Chapter Text
Виндсонг ненавидит снимать квартиры.
Почему-то у арендаторов она не вызывает ни капли доверия. Даже тогда, когда за нее поручаются. Особенно когда за нее поручаются.
Вообще-то за этим конкретным съемом стояла целая цепочка обещаний, слов и поручительств. Все началось с ее декана и по совместительству научрука. Низенький мужчина в летах, кажется, едва не заплясал, когда Виндсонг постучалась в кабинет и кратко сообщила:
— Я уезжаю.
Виндсонг была его главной головной болью. Перед ее скромной аспирантской персоной блекли даже недавно издохшая в общежитии огромная крыса и все более скудеющий поток государственного финансирования.
— И куда же, юная леди?
Он даже не скрывал радости.
— Что-то вроде командировки. Соберу данные в полевых условиях где-нибудь на севере. Но, к сожалению, есть одна проблема, — Виндсонг отметила, как потухают искры в декановых глазах, — я не знаю, где бы мне там пожить.
— А, это сущая безделица. Кажется, была у меня одна бывшая ученица где-то в небольшом северном городке, на лоне, так сказать, первозданной природы, за полярным кругом… — беспокойные преподавательские руки метнулись к ящику стола, и на свет явилась потускневшая обложка старомодной телефонной книги. — Она девочка компанейская, так что у меня есть все основания полагать, что у нее найдется хоть какой-нибудь знакомый, который согласен сдать в аренду квартирку.
Потемневший от возраста палец мужчины заскользил по разлинованным страницам. Наконец декан довольно кивнул, углядев нужную строчку, зашуршал визитками, и вскоре в руках Виндсонг оказался клочок бумаги с номером.
— Вила Николаевна Рябинина, город Раяшки. Признаться, я сам не знаю, как добраться до этого города, полагаю, вам, Виндсонг, лучше спросить ее саму. А теперь позвольте вернуться к делам…
Разговор был окончен. Декан уже строчил радостный отчет о начале полевого исследования, и Виндсонг, здраво рассудив, что лучше не мешать стариковскому счастью, улизнула в коридор.
Ее телефон пополнился сухим контактом “Вила Николаевна, Раяшки”.
Вила Николаевна оказывается идеальной проводницей еще до того, как Виндсонг хотя бы слышит ее голос. Она отвечает почти мгновенно, текстом, без непрошеных голосовых, расписывает подробную инструкцию, как добраться до Раяшек (оказывается, находящихся где-то на острове в Печорском море), находит и арендодателя комнаты, и билет на поезд до ближайшего крупного города, предупреждает о том, что водители на вокзале дерут бешеные деньги за проезд к парому, так что лучше вызвать местное такси — и сразу прикладывает номер еще и службы такси.
После такого мысль, что она выйдет встречать Виндсонг самолично, кажется само собой разумеющейся.
Проблемы начинаются чуть позже.
— Паром? — женщина в окошке кассы смотрит на нее как на безумную. Впрочем, именно к этому виду взглядов Виндсонг почти привыкла, поэтому, не смутившись, таращится в ответ. — Сейчас?
— Да. Мне нужно в Раяшки.
— Только вам туда и нужно, - снисходительно отзывается женщина. — Отплытие будет завтра утром. Ждите.
— Но…
Виндсонг оглядывается на выстроившуюся за ней небольшую очередь, неловко переступает с ноги на ногу. Эти дополнительные траты как средств, так и времени в ее планы абсолютно не входят.
— Либо выкупайте весь паром.
— Цена? – уныло уточняет она – и тут же старается забыть произнесенную сумму. Женщина вся подбирается, готовясь к ссоре.
Кто-то осторожно трогает Виндсонг за рукав.
— Если вам срочно, можете попроситься на грузовой паром, — тихо-тихо, едва слышно, советует ей стоящая позади женщина в очках. — Если повезет, отвезут без проблем, но я не знаю, не отплыли ли они еще. Лучше поторопитесь.
К счастью, она успевает почти к самому отплытию.
Едва успев приткнуться на пароме за символическую потертую сотку, Виндсонг добирается до острова уже через час. Следуя за грузчиками, находит зал ожидания — удивительно полупустой по сравнению с покинутым ею московским вокзалом, — и усаживается на облупленную скамейку, ожидая непонятно чего.
Телефон равнодушно показывает тридцать процентов заряда.
Вокруг снуют синие комбинезоны, муравьями уволакивая с парома бесконечные ящики и нагружая новые, шуршит по бумаге ручка местного клерка-учетчика, раздается гудок фуры… В этом водовороте энергии самой хочется вскочить, приняться за какую-нибудь работу или хоть разведать местность, но если б Виндсонг знала, куда ей податься! Раяшки безразлично гудят роем рабочих, не спешащим выплевывать из пульсирующего нутра никого, кто мог бы быть Вилой Николаевной. Позволяя себе ненадолго отвлечься, она представляет женщину с тяжелым взглядом, пребывающую в том периоде неопределенного возраста, когда в уголках глаз начинает растягиваться паутинка морщин — что-то близкое к противной портовой кассирше, которая абсолютно некстати всплывает в памяти. Ну не мог декан общаться с какой-нибудь юной нимфой так свободно, что аж перепоручил ей свою главную головную боль.
Виндсонг скучающе окидывает взглядом зал и цепляется за трепещущее пламя алой юбки незнакомой девушки. Рефлекторно скользит глазами вслед за ярким подолом — незнакомка, сопровождаемая тепло закутанным маленьким мальчиком, с серьезным и оттого крайне комичным видом повторяющим в точности ее движения, нарезает круги туда-сюда, влево-вправо, ближе-дальше…
— Долго еще, Вила? Я домой хочу, — тянет наконец малыш, дергая за подол. Девушка останавливается. Мысли Виндсонг тоже. — Даня обещал со мной мультики посмотреть.
Так, секунду. Кто-кто?
Да ну быть не может.
Виндсонг взлетает со скамейки, лихорадочно соображая. Сколько она уже пялится на эту юбку? Минут пять? Ну и дура…
Мутный поток рабочих пульсирует вокруг, сдавливая ее; она будто плывет в густой толще воды, едва преодолевая бесконечную синь комбинезонов. Алый флаг юбки пылает совсем-совсем близко.
— Вила Николаевна?
Глаза у нее — серые и умные, а лицо из-за очаровательно округлых щек выглядит совсем юным. Она даже не отчитывает ее — просто улыбается и мягко спрашивает:
— Виндсонг, верно?
Вила оказывается воистину идеальной. Даже не идеальной проводницей — просто идеальной. Виндсонг таких женщин раньше видела только на советских плакатах и полагала, что их попросту не существует. Вранье, потому что Вила реальна настолько, что пожимает Виндсонг руку неожиданно твердой ладонью, поправляет мальчику повязанный в несколько слоев широкий шарф и уверенно ведет их за собой к выходу.
Осенний ландшафт Раяшек оставляет смешанные впечатления: разбавляющие бетон зданий черные ветви деревьев скребут по пышнобрюхому небу, опавшие с них листья смешиваются с бесконечной грязью истинно русской слякоти. И Август, ласково представленный как “младшенький”, и Вила Николаевна не то интуитивно отыскивают чистые места в бесконечной распутице, не то просто владеют колдовством, но грязь к ним будто совсем не липнет, зато у Виндсонг ближе к дому арендодателя штанины оказываются иссечены брызгами.
И, конечно, этот самый арендодатель смотрит на нее как на мусор, стоит Виле Николаевне уйти.
— Ученая? — скупо спрашивает он, разглядывая грязь на оливковых брюках.
Виндсонг сдержанно кивает.
— Евгений, — представляется хозяин, тоном ставя точку в так и не случившейся беседе по душам. — Раскладывай манатки, я на службу. Ключи у двери, на ключнице. Не сильно самодурствуй, пока меня не будет.
Кажется, будь его воля, он не позволил бы ей не то что самодурствовать, а вообще находиться в этом доме — видимо, навыки дипломатии Вилы Николаевны почти мистически хороши, раз она смогла его уболтать.
Вскоре Евгений неприязненно хлопает за собой дверью, оставляя новую жиличку в одиночестве посреди маленькой гостиной, выглядящей так, словно в ней и вовсе никто не живет. Второй сформулированный Виндсонг факт — кроме неприятного хозяина, разумеется, — все здесь ужасно чистое, и замызганные штаны вдруг ощущаются отвратительно некомфортными.
Поэтому, быстро переодевшись в пижаму с самого дна чемодана, Виндсонг запирается в ванной — застирывать грязь, — и искренне надеется, что Евгений не убьет ее за взятую взаймы горстку стирального порошка. Нормально замочить никак не получается — вода из крана еле капает, но порошок все равно бесследно исчезает в ней, не оставив даже тени оттенка или запаха. Чистящие свойства этой жидкости вызывают откровенное сомнение, а значит, остается лишь один способ.
Брюки с мокрым тяжелым хлюпаньем плюхаются в ванну, разбрызгивая грязные капли, и Виндсонг, откопав под раковиной хозяйственное мыло, со вздохом закатывает рукава.
Пять минут она проводит, намыливая чертову ткань размягченным брусочком. Полчаса — разминая ее в руках и потирая штанины друг о друга. Спустя минут сорок — по ощущениям вечность, — брюки наконец выглядят девственно чистыми, и Виндсонг включает воду, но вышедшая тоненькая струя вызывает лишь нервный смешок. Гонимая глухим раздражением в груди, она выкручивает посильнее, и в смесителе что-то тяжело, натужно шумит. В металлических недрах хлюпает и ревет поток кипятка, силясь прорваться сквозь нечто неодолимое, Виндсонг в священном ужасе хватает кран, предчувствуя грозу, смеситель трясет, что-то в нем звякает, он жалобно всхлипывает — и, наконец, триумфально отпадает, обдав всю ванную струей воды.
Виндсонг, онемев, смотрит на свои руки. На стальной смеситель. На раззявленный ржавый зев водопровода, исторгающий из себя воду. Моргает, пытаясь понять, не сон ли это, беспомощно сжимает пальцы… Но глупая трубка лежит в ладони абсолютно реальным весом и издевательски сияет.
Кран окончательно и бесповоротно отваливается.
— Блять!
— Вила Николаевна, Евгений вышвырнул меня на улицу, — сбивчиво сообщает Виндсонг в трубку.
Дождь льет стеной с подъездного козырька, не успевшие высохнуть брюки мокрым парусом хлопают на осеннем ветру, а на другом конце трубки даже удивленного вздоха не слышно — мелочь, но по и так почти раздавленному самолюбию почему-то бьет больно.
— Я сейчас приеду. Жди.
И действительно же приезжает — и часа не проходит, а перед подъездом уже останавливается темно-вишневая приземистая машинка неизвестного происхождения. Вила Николаевна, бесконечно элегантная даже за рулем этого чудовища, хлопает рукой по переднему сиденью, и под ее пальцами шуршат крупные деревянные бусины массажного чехла.
По крайней мере, у этого ведра с гвоздями есть колорит.
Виндсонг не жалуется — она, в конце концов, замерзла, а в такую погоду нет ничего приятнее, чем уместиться на сиденье с подогревом. Вила Николаевна склоняется к приборной панели, задевая макушкой химозный ароматизатор, щелкает тумблером, выкручивая тепло печки на максимум, и с мягким учительским терпением спрашивает:
— Ну, что там у вас?
— Я сломала кран.
— Что, прости?
Виндсонг очень сильно хочет исчезнуть на месте.
— Кран в его ванной отвалился, когда я застирывала штаны, — с трудом выскребается из горла.
Вила Николаевна вскидывает голову, недоверчиво молчит пару секунд, вглядываясь в лицо Виндсонг и будто пытаясь понять, шутит она или нет, а потом вдруг рассыпается в смехе.
— Я выгляжу настолько глупо?
— Что? — Вила Николаевна удивленно вскидывает брови. — А, нет. Просто Евгений постоянно ворчит, что у него смеситель почти забился, но руки не доходят починить. Я ведь говорила ему…
Ее изящная нога давит на газ. Виндсонг только сейчас замечает, что она вообще-то в тапочках, и этот факт еще больше выбивает из колеи. Ей все еще ужасно стыдно за то, что она, кажется, только что подкинула этой красивой даме проблем, а еще тратит ее бензин, а еще она прямо сейчас везет ее в… Так, стоп.
— А куда мы вообще едем?
— Ко мне. У нас нет времени, чтобы искать тебе квартиру. Никто не сдаст жилье в восемь вечера.
Виндсонг ощущает, как мозг перегревается от этого диалога, и отворачивается к окну, отчаянно пытаясь переварить ситуацию. Не получается. Она вздыхает и поворачивается обратно.
Желтый прерывисто-тусклый луч почти разрядившейся лампы лижет щеки Вилы Николаевны, капает на колени. Виндсонг невольно смотрит на ее лицо, мягкую волну волос и плечи, едва прикрытые курткой, вместе со светом взгляд стекает на синтетический шелк подола комбинации, завихрившийся складками у бедер, и смутный сумрачный блеск гладкой кожи колен.
Твою мать, она в комбинации. Виндсонг мысленно кричит гигантским козодоем и отворачивается во второй раз. Разглядывать чужие ноги дальше ей уже не позволяет совесть.
Вила красивая — но скорее эстетически, как древняя статуя или гордая работница с советского плаката. Смотреть хочется, а трогать страшно.
Они доезжают в мягкой тишине.
Виндсонг покидает вишневое древнее чудовище с сожалением. Печка выпускает из своих объятий неохотно, и остатков тепла хватает ровно на то, чтобы торопкой рысью дойти до подъезда за Вилой Николаевной. Железная дверь тяжело хлопает, и они взлетают по ступенькам на второй этаж.
— Даже не задержались особо, тут обычно дольше ехать. Маленькие не успели соскучиться.
— Маленькие?
Виндсонг спотыкается об ступеньку, смотрит на обтянутую курткой узкую спину почти с паникой.
— А, у меня куча младших братьев. Есть еще и сестра, но она уже постарше… Раз ты к нам подселяешься, я познакомлю. Ничего, если я тебе в кладовке постелю?
Виндсонг кивает, внутренне напряженная как струна: в обращении с детьми она очень плоха. Лицо Вилы Николаевны разглаживается, она шуршит ключами, наклонившись к одной из дверей.
Дверь распахивается. Изнутри веет теплом, через несколько стенок звенит посуда и шумят чьи-то голоса, а на полу примостилась игрушечная машинка. Вила Николаевна мгновенно заполняет собой весь коридор: скинув тапки, одним слитным жестом вешает на крючок свою куртку и чужую шубу, подхватывает с пола игрушку, направляется по коридору вперед, забрасывая машинку в одну из приоткрытых дверей, и объявляет неожиданно гулко:
— Все на кухню, я кое-кого привела! Нина, щелкни чайник, пожалуйста, Даня, больше не раскидывай игрушки в коридоре, ладно?
Виндсонг крадется за ней с осторожностью бездомной кошки, прижимаясь боком к полосатым обоям. Мимо по коридору проносится пара вихрастых малышей, Вила Николаевна оборачивается, зорко следя, не успела ли Виндсонг запутаться в бесконечных дверях.
Виндсонг не успела — и запоминает, что кухня тут в самом конце длинного изгибающегося коридора, а еще — что на этой самой кухне шумно. На подоконнике рядом с чайником умещается длинноногая девочка-подросток, за столом что-то чертит русый мальчик лет одиннадцати, а на полу играют дети еще меньше — в одном из них Виндсонг узнает Августа, машущего ей рукой и оказавшегося куда меньше без своего внушительного слоя одёжек— и все они о чем-то переговариваются. Вила Николаевна заботливо вылавливает Виндсонг из гомона прикосновением и притягивает поближе к себе.
— Все здесь? Так, ну и отлично.
Дети притихают и поднимают глаза. В Виндсонг иглами впиваются четыре любопытных взгляда.
— Это Виндсонг, она немного поживет у нас, поэтому впредь стучитесь, когда будете заходить в кладовку. Они с Евгением… не сошлись характерами, — деликатно поясняет Вила Николаевна после короткой паузы.
— Ты проспорила, я ж говорил, что он вышвырнет квартирантку, — громко шепчет русый мальчик девочке-подростку. Выходит даже слишком громко.
— Ладно, как скажешь, я поняла, что люди не меняются, особенно Евгений, — шипит она в ответ.
— Обсудите это позже, — в голосе Вилы Николаевны появляется ясная сталь, как только она ловит смущенный взгляд Виндсонг. — Ах, точно, я забыла вас представить, не двигайтесь пару секунд, пожалуйста. Виндсонг, эта красавица на подоконнике — Нина, рядом с ней — Петя, на полу Даня и Август, но его ты уже знаешь.
Имена детей немного путаются в голове, и Виндсонг с трудом утрамбовывает их, пока вся эта маленькая толпа ее разглядывает. Во взглядах враждебности нет — только любопытство.
— Ты откуда? — первым спрашивает Даня.
— Из московского ВУЗа, на полевые наблюдения.
— Биология? География? Геодезия? — вторит Петя.
— Все сразу. Отрасль о лей-линиях.
— Это разве не лженаука?
Виндсонг морщится.
— Для половины научного сообщества — да. Другая половина хранит нейтралитет.
— Звучит плохо, — резюмирует Нина, качая ногой.
— Так и есть.
Про то, с кем она иногда зналась и где рылась, чтобы наскрести денег на еду и жилье, Виндсонг благоразумно молчит. Смятение накатывает с новой силой, и Вила Николаевна быстро улавливает изменившееся выражение чужого лица.
— Нин, щелкни чайник.
— Блин, я и забыла, прости, — Нина оттягивает вниз кнопку на потертом чайнике.
Вила быстро находит для Виндсонг покосившуюся табуретку, достает из шкафчика чай и шесть пузатых чашек в горошек, разливает по ним успевшую вскипеть воду и сама садится на высокий стул. Их с детьми разговор, будто прерванный поездкой за Виндсонг, течет с новой силой — все говорят одновременно и очень громко, но каким-то образом понимают друг друга.
Смотреть на них со стороны, попивая чай, даже как-то неловко. Виндсонг прижимается спиной к прохладной стене и наблюдает, как Даня (кажется, этот малыш — именно Даня?) пытается умыкнуть в свою чашку побольше сахара под горячие протесты Августа, пока Нина обсуждает с Вилой какую-то противную учительницу. Математика, чай, кладовка, дети, геодезия, Вила Николаевна — все мешается в мыслях, и, допив, Виндсонг быстро ставит кружку в раковину и тихо говорит:
— Спокойной ночