аккуратнее помог ему усесться в аппарат, после чего с показательно громким раздраженным вздохом был почти оттолкнут в сторону. Откуда и вынужден был наблюдать, как Латунский закрепляет Воланда в койке и диктует заученные правила проведения процедуры, спрашивая в конце, чуть ли не закатив глаза, будто делая ему огромное, вселенских масштабов одолжение:

- Все ли понятно? - Ответное.

- Предельно. - Ласкало мастеру слух насыщенностью ядовито-саркастичных оттенков.

И грело все последующие полчаса злых гляделок и неприятных коротких пререканий, отчего время прошло почти незаметно, и чужое неприятное присутствие практически не портило настроение.

Из аппарата Мастер доставал Воланда растерянного, но воодушевленного, улыбаясь его сбивчивым комментариям и впечатлениям. Латунский же брезгливо впечатал Мастеру в грудь документы и обронил недовольное про результаты на следующий день, с едким:

- Приходить вдвоем не обязательно. - На что Мастер с такой же натянутой улыбкой заметил, что:

- Не очень-то и хотелось.

Брошенного в след обиженного и не предназначенного для чужих ушей, злого "педик" Мастер уже не слышал, окрыленный возможностью наконец покинуть этот сраный кабинет и его обитателя ко всем чертям. А вот Воланд услышал весьма и весьма четко. Перевода не требовалось, он не был особо силен во всем спектре витиеватых русских ругательств, но это слово было ему известно, как и эта интонация, презрительная, ядовитая, пропитанная неприятием и тупой безосновательной ненавистью. О, он знал, и злость обожгла ему щеки, морозом обдала кончики пальцев. Он нахмурился про себя, крепче сжав поручни кресла. Мастеру он, конечно же, ничего не сказал, растерянно вслушиваясь в его рассказ и невпопад улыбаясь, усердно пытаясь заземлиться, но чувство это жгучее, вспыхнувшее в груди от несправедливости и злости запомнил.

Вдох-выдох, лицо его наконец стало спокойным, губы тронула ледяная, острая улыбка, не сулящая господину Латунскому в долгосрочной перспективе ничего хорошего.

Мастер в шутку подметил, то, как удачно, что в этот раз все обошлось без разбитых носов.

Воланд про себя искренне подумывал это исправить.

Нога все еще чувствовала себя не важно. Двигать ей было ожидаемо больно, да и из-за фиксатора почти невозможно. Получалось, по крайней мере достаточно неуклюже и нелепо, но Воланд весьма быстро на радость и веселье Мастера наловчился управляться с костылями и рассекать по коридорам на коляске, так заправски, что можно было бы участвовать в гонках. Научился быстро, и так хорошо, как и все за что брался раньше, выдроченная привычка с детства: скорее тревожная, нежели полезная. Однако, несмотря на все это он все также благосклонно позволял Мастеру вести его коляску на безопасной в стенах больнице скорости, подавать себе костыли, вставать на них и придерживать себя за локоть, для большей устойчивости. Он был теплым - Мастер. Крепким и ощутимо сильным. На него хотелось опереться, притереться щекой, прикрыть глаза, впитывая это тепло, это забытое чувство о том, что он наконец на своем месте, что он ровно там, где и должен быть. И Воланд позволял себе эту слабость, потерянный и очарованный, отчаянно стараясь не замечать и не слышать раздающихся им вслед смешков. Игнорировать то, как неприятно и тревожно от них йокало сердце. Мастер их, кажется, и не слышал и вовсе, или же они его попросту не волновали. Он пах спокойствием, уверенностью, горечью сигарет и антисептиком, и Воланд забывался, прижимался к его крепкому боку сильнее необходимого. Мастеру, кажется, то было только в радость. Мастер был деятельным, и постоянно заботился обо всех вокруг. О больных, о юных, не справляющихся интернах/ординаторах, забегавшихся и измученных медсестрах, Маргарите Николаевне и почему-то...

... о нем.

О нем, никто и никогда вот так вот просто не заботился. Без какой-либо выгоды или из чувства долга. Разве что, может быть брат, но его он не видел очень и очень давно. Он не помнит, чтоб хоть кто-нибудь из его родных или партнеров, заботился о нем так, чтобы забота эта не ощущалась вычурной, а была вот такой - мягкой и ненавязчивой, словно само собой разумеющейся. Обнимающей легко, точно пуховое одеяло.

Воланду нравилось.

Воланду страшно хотелось сделать для Мастера что-то такое же, вернуть это тепло хоть как-то. Вот только возможности его в больнице были весьма и весьма ограничены, и дело было не только в неработающей, как надо ноге, но и не без этого тоже. Выйти никуда он не мог, а сделать что-то приятное хотелось обязательно самому, без помощи ассистентов или доставок. Вот тогда-то он и вспомнил про упомянутые как-то вскользь Мастером жевательные конфеты в одном из вендинговых автоматов, до которого ему постоянно было не дойти, не сподручно, потому что он редко бывает в той части больничного крыла. Для сложившейся ситуации вариант казался весьма неплохим, и даже довольно сносным. Это подходило им, такой способ заботы. Вдобавок Воланд мог использовать этот свой романтический марш бросок для того, чтобы отточить свое умение передвигаться на костылях, что точно пригодилось бы ему после выписки, потому что едва ли Мастер будет сопровождать его двадцать четыре на семь, если в принципе будет сопровождать хоть куда-то, а не забудет о его существовании тут же, стоит Воланду переступить порог их больницы. Он поморщился, думать о таком исходе совсем не хотелось, да, и, если Воланд хоть что-то в своей жизни понимал, то Мастеру он, как минимум, нравился. Хотя бы платонически.

Терять его Воланд не хотел.

Ни при каком сценарии.

Он как раз ждал лифт наверх, когда услышал знакомый голос за поворотом, сердце в груди екнуло, сделало какой-то странный кульбит и застучало быстро-быстро, губы сами собой растянулись в улыбке, и Воланд хотел было уже отбросить всю свою затею, сменить направление и радостно окликнуть Мастера, когда прозвучавшие слова пригвоздили его к месту, хлестнув по вмиг потеплевшему, а после похолодевшему лицу больнее пощечины.

- Ну какие отношения, Михаил Саныч, я вас умоляю, мало ли, что в больнице говорят, это же ну просто, - Кажется, он фыркнул. - Ну, глупо! - Сердце застучало в ушах, как бешенное, он не хотел этого слышать, он не хотел в это верить, но, точно пришпиленная булавкой бабочка, не мог отчего-то сдвинуться со своего проклятого места, примерзший к полу, к костылям. -  Вы ведь сами прекрасно знаете, что я женат на работе и безнадежно влюблен в нашу дорогую Марго, зачем мне какой-то там немец? Ну? Даже звучит ведь смешно, я вас умоляю, не слушайте вы эти бредни...

Двери лифта разинули перед ним свою пасть.

Воланд моргнул заторможенно, окатило изнутри холодом таким резким и сильным, что он едва удержался на костылях. Падать сейчас было никак нельзя. Даже для того, чтоб поднять с пола разбившееся свое сердце. Мимо прошли две молоденькие медсестрички, обернувшись на него, захихикали. В ушах застучало сильнее. Дыхание сбилось совсем. Что он вообще здесь делал? Посмешище... Позор, какой позор. Ему все это глупое казалось неважным, когда этот человек приходил к нему и улыбался, так, что теплело в груди и ломило пальцы. Когда поправлял одеяло, тайком приносил запрещенную в больнице еду, и сейчас, осознав, что и для него все это было просто какой-то затянувшейся шуткой... К горлу подкатило, но он сдержался глубоко и полно задышав. Вдох-выдох, прикрыл глаза. Расправил плечи настолько, на сколько мог на костылях под гнетом вкрывшейся, точно гноящийся нарыв, правды. Вспоминая, примеряясь к оставленной вне стен больницы маске холодной отстраненности, и неуклюже, но с гордо поднятой головой захромал в сторону своей палаты. Он больше не мог здесь находится, воздух душил его. В знакомых у него были врачи, в записной книжке, одной из тех преувеличенно пафосных с обложкой из настоящей кожи и с позолоченными краями, подаренных на какой-то там номинальный праздник: телефоны хороших и платных клиник. Он вообще-то и планировал перевестись туда изначально, как все решится с диагнозом, но заполняя эту туеву кучу бумаг в коридоре, он мельком увидел его, и... пропал. Вот так по-киношному - с первого взгляда. Глупо, глупо, глупо. В груди ныло, и добравшись наконец до своей койки, он оперся об нее почти со злостью. Судорожно, нервно, кое-как содрал с себя фиксатор, кое-как, в каком-то беспамятстве натянул брюки. Колено кольнуло, но в агонии своих чувств он едва ли это заметил, ему страшно хотелось на воздух, ему отчаянно хотелось подальше, поскорее покинуть это чертово место, сбежать от всего этого колорита, этих стен, людей и насмешек.

От него...

Хорошо, что в этом Богом забытом месте до него едва ли кому-то на самом деле, как выяснилось, было дело.

Утро у Мастера выдалось неплохим и почти ленным, что случалось, к величайшему его сожалению, довольно редко, а потому сетовать на подобные благоприятные обстоятельства он не собирался. Брал он от возможности быть предоставленным самому себе по максимуму: неспеша выпил кофе из кофейни неподалеку, а не заливая горячую и плохо размешенную жижу, как обычно, в себя и на бегу. Вкусно и со смаком покурил на крыльце. В кармане куртки лежала пара стащенных еще со вчера из общака конфет, одной из которых он собирался угостить Теодора, а, может, даже отдать ему все. Вчера вечером зайти к нему он не успел, не получилось, от того собирался вдоволь наверстать сегодня, и, возможно, даже сопроводить его на улицу, посидеть на свежем воздухе на новенькой скамеечке рядом с корпусом. Весна нагревалась, оттаивала, и на улице было очень хорошо, хоть порой все еще довольно свежо. Окрыленный, Мастер потушил сигарету об и без того заляпанный подоконник и улыбнулся своим мыслям. Да, он точно отдаст ему все стащенные конфеты, к черту. Щекам стало тепло, и он почувствовал себя глупым, влюбленным подростком. От чего-то от этого не стало неловко или стыдно, только в груди, словно воздушный шарик надулся, и больше обычного хотелось улыбаться. Он опустил руки в карманы, пальцы мазнули по ребру телефона, и Мастер улыбнулся еще шире. В телефоне было несколько кружочков с Бегемотом, одним из-которых он особо гордился, ибо удалось заснять редкое для того и благосклонное: подставленное под почесуньки мохнатое пузо, и довольное, словно трактор, мурчание. В общем и целом, настроение от предстоящей встречи было воодушевленное и приподнятое, и даже внезапный и неприятный разговор со столкнувшимся с ним Берлиозом, вечно сующим свой нос в чужие дела, не смог его испортить.

Зато с этим с легкостью справился, проходивший мимо Аллоизий, абсолютно без задней мысли бросивший расслабленное:

- А этого, нашего, любвеобильного... - У Мастера не было на это времени, но он послушно притормозил рядом с другом.

 - Которого? - Спросил устало, то и дело поглядывая на часы на экране, и опасливо следя за общим чатом, чтобы не образовалось никаких внезапных чп.

 - Ну, жениха твоего? - Мастеру показалось, что то, как он закатил глаза слышно было на всех этажах их несчастной больнички. Он тяжело и протяжно вздохнул. Ну, две недели уже ведь прошло, серьезно?.. За это время случилось еще, как минимум три курьезных случая, разной степени всратости, и то это только те, о которых Мастер был наслышал, а они все еще отчего-то цеплялись за Воланда. Вон, даже до начальства дошло. Не больница, а филиал желтой прессы, ей-богу... Алоизий же безразлично перекатил химозно пахнущий клубникой чупа-чупс из-за одной щеки за другую, - Так вот, его выписали что ли? - Мастер нахмурился, перевел на него напрягшийся в секунду взгляд. В груди у него заскреблось нехорошее предчувствие, а чуйку свою Мастер не любил, ой как не любил... слишком часто она оказывалась права.

- Нет, - Язык во рту точно отяжелел, слова давались непросто, - У него еще одно контрольное МРТ и выписка только через два дня. - Алоизий поднял брови, причмокнул задумчиво, посмотрел на него открыто и растеряно.

- Так там это, - Он хлопнул ресницами. - Чего у него тогда палата пустая? - Внутри Мастера все как-то в раз похолодело, упало. Он моргнул заторможенно, и чудом не выронил из ослабевших пальцев телефон.

- Как пустая? - Голос был словно и не его. Алоизий пожал плечами.

- Ну, хз, я заглянул - пусто, может, конечно, на процедуры забрали. - Мастер, кажется, от этих слов побледнел еще сильнее, потому что точно знал, что никаких процедур у Воланда на сегодняшнее утро запланировано не было. И побледнел, видимо, заметно, ибо лицо Алика стало вдруг заметно вытянутым и даже обеспокоенным:

- Ты, чего, Миш? Да... - Дальше он слушать не стал, ноги сами понесли вперед, и он только чудом ни в кого по пути не врезался и никого не снес. Сердце колотилось в ушах, больно и с силой стучало о ребра. Дрожащей рукой Мастер дернул ручку знакомой двери на себя и...

И палата действительно была пустой.

Воздух из приоткрытого окна мирно трепал полу-прозрачный тюль занавески, солнце умиротворенно мазало пятнами по оставленным (слава Богам) вещам, смятому на койке одеялу и...

- Блять... - Мастер сглотнул. - Блять, блять, блять, еблан. - Его буквально затрясло от злости, тупого какого-то, давно не испытываемого им страха и волнения.

На белом его смятом одеяле инородным черным пятном, ярко и вызывающе бросающимся в глаза, лежал блядский выпендрежный ортез Воланда, который ему ни в коем случае никак нельзя было снимать.

Костылей нигде не было видно.

- Блять.

Вырвалось у него смачное и сочное, с явным оттенком горечи и бессильной злости.

Пальцы едва попадали по кнопкам, набирая Марго, вдох-выдох, отставить эмоции, спрятать. Отстранится от всего.

- Ну, ищи его, блять, значит, я не знаю... - Марго на него даже не орала, голос ее был хлестким и холодным, он знал, что было у нее на уме, он сам кипел злостью и негодованием. За эти две недели, что Мастер его знал, Воланд ни разу не дал усомниться в своей образованности, чтобы вот так вот сейчас показать все свое ебланство. Хорошо, блять, скрывался. - Оповещу всех свободных медсестер, далеко он все равно на своей ноге бы не ушел, блять.

- Понял.

- Что-то еще? - Мастер невидяще гипнотизировал лежащий на кровати фиксатор, коснулся его пальцами, нужно было сказать, чтобы все имели в ввиду, с чем им, может, предстоит столкнуться. Вздохнул тяжело, выдохнул, зажмурился до черных пятен, сосчитал про себя до десяти. - Миш? - Сказать, точно сорвать пластырь:

- Он без ортеза.

И вот тут она начала орать.

Мастер отключился, почти без зазрения совести, сейчас у него были дела поважнее.

Его не было. Его нигде не было, Воланд не так хорошо знал их больницу, и там, куда они с Мастером ходили не было ни малейшего следа его присутствия. Мастер, если честно, отчего-то и не надеялся его там найти. Пальцы ломило, и страшно хотелось курить, но на сигареты времени не было уж тем более. В груди все еще ворочалось неспокойное и тревожное. Никто ничего не знал, никто его не видел. Будто бы вот был человек, и нету - исчез, растворился. Пропал. Он не был выписан, вещи его были в палате, и, зная его педантичность, Мастер уверен был, что с концами, вот так вот налегке он бы никуда не ушел. И тревога гнала его вперед. На крыльцо, на воздух. Скамейки вокруг были пустыми, с редкими старушками и курящими медсестрами, прибольничные аллеи молчали. У Мастера стучало в ушах и бурлило в груди гневное, яростное... напуганное. Он не знал, что случилось, но жизнь научила всегда ожидать худшего.

Он злился, бесился, ругался про себя и вслух.

Он был чертовски напуган.

Он...

Он нашел его за пределами больничной территории: с его ногой удивительно было, как он вообще сюда добрался вдобавок еще и, блять, без фиксатора. Он сидел на плохонькой скамейке, и за пыльным стеклом автобусной остановки силуэт его показался Мастеру особенно грустным и одиноким. И весь всклокоченный было и чисто врачебный его гнев улегся как-то разом, беспокойство же напротив вспенилось, закипело сильнее. От того подходил он к нему уже осторожнее, словно боясь спугнуть. Будто бы он куда-то мог убежать от него на своих несчастных, пускай и неоправданно дорогих костылях. Замер рядом и... не нашелся что сказать. Тишина вокруг них была какой-то тяжелой и вязкой, неприятной. Мастер невольно поежился. Он уже успел и забыть, что, когда-то между ними было вот <i>так</i>.

- Ну, и зачем же Вы ушли? - Голос его, однако, подвел. Прозвучал обвинительно, и Мастер в последний момент прикусил язык, но было поздно. Улегшееся было раздражение заинтересованно подняло голову, царапнуло изнутри остро и больно. Обиженно... И он устало зажал рукой переносицу, глубоко вздохнув, стараясь не думать и не представлять, к чему мог привести этот вот устроенный Воландом вообще не пойми с чего фортель, и во что за столь не долгую прогулку могло превратиться его несчастное не восстановившееся еще до конца колено. - Вся больница ведь на ушах. - Выдохнул он тише, покачав удрученно головой. Развел руками. - Это несерьезно, Теодор, глупо, это ведь... - Запнулся на слоге, беспокойство скрутило в груди. - Вам же нельзя так далеко... без ортеза... Вы могли, - Он тяжело вздохнул, пытаясь смягчить фразу "сделать хуже", да так и не нашелся со словами. Воланд же даже головы в его сторону не повернул, лишь сильнее вцепился пальцами в ручку костыля. Лицо его было белым и напряженным, по виску скатилась капелька пота. Дышал он неровно, и Мастер отметил, как будто легкую судорогу, сотрясающую мышцы его пострадавшей ноги. Не нужно было быть врачом, чтобы понять, что ему было больно. Мастер с чувством втянул носом воздух зажмурился, потер лицо, выдохнул.

- Зачем же Вы ушли? -  Повторил обреченно-вымученно, и как ни старался, досада все же прорвалась в его голос. Досада, усталость, обида и непонимание. Воланд поджал губы, но лишь зажмурился сильнее и ничего ему не сказал. Мастер обессиленно опустился на скамью рядом с ним. Бедром к бедру, и к чести больного - он не дернулся и не отодвинулся, но все так же уже непривычно для них обоих молчал, откровенно этим Мастера беспокоя.

- Холодает, - Заметил он тихо, мягче, и рискнул почти невесомо коснуться сгиба чужого острого локтя ладонью. - И Вам больно. - Облизал нервно губы:

- Пожалуйста, давайте вернемся.

 - Ich mag Sie. /Вы мне нравитесь/.

Вышло у них это одновременно, и Мастер замер, задохнувшись. Моргнул потеряно, в груди разлилось теплым, мазнуло им же по скулам и кончикам ушей. Это было... Ну, не то, чтобы совсем неожиданно, Мастер все-таки хоть на что-то да во всей этой истории надеялся, однако, к такому никогда нельзя быть абсолютно готовым. Вот и Мастер был не готов. Глаза у него, конечно же, были на месте, как и вкус, как на женщин, так и на мужчин. А Воланд был... Ну, в общем Марго не зря над ним подтрунивала в курилке. Посмотреть там действительно было на что, да и в разговорах. С ним было так чертовски легко находить тему для бесед. Говорить с ним было легко, не приходилось подбирать слов и выражений, не приходилось казаться удобным и подходящим, загонять себя в какие-то общепризнанные обществом рамки. Воланд видел его насквозь, и Мастеру впервые за долгие годы не хотелось от этого взгляда прятаться. Он смотрел на Воланда, он смотрел в него. Эта честность была между ними взаимной. Он был смешливым, любопытным, хаотичным, и совсем немного рассеянным: увлекшись, мог легко начать перескакивать с темы на тему, и сам же тут же частенько себя осекал, извиняясь. Его живое лицо, казалось, могло сменить сотню микровыражений в секунду, острое и подвижное. И родинки эти дурацкие, невыносимо глупые... Пальцы жгло от того, как хотелось их ими собрать, кололо губы. С ним было тепло, с ним было спокойно, хорошо: даже просто молчать, прикрыв усталые глаза. Дорогого стоит в наше время найти человека, с которым хорошо будет просто молчать. Он улыбался робко, улыбался широко, заразительно смеялся, сверкая цветными глазами, и смотрел, смотрел так, что у Мастера тянуло в груди, и хотелось отдать ему все. Подарить ему весь чертов мир. Так что, чего уж греха таить, Мастер был им безнадежно очарован. Мастер был безнадежно влюблен.

- Sie wussten, dass Sie mich mögen, Meister /Вы ведь знали, что нравитесь мне, Мастер/.- Повторил он чуть тише. И это снова обожгло, легче не стало.

- Sind Sie deshalb gegangen?/Вы поэтому ушли/? - Голос его почти не дрогнул, Мастер в моменте был этим очень горд. И Воланд дернулся, вскинул острое, болезненно-бледное свое красивое лицо и посмотрел на него как-то затравлено. Глаза были больными, нехорошо покрасневшими. Взгляд отдавал неприкрытой, томимой горечью, словно ее долго-долго скрывали и прятали, и вот теперь, устав, предоставили на показ со всей возможной ясностью, мол "на, посмотри".  Глубокий, сильный, пронзительный и разбитый.

- "Зачем мне какой-то немец"? - От волнения акцент его сделался скачущим и резким. Смешок вырвался какой-то задушенный, хриплый. - И, правда, смешно, ха-ха,  - Он покачал головой, шевельнув желваками, улыбнулся так колко и неестественно, что захотелось отвести взгляд. Мастер подавился всем тем, что хотел сказать. - Надо мной и так смеется вся ваша чертова больница, почему бы не посмеяться и Вам, да? Это ведь и правда, так смешно. - Глаза его больные нехорошо сверкнули, у Мастера заломило пальцы. - Глупая шутка я, я только не понимаю вот только, я... Зачем это все? - Голос его дрожал, и слушать это было неожиданно больно. - Я думал... мне показалось... Я, - Он запнулся, затих, зажмурился, сжав зубы, явно пережидая боль, а Мастер...

Мастер, сидел, точно кипятком облитый и пытался вспомнить, как дышать. Он, кажется, начинал что-то понимать, и от осознания свалившегося на его голову пиздеца и абсурдности всей сложившейся ситуации стало невыносимо стыдно и тошно.

- О, Господи... - Выдохнул, и сердце забилось в ребрах раненой птицей. Потер лицо руками, с тяжелым вздохом. - Блять... - Воланд криво усмехнулся, и снова уронил взгляд на свои дрожащие руки, держащиеся за ручку костыля, как за последнюю спасительную соломинку.

Больше всего на свете ему хотелось провалиться сейчас сквозь Землю. Колено тянуло и ныло до пятен перед глазами. Он почти не чувствовал свою чертову ногу. Это дурацкое видео... Этот невозможный, хмурый человек, которому почему-то все это время было до него дело, если в итоге было... Все это вышло вообще очень глупо. С ним давно такого не случалось, чтобы вот так вот - навылет. Он знал все про его замечательного огромного кота, о его любви к литературе, пристрастии к черному кофе и выпечке из микро-кофеен, знал разные истории из его детства и даже случай про сломанный велосипед и то, как тот неделю из-за этого был безутешен. Про редко всплывающую аллергию на пыль. Начатую и так и незаконченную коллекцию марок. Он почти наизусть выучил его график, и при этом даже по имени настоящему к нему до сих пор не обращался, так и звал Мастером, кличкой, ходящей меж врачей. Он был влюблен в него, кажется, по-киношному: с первого взгляда, когда заметил его курящего на пороге больницы, пускай боль в колене и сильно отвлекала внимание, затмевая собой все вокруг, и затем, окончательно, в коридоре мелькнувшей макушкой, а потом на консультации перед операцией, молчаливого и задумчивого, почти не обращающего на него внимания, и что-то себе записывающего. И вот так перед ним проебаться сходу... И ладно бы все забыли, но каждый второй, нет-нет, да стремился ткнуть его в это носом. Глупым смехом, насмешливыми взглядами, неуместными порой комментариями, не все из которых он бывало даже понимал. Абсолютно бестактными открытыми шутками. Не всегда приличными. Нашел, что сказать блять. В этой стране, где за такие слова в адрес мужчины можно получить по лицу ботинком, если не хуже. Он прекрасно об этом знал. Было паршиво. И плевать, что Мастер сказал, что это все лекарства, плевать, что простил его. Проще от этого совсем не становилось. Больнее да. И совсем не колену.

Блять.

Пальцы его были холодными, на остановке они сидели одни да и улица была пустой, и Мастер, почти не думая, накрыл ладонь человека со странным именем, ставшего за это недолгое время ему почти родным, своей, мягко сжав.

- Вы слышали, как я говорил с Берлиозом?.. - Воланд посмотрел на него обреченно.

- Я хотел сам угостить Вас, - Прохрипел, - Хотел принести те конфеты. - Голос его был блеклым и сухим. Мастер с шумом втянул носом воздух, прикрыл глаза.

- Блять... - Воланд вжал голову в плечи, будто желая стать меньше, руки, однако, не отнимал. - Блять, это... это не то, Господи, мне так жаль, - Выдохнул Мастер, потерев нервно лицо свободной ладонью. Щеки его горели. Воланд поморщился, дернулся было, качнувшись, в сторону, но Мастер не дал ему уйти с силой мотнув головой. Удерживая его в своей руке. Посмотрел отчаянно.

- Нет-нет! Вы не поняли, я, я не подумал, я совсем не хотел делать вам больно своими словами. Все, что вы слышали... Михаил Саныч он, понимаете, он заместитель главврача нашей больницы. - Мастер явно частил от волнения, нервов и начинающего топить его чувства вины. - Он безумно любит лезть в чужие дела и при этом всегда страшно трясется за репутацию, и эти шутки, дурацкие, я, правда, считаю их дурацкими, не смотрите так, дошли до него, и он, если честно, - Мастер облизал нервно губы. - Он последний с кем мне хотелось бы обсуждать свою личную жизнь, да и обсуждать в принципе вообще что-либо. - Он покачал головой. Погладил продрогшие чужие костяшки, так естественно, будто ему это всегда было позволено. Без верхней одежды все еще было не жарко, да и ветер поднялся внезапно пронизывающий и холодный, совсем ни к месту. - Мне жаль, что вы это услышали. - Посмотрел на него внимательно, прямо в грустные его потерянные глаза, крепче сжал его руку в своей. - Все, что я сказал было неправдой, хотя Марго я, правда, люблю, но не так, как вы могли бы подумать. - Уголки его рта дернулись в призрачной, мимолетной улыбки. - Понимаете, мы жили вместе в молодости, но у нас не сложилось. Она дорога мне, но, как ближайший друг, и только. - Улыбка его дрогнула и стала грустной. - Мне так чертовски жаль, что вся эта затянувшаяся шутка, заставила Вас усомниться в моем отношении к Вам. Жаль, что я не заметил, как эти шутки ранят Вас, поверьте, никто из на не хотел ничего подобного, мне очень жаль, и это, на самом деле, я должен просить у Вас прощения за весь этот фарс. - И, отвечая на недоумение, мелькнувшее на чужом чересчур живом, как он успел заметить еще при первом мимолетном знакомстве до операции, лице незамедлительно продолжил спешным. - Понимаете, больница - такое место, здесь так часто случается так много плохого и горького, что без юмора мы бы здесь просто не вывезли, вздернулись бы все, и так многие не выдерживают, уходят. Тяжело это, понимаете? - Он и сам не заметил, как, взволнованный, начал неосознанно потирать чужие костяшки, интуитивно стремясь их согреть. - А такое, - Он взмахнул свободной рукой. - Не обижайтесь только, яркое веселье и того реже. Положительное, нестандартное. - Он внимательно и с раскаянием заглянул в растерянные, но цепкие разноцветные глаза, ставшие за этот короткий его монолог, кажется, немного спокойнее. - Простите меня за те слова, я Вас прошу, если сможете... да и всех нас за эти шутки... Если мы увлеклись, просто, - Он вздохнул, - Просто приятно иногда отвлечься, вспомнить что-то веселое, хорошее, мне очень-очень жаль, - Воланд поджал губы. - Простите еще раз, пожалуйста... - Он дернул уголком рта, поморщился виновато. - Я ни в коем случае не хотел Вас расстраивать, особенно Вас, и уж тем более ранить Ваши чувства. Мне казалось, я думал... я никогда бы не стал Вас стыдится, прятать. - Он цокнул устало. - Черт... - Он широким движением зачесал челку назад. - Пожалуйста, вернемся в палату, я все устрою, Вас больше не побеспокоят, правда, я обещаю. Я очень волнуюсь за Вашу ногу, Вы не были готовы к таким длительным прогулкам, тем более без фиксатора, и я, я боюсь, что могло стать хуже... - Выдохнул, как на духу, сердце заколотилось где-то в горле. Взглянул на него открыто и честно. Никогда он не хотел такого исхода. Расстроить кого-то так сильно. Особенно Теодора Воланда. Особенно так глупо. Тот смотрел на него с минуту тяжело и долго, после чего зажмурился, вздохнул и отвел в сторону взгляд. Заговорил тихо, но четко.

- Я понял, что все это было, - Он усмехнулся, неопределенно взмахнув на окружение рукой, - Глупой затеей, когда уже дошел сюда. - Фыркнул недовольно. - Ребячество какое... - С шумом втянул носом воздух. - Собирался тут же вернуться, забрать документы и перевестись, но, - Кивнул на ногу как-то совсем уж обреченно.

- Болит. - Закончил за него Мастер. Воланд слабо кивнул и подтвердил совсем уж тихим и пристыженным:

- Sehr./Очень/.

Мастер, как болванчик кивнул в ответ, вздохнул, крепче сжал его ладонь своей в знак поддержки, и чуть не задохнулся, когда Воланд cлабо и не уверенно сжал его пальцы в ответ.

- Это не удивительно, мой дорогой друг, вы слишком сильно напрягли ногу, и как бы сейчас это не прозвучало, - Он неловко сглотнул невеселый смешок, - Вы только поймите меня сейчас правильно, обратно мне придется вас нести на себе. - Воланд прыснул нервно и почти истерично.

- Чтоб у вашей больницы был еще один повод посмеяться надо мной! - Судя по вмиг замершему, будто окаменевшему его лицу, он не собирался говорить это вслух, по крайней мере не в таком тоне, но обида и боль, по всей видимости, были сильнее и развязывали язык. - Простите... - Мастер покачал головой, виновато поджал губы.

- Вам не за что извинятся, говорю же. Это я перед Вами безмерно виноват, и если кому и просить прощения, то несомненно мне. И я, я просто хочу сказать, - Он посмотрел на него прямо и с чувством. - В этом всем никогда не было злости. И уж тем более, я не хочу, чтоб сейчас вы навредили себе еще больше из-за моих неосторожных слов. Вы не должны были их слышать, и нет, не делайте такое лицо, я ненавижу, когда вам больно... - Мастер вздохнул. - Вы ведь и сами прекрасно знаете, как у нас с этим здесь. - Он неопределенно махнул рукой. вздохнул тяжело. - Сложно... - Подытожил. - А Михаил Саныч, он не последний человек в больнице, человек консервативный до глубинны души, и я, я просто хотел отвести от Вас, от нас с Вами, его дальнозоркие глаза, чтоб не совал нос куда ни следует... Я, - Он запнулся. - Я ненавижу, когда такие скользкие люди лезут в душу, и я знаю, знаю... что со стороны, все, что я сказал, прозвучало некрасиво, боюсь узнать, как много Вы слышали, но сейчас, пожалуйста, - Он взглянул на него с тоскливой мольбой уставшего человека. - Дайте мне Вам помочь, пожалуйста, и дальше, Вы, - Сглотнул отчего-то вставший в горле ком. - Вы всегда можете перевестись - это решаемо. - В ответ на это Воланд весь как-то сгорбился, съежился, повел явно озябшими плечами, облизал нервно губы.

- Ich will nicht./Я не хочу/. - Выдохнул едва слышно. - И срываться я все равно не должен был, и все это, - Он дернул невесело уголком рта. - Правда, было глупым, я всех подвел. - Он невесело усмехнулся. - И Вас подвел.

- Теодор...

- Но это так! Я, - Он запнулся, заморгал, - Я мог бы просто спросить, - Губы его дрожали. - Устроить, в конце концов, скандал. - Он покачал головой, фыркнул раздраженно. - Так что извиниться мне все-таки нужно. Я, - Он сглотнул, и посмотрел на него вдруг так открыто и уязвимо, щемяще искренне. - Вы так много для меня сделали, я должен был спросить, а не устраивать все это, - Он снова кисло взглянул на свою ногу. - Я просто, - Потер неловко шею узкой ладонью, и признался вдруг почти задушено. - Я и сам не знаю, почему так остро на это все среагировал, просто, просто вы... - Дослушивать его сбивчивую речь Мастер уже не стал. Губы у него были белые, акцент скакал, и пальцы под широкой его ладонью совсем не согревались. Ветер становился холоднее. Мастер заткнул его, как умел, без лишнего мозгоебства и заморочек, коснулся, припечатался ртом в уголок тонких, беспокойных губ, замерев на долю секунды. И Воланд, как по команде затих тут же, вздрогнул, посмотрел так испуганно, точно пойманная в свете фар лань. Мастер же мазнул нежно костяшками пальцев ему по зарозовевшей щеке, погладил линию челюсти мягко, ласково и так, как давно хотелось. После чего, точно очнувшись, отпрянул, потер смущенно переносицу. И попросил уже серьезно:

- Wir können das später besprechen. Wenn wir sicherstellen, dass dein Fuß in Ordnung ist?/Мы можем, пожалуйста, обсудить это позже. Когда убедимся, что с вашей ногой все в порядке/?

- Ja, /Да/, - Выдохнул он потеряно, уголки его рта дрожали. В глазах зажглось яркое и взволнованное. - Ja, vielleicht. /Да, пожалуй /.

И он с готовностью протянул к нему руку.

Добирались они тяжело и с остановками. Жилистый и поджарый, Воланд не переставал быть взрослым сорока трехлетним летним мужчиной с травмированной ногой. Нести его пришлось на руках, поддерживая под спину и под колени, то и дело контролируя, чтобы больная нога не была согнута слишком сильно. Воланд крепко держался за его шею. Кончики ушей у него были очаровательно розовыми, но уже непонятно от смущения или от того, что он слишком долго сидел на холодном ветру. Мастер неловко пошутил, что после такого, им и впрямь дорога теперь уж точно только под венец, после чего так же неловко извинился. Воланд истерично, немного каркающе посмеялся и ничего не сказал, лишь прижался ближе, болезненно засопев в пряную крепкую шею, что совсем не облегчало происходящее, несвоевременно отвлекая и обдавая внутренности огнем.

Через порог Больницы они перевалились, дай Бог, минут через двадцать, и безусловно произвели в приемке настоящий фурор, объявившись в дверях шумно и ярко: Мастер чудом не споткнулся о порожек и не врезался нервно посмеивающимся Воландом в косяк. На мгновение вокруг них воцарилась тишина, ибо картина, несомненно, приковала к себе все взгляды тут же, и даже гадать не нужно было. Мастер же, максимально осторожно усадил свой драгоценный, то и дело шипящий и ругающийся сквозь зубы на трех языках груз на скамейку, и с самым невозмутимым видом заметил, даже не повернув головы:

- У вас, что, работы не хватает? Не на что тут смотреть. - Он не кричал, нет, но прозвучало увесисто, добавить вот правда больше ничего не успел. В момент ока, будто из-под земли перед ними возникла разъяренная и взъерошенная Марго, и Мастер интуитивно шагнул вперед, закрывая Воланда собой.

- Какого хуя ты меня сбросил?

Глаза ее были острыми, пронзительными, скулы словно заострились, и смотрела она непривычно холодно и почти зло. Мастер понимал ее искренне. Ре будь вокруг столько зевак, он хотел бы взять ее руки в свои, сжать крепко, поцеловать костяшки, может быть, и искренне извиниться за всю эту дурацкую ситуацию. Но они были не одни и гнев ее, волнами растекался, задевал не только его, но и Воланда, который и сам себя уже достаточно наказал. Который изначально-то и пострадал, разве что по его вине, потому что Мастер не уследил. Вся эта ситуация вышла глупым комом недопонимания и несвоевременности. Марго щурилась на него, зрачки ее были сужены, губы поджаты, то и дело взгляд ее смещался Мастеру за плечо, и тот интуитивно закрывал его собой. - И вот не надо его защищать, рыцарь нашелся, - Она больно пихнула его в бок, и это было столь неожиданно, что Мастер неловко отшатнулся в сторону. Голос же ее разнесся, кажется, по всему этажу, и скопившихся было вокруг них зевак тут же, как ветром сдуло, все резко стали заинтересованы в своих бумажках и изображении максимально бурной деятельности. - Вы ебанулись тут все что ли? - На Марго не была лица, оно белизной своей сливалось с цветом ее халата, руки ее были сложены у груди, но судя по дрожи, готовы были разразиться тирадой не самых приятных жестов.

- Ты, - Она указала на Мастера, - Какого черта, ты, покидаешь пост, без, блять, телефона? - А вы, - Она резко развернулась в сторону съежившегося на жестяной скамье Воланда. - Какое, блять, вы имеете право так неблагодарно относится к работе наших...

- Марго...

-  Нет, я договорю! - Он взвилась, пригвоздив его потемневшим взглядом. - Только посмейте потом предъявить нам хоть что-то, я нахрен ни на что смотреть ни буду!

- Марго.

- Ни на то, что вы иностранец, ни на ваши шуры-муры!

- Марго! - Она осеклась, столкнувшись с ним взглядом, разъярённая, уставшая, взволнованная. Злая, как фурия, ну - настоящая ведьма. Он, конечно, ее понимал, знал все претензии, вот только пришедший было в себя Воланд, явно не готовый к тому, что его будут отчитывать, как провинившегося школьника, под такими внезапными нападками, весь, как-то снова сник, съёжился, побледнел, и задышал будто бы чаще. Неправильно, нехорошо.

- Что, я спрашиваю, Марго? Мне заняться больше нечем, чем жениха твоего по всей больнице, блять, искать? Почувствовали себя хорошо? - Обратилась она снова к больному. - Выписать вас может? На все четыре, блять, стороны.

- Марго, хватит! - Затихла, кажется, вся приемка. Все те, немногие, оставшиеся, кому сбегать с поля битвы было некуда. Мастер слишком давно не повышал голос. На нее, кажется, никогда вообще, и она замерла, нахмурившись, оглянула представшую перед ней картину, по ощущениям, впервые за весь эпизод спокойно и по-врачебному строго. На пациенте не было лица, и он мелко-мелко и часто дрожал, поджимая белые губы, морщась от боли. - Коляску. - Мастер не кричал, но голос его гулкий отскакивал от стен. Пальцы крепко сжимали чужое плечо. Марго поджала губы, кивнула.

- Коляску, быстро! - Подтвердила.

- А с тобой, - Она втянула носом воздух, - Я не закончила. С вами обоими! - И ушла, не сказав, больше ни слова, на ходу доставая из кармана помятую пачку сигарет, стащенную из его, Мастера, вообще-то куртки. Мастер вздохнул тяжело, прикрыл глаза: извиняться придется долго, но он разберется. Со скамьи послышалось не дыхание даже, хрип.

- Теодор? - Но он не ответил, всхлипнул только как-то совсем уж жалобно, склонившись вперед и крепко держась за грудь. - Тео?

- Es tut weh!/Больно/! - Выдохнул он обветренными губами, и вдруг весь затрясся.

- Где чертова коляска? - Рявкнул Мастер в сторону, опускаясь перед больным на корточки. - И приготовьте шприц кетопрофена в тринадцатую. Воланд? Воланд, Тео? - Он накрыл его ледяную руку своей, сжал пальцы, стараясь заземлить. - Эй, эй, посмотри на меня, посмотри, давай, - От сказавшегося волнения, он не контролируемо, переходил, соскакивал на "ты". - Теодор, Теодор, давай, посмотри на меня, давай, у тебя получится, Теодор... У тебя паническая атака, эй, нужно попробовать дышать. - Притянул его руку к своей груди. - Давай, давай попробуй повторить за мной, потерпи, вдох-выдох, вдох-выдох, сейчас все пройдет, ты большой молодец, вот так, вот так. Дыши. - Он поймал наконец его испуганный, потерянный взгляд. - Все хорошо, все будет хорошо, все пройдет, дыши, вот так, Тео, вот, отлично, порядок? - Он загнанно и все еще немного дезориентировано кивнул, тут же зажмурившись от боли, едва не заскулив в голос, чуть ли не в кровь прокусывая губу. Мастер нахмурился тут же. - Давай-ка тебя пересадим. Вот, вот так, потерпи, - Помог ему перебраться в наконец предоставленную им коляску. - Вот так, я знаю, знаю, потерпи, потерпи немного. Сейчас доберемся до палаты, сделаю тебе укол и все будет хорошо, давай, тише, я здесь, все в порядке, ты в порядке, ты у меня, со мной, теперь все будет хорошо, главное дыши.

Он вез его по коридорам так быстро, как только мог, все приговаривая что-то успокаивающее. Спроси его, что, он и сам бы не вспомнил. Да ратовал за скорость новых, недавно замененных лифтов. Выдохнул, кажется, только тогда, когда железные двери раскрылись на нужном им этаже - они были на финишной прямой. Воланд тихо скулил на высокой ноте, и дышал, кажется, через раз, то и дело кусая до крови свои тонкие, бледные губы. Уже в палате, Мастер осторожно коснулся, его плеча, и Воланд вздрогнул, съежившийся от боли, точно улитка, отчаянно прячущаяся в свою ракушку. Мастер посмотрел на него, несчастного, с сожалением.

- Мне придется попросить вас встать. - Чужие глаза метнулись к нему, испуганные. - Я знаю, что будет больно, но иначе никак, обопритесь на меня, - Он крепко сжал его локоть. - Вот так, шприц был уже у него в руке, как и проспиртованная салфетка, перчатку на руку он натянул кое-как и резинка неудобно врезалась в ладонь. Мастер не без усилий помог Воланду подняться, опереться одной рукой на стену, другой на свое плечо, стянул до середины резинку штанов вместе с бельем, выверенно и отточено проверяя, что в шприце не осталось воздуха. Мазнул дезинфицирующей тряпочкой, на что Воланд выдохнул, невольно отстраняясь от холодного. С тонкой иглы сорвалась маленькая прозрачная капелька. Кожа его была белая, и также усыпанная нежной россыпью родинок, и на мгновение, всего лишь на мгновение, Мастер совершенно непрофессионально завис, засмотрелся, но услышав очередной стон тут же включился обратно. Фыркнул:

- Не думал, что впервые снимать с вас штаны буду в такой ситуации. - Воланд издал задушенный всхлип.

- При-приятно, знать, что вы об этом думали... - Зажмурился от укола, задышал чаще, Мастер вернул одежду на место, подтянул его к себе ближе, перенося почти весь его вес на себя, чтоб ослабить нагрузку на ноги.

- Вот так, вот и все, - Мазнул неловко ладонью по голове, в попытке погладить. - А теперь в кроватку, держитесь за меня... - Помог устроиться на койке, поправил ногу, вернул на место оставленный ортез, зафиксировал осторожно. После чего укутал всего его в одеяло. Воланд все еще был бледным, кусал губы и заламывал руки, но лекарство потихоньку начинало действовать, и цвет постепенно возвращался к его щекам, а дыхание становилось ровнее. Мастер буквально видел, как боль медленно и, будто нехотя, отпускала его, и вскоре он совсем затих. Глаза смотрели сонно. Мастер, убрав весь беспорядок за ними и кратко отписавшись Марго в мессенджере, аккуратно присел на кровать рядом с ним.

- Вы назвали меня Тео? - Голос его был робким, тихим, и смотрел он из-под ресниц как-то потеряно и уязвимо, устало.

- Назвал... - Не отнекиваясь, подтвердил Мастер и мягко погладил его по лежащей рядом с собой руке.

- Мне нравится. - Глаза его слипались, Мастер покачал головой, спрятал улыбку.

- Отдыхайте, Теодор. - В ответ прозвучало что-то совсем уж невнятное, и Воланд затих, дыхание его стало ровным и хорошим. Спокойным. Мастер выдохнул на сторону. Поправил на нем тонкое грустное больничное одеяло. Задел все еще прохладные пальцы своей рукой, задумался. Посмотрел на сложенный на кресле, колючий, видавший виды больничный плед. Казалось неправильным накрывать его <i>этим</i>. Мастер вздохнул, хлопнул себя по бедру и решительным шагом вышел из палаты.

- Ну, что, как там твой ненаглядный?

Марго перехватила его в коридоре уже вечером. Забежать к Воланду раньше возможности не было (он и без того проштрафился), поэтому вопрос был вполне актуальным и для него самого. Но вот смена на сегодня наконец была закончена, и ноги сами несли его в нужную сторону. – Я, кстати, так и не выговорила вам, голубкам, все что я...

- Марго. - Он остановился почти в центре полупустого коридора так резко, что женщина чудом только не вписалась в его плечо.

- Да, что Марго-то? - Она вскинулась, нахмурив тонкие брови. Поджала губы, грозясь обидеться, но уже всерьез и окончательно.

- Хватит вот этого вот всего. - Попросил устало. - Пожалуйста...

- Чего? - Мастер вздохнул, тоскливо глянул в сторону нужной палаты, и неосознанно чуть понизив тон голоса, пояснил.

- Он ушел отчасти из-за вот этих вот наших шуток.

- Что? Ну это же... - Она скептически покачала головой. Заморгала. Мастер пожал плечами, повертел в пальцах телефон.

- Я думал ему все равно, - Улыбнулся невесело. - Что все нормально, - Хмыкнул на сторону. - Понимаешь, он, - Он провел ладонью по волосам. - Он ни разу не дал понять, что ему неприятно или его что-то задело, но вот мы здесь. Я не доглядел, я... - Марго ничего ему не сказала, сжала разве что его локоть в немой поддержке. После чего задумчиво нахмурилась, сникла. Кивнула разве что головой вперед, и они тихонько продолжили путь рука об руку.

Воланд смирно лежал на койке в своей палате, что-то негромко обсуждая со своей переводчицей и каким-то незнакомым Мастеру суетливым высоким нескладным мужчиной, полностью одетым в клетку. Марго вглядывалась во всю эту весьма милую картину, как-то совсем уж пристально, и Мастер чуть не поперхнулся от неожиданности, когда в живот ему без предупреждения прилетело ее острым локтем.

- На нем твой плед! - Воскрикнула она шепотом почти победно и в то же время весьма и весьма охуевше! Глаза ее были, кажется, размером с блюдца. Мастер пожал плечами, щеки немного запекло, но лишь самую малость.

- Я в курсе. - Она выразительно повернула к нему голову в искреннем, почти комичном замешательстве.

- Почему на нем твой дурацкий плед?

- Ну, - Мастер скептически повел бровью. - Он именно там, где я его оставил? - И неловко развел руками. Марго сощурилась на него пристально, смотрела долго, и глаза ее и без того огромные, стали, кажется, еще больше, брови взметнулись вверх почти до самой линии роста волос.

- Да, не-е-ет! - Мастер закатил глаза, потер смущенно шею.

- Ты сама сказала присмотреться. - И Лицо его стало почти виноватым.

- Ебать, Миша, да ну нахуй!.. - Мастер отчего-то смутился. - Блять, я с вами всеми тут скоро ебнусь... - Покачала головой. - С тебя бутылка, - Ткнула ему пальцем в грудь, - И не делай такие глаза, хуй отвертишься, реально, тем более, что ты проебался, вы оба! - Мастер фыркнул.

- Технически мы все здесь проебались, но, - Вскинул примирительно руки. - Давай уже зайдем, либо я иду один. - Она закатила глаза, и легко толкнула и без того приоткрытую дверь плечом, не сильно заботясь о рамках приличия.

- Добрый вечер, господа. - Улыбнулась чуть теплее дежурного, тряхнула головой, тут же завладевая вниманием всех присутствующих. - Уважаемые посетители, вас, к сожалению, мне придется попросить удалиться, - Улыбка стала шире, понимающей, но строгой. - Время позднее, больному нужно отдыхать - часы посещения Вы знаете. - Она так быстро просочилась в палату, что Мастер едва поспел за ней, чтобы не стоять дураком в коридоре. Гелла, видимо, что-то такое причитав в глазах Марго, острых и совсем несоответствующих дружелюбной улыбке, тут же понятливо кивнула, подхватив начавшего было тонко возмущаться длинного со спешным:

- Да, да, конечно, мы уже уходим. - Зыркнула в сторону Воланда каким-то нечитаемо-серьезным взглядом с тихим немецким - Мастер все равно расслышал:

- Wage es nur, es wieder zu tun!/ Только посмей сделать это снова!/- И стоило двери за ними закрыться, как вся напускная приветливость Марго пропала, и лицо ее сделалось хмурым и серьезным.

- Теодор, - Голос ее был обманчиво спокойным, бесстрастным. Такой ее тон никогда и никому не сулил ничего хорошего, поверьте, кому уж, как не Мастеру знать. - Вы здорово успели нас сегодня напугать, и я бы очень попросила вас больше так не делать. - Воланд опустил взгляд на накрывающий его ноги плед, царапнул нервно мягкую ткань, кивнул.

- Да, Маргарита Николаевна, простите. - Нахмурился, поднял голову, посмотрел на нее

прямо и серьезно. - Мне очень жаль, что я доставил вам столько хлопот. - Маргарита кивнула, замялась, поправила волосы за ухо, щелкнула ручкой.

- И Вы... - Втянула носом воздух, скривила губы. - Простите за срыв там внизу. - Не любила признавать свою вину, но будем честны, кто вообще любил?

- Я понимаю, - Отметил смиренно, улыбнулся самым краешком губ.

- На ваше счастье, иначе бы так просто вы не отделались, - Она вновь сощурилась на него предупреждающе, - Так вот, повторюсь, на ваше счастье, осмотр не выявил никаких серьезных повреждений. Разве что перенапряжение мышц, что вполне ожидаемо, и можно сказать, Вы легко отделались, но... - Губы ее недовольно дрогнули. - Вы должны понимать, что своей опрометчивостью могли не только похерить к херам собачьим весь труд наших хирургов, но и довести все до второй операции. - Воланд вздрогнул, поморщился, захлопал потеряно ресницами, кивнул на автомате, и посмотрел вдруг на Мастера совершенно несчастными глазами. Спросил почти одними губами растерянное:

- Was haben die Genitalien von Hunden damit zu tun?/ При чем здесь собачьи гениталии?/ - На что Мастер, несмотря на весьма напряженную атмосферу в палате, все же не смог сдержать смешка. Покачал позабавлено головой и улыбнулся ему подбадривающе.

- Es hat nichts damit zu tun, es ist nur ein solcher Ausdruck<footnote>Не при чем, это просто такое выражение</footnote>, можно заменить словом "напрочь", - Воланд хмыкнул, кивнул. Марго подозрительно посмотрела на них обоих, переводя испепеляющий взгляд с одного на другого, но в итоге, сдалась, плюнув на этх дураков, и ничего не сказала, лишь раздраженно цокнув языком. Зато заговорил Воланд.

- Еще раз прошу меня простить, Маргарита Николаевна. Мне очень перед вами стыдно, я сглупил и не подумал о последствиях, что меня, конечно, совсем не оправдывает. - Уголок рта его дернулся в виноватой улыбке. - Обещаю вам, впредь такого не повторится. - Она на это лишь кивнула, вздохнула тяжело, закатила глаза, и как-то в миг растеряла весь свой воинственный вид завотделения, превращаясь просто в уставшую и хорошо Мастеру знакомую Марго.

- Так, ладно, ладно, все, верю. - Дернула себя за прядь волос, задела пальцами сережку, задумалась, закусив губу. - Завтра, значит, назначим вам повторное МРТ, и если все будет хорошо, день-два и на выписку, с направлением на физиотерапию. Сейчас - отдыхать, а ты, - Она повернулась к Мастеру, - Долго не засиживаться, ему нужен покой. - Мастер волевым трудом удержал себя от мелькнувшего желания дурашливо отдать ей честь, и ограничился лишь примерным:

- Есть, мэм! - Она  шутливо пригрозила ему пальцем (отошла, значит, перекурила, простила), уже в самых дверях разве что, незаметно обернувшись, лукаво подмигнула. Щелкнула себя пальцем по горлу, напоминая и утверждая, что выпить за это вот все недоразумение они все еще должны, и с Мастера, так сказать, причитается. Он смешливо дернул уголком губ, и наконец со спокойной душой закрыл за ней дверь, отрезая их обоих от всего остального мира.

<tab>Воланд выглядел лучше, чем утром, но был заметно утомленным и явно измотанным всей сегодняшней суетой и выговарами, кажется, от каждого второго врача, причастного к его лечению. Мастер смотрел на ннего обернувшись, с минуту, не в силах, кажется не то, что отвести взгляд, а даже дышать, после чего, точно очнувшись спешно подошел к его койке и почти нетерпеливо присел рядом, ближе обычного. Заглянул в его усталое лицо - страшно хотелось поправить его растрепавшиеся волосы, убрать выбившуюся на лоб прядь, и Мастер, не долго думая, а точнее будет сказать, не давая себе одуматься, так и сделал. Тонкие губы тронула смущенная улыбка, отчего на щеке, прямо под темным пятнышком родинки появилась ямка.

- Wurden Sie heute quälen, mein Lieber?<footnote>Замучили Вас сегодня, мой дорогой?</footnote> - Воланд не смотрел на него, но улыбка его стала шире. Паутинкой расползлись морщинки воркруг глаз.

- Я сам виноват, - Пожал он неловко плечами. Пальцы теребили ткань флисового пледа. Он был дурацким этот плед. Блекло-розовым, Марго еще заметила как-то, авторитетно выставив указательный палец к потолку, что "Вообще-то, Миша, это "пыльная роза", писк сезона, и ничего ты не понимаешь", Мастер с ней даже спорить не стал. Плед был мягким, большим и теплым, и это было самое главное.

- Это ведь вы его принесли, - Спросил он тихо. - Разноцветные, уставшие глаза внимательно следили за Мастером из-под ресниц, и было в них что-то такое, гипнотическое, притягательное, уязвимое. Хрупкое. Мастер не видел смысла скрывать.

- Я. - Кивнул. Воланд, как-то судорожно облизнул губы, нахмурился. Снова погладил ткань.

- Зачем?

- Ну, - Мастер кивнул на прикроватный стул, - Вы этот больничный кошмар видели? Таким разве что пытать.

- Мастер. - Рука его коснулась его руки, робко, настроженно. Мазнула по костяшкам. Мастер, перехватил его чуть дрожащую ладонь в свою, смело переплетая пальцы, и был уверен, что слышал, как сбилось с устойчивого ритма чужое дыхание. Этот невозможный человек, со странным именем смотрел на их переплетенные руки, как на восьмое чудо света, почти так же восторжено, как смотрел на него в тот роковой день, отходя от наркоза.

- Там, на остановке... - Он замялся, но Мастер, взглянул на него тепло, готовый к этому разговору. Кивнул подбадривающе. - Вв-Вы поцеловали меня...

- Да. - Он с шумом втянул носом воздух.

- Но я... Я думал здесь... - И голос его прозвучал растеряно и непонимающе, почти обиженно. Мастер погладил его ладонь и легко пожал плечами.

- Здесь не принято, да, - Он вздохнул. - Но это не значит, что этого нет.

- Нет-нет, это... - Он сглотнул. - Это я понимаю, просто вы... Я не думал, что вы...

- При всем уважении, мой дорогой Теодор, - Перебил он не дослушав, готовый битьься головой о ближайшую стену. Закатил глаза, улыбнулся в потолок сардонически-вымученно, потому что казалось бы - ну куда уж яснее! - Я искал ваши чертовы маршмеллоу, о существовании которых до того дня даже не подозревал, по всему району. Четыре часа кряхтел в ночи над сырниками, принес вам ящерицу, и, кстати нашел еще одну,  нужно принести. - Вздохнул, посмотрев на него совершенно открыто, - Конечно, вы мне нравитесь... Разве могло быть иначе? - Он покачал головой с легкой усмешкой, сдаваясь. - Сказать по чести, моя помощь с вашей реабелитацией заканчивалась еще в реанимации в день вашей операции, и больше я вам был совершенно не нужен. - Он пожал плечами. И вдруг усмехнулся неожиданно легко и тихо, смущенно облизав губы. - Но, знаете ли, сложно не обратить внимание на человека, который с первой встречи так настойчиво зовет под венец. - Он фыркнул, закусив губу, посмотрел на него, тепло сощурившись. Воланд покачал головой. Выглядел он сейчас очаровательно, нахохленный, уютный, полусонный. Губы его украшала уже хорошо знакомая Мастеру улыбка, робкая и смущенная.

- Эта история, чувствую, будет со мной до конца жизни. - Проворчал он тихонько, с притворной обидой. Мастер расхохотался, не выдержав, утер глаза рукой.

- О, мой дорогой, даже не сомневайтесь. - Воланд улыбался, глаза его удивительные, смеялись тоже, пускай он и старательно пытался состроить из себя оскорбленного до глубины души. Но лицо его было слишком живым, а Мастер всегда неплохо умел читать людей. Ему нравилось то, что он видел, то, как искрился чужой взгляд и змеилась тонкая улыбка.

- А я догадывался, что вы их приготовили, - Проборматал тот вдруг тихонько. Мастер дернул вопросительно бровью. Воланд ломко пожал плечами. - Покупная еда не бывает такой вкусной. - Пояснил, как само собой разумеющееся.

- Я не думаю, что...

- А я думаю. - Перебил твердо и строго, ставя точку в этом вопросе. Мастер вскинул свободную ладонь перед собой, сдаваясь. Не видя смысла в дальнейших спорах. Понравилось - и слава Богу...

- Хорошо, как скажете. - Помолчали. Воланд улыбался чему-то своему, прикрыв глаза, и тени от веера его ресниц, рисовали на бледной коже незамысловатые узоры. Мастер не мог отвести от него взгляд.

- Значит МРТ? - Спросил он вдруг задумчиво.

- МРТ, да. - Подтвердил Мастер, поглаживая большим пальцем чужую теплую наконец, окончательно отогревшуюся ладонь.

- Латунский? - Скорчил Воланд смешную, несчастную рожицу. Мастер рассмеялся и с тяжелым вздохом подтвердил и это:

- Он, - Глядел на него уставшего, но такого красивого, и поспешил с заверяющим. - Но не волнуйтесь, я не дам ему Вас в обиду, - Улыбнулся тепло, получше расправил по кровати плед. - Я больше никому не дам Вас в обиду. - Воланд смутился. Скулы его зарозовели совершенно очаровательно. Он кивнул, глянул взволнованно, замялся.

- А Вы, - Поджал губы, моргнул. Посмотрел из-под ресниц взволнованно. - Вы поцелуете меня еще раз? - Успевший было начать волноваться по-новой Мастер, покачал головой, смешливо сощурившись, сжал его пальцы в своих крепче. Наклонился вперед с готовностью так, будто делал это всегда, мягко коснувшись губами высокого лба, оставляя печатью невесомый поцелуй-обещание. - Обязательно. - Выдохнул мягко. - И не один раз, - Убрал капризную его прядку за ухо, в груди кольнуло, застучало быстрее - хотелось, чтобы все это стало привычным. Погладил его по щеке. - А теперь отдыхайте, мой дорогой, - Он заговорщически ему улыбнулся, приложив палец к губам, точно стремясь рассказать ему страшную тайну, величайшгий на свете секрет:

- А если пообещаете мне хорошо себя вести, и выполнять все указания врачей, то даже, возможно, возмо-о-ожно - Преувеличенно протянув, заметил он, лукаво подмигивая. - Так уж и быть, я постараюсь найти окно в своем графике и пригласить вас на чашечку кофе в замечательное место с чудесным видом. - Глаза Воланда зажглись, щеки полыхнули ярче, и он смущенно опустил взгляд на свои, все еще сжимающие теплый плед руки. Кивнул согласно, пряча рвущуюся наружу улыбку.

- Хорошо.

- Ну, вот и договорились. - Мастер довольно улыбнулся. - А теперь, отдыхайте, - Сжал напоследок его руку, снова безотчетно поправив плед на его коленях. - Это был тяжелый день.

- Вы зайдете завтра? - Сглотнул, облизав губы. - До всего. - Родинки на его щеках дрожали, как и полная надежд робкая улыбка. Мастер любил его так сильно в этот момент, что болело сердце.

- Конечно, да, Тео, - За ребрами защемило. И это было до жути приятное, забытое чувство. Это было, как дом. - Конечно, да...

Через несколько дней из больницы они вышли уже вместе.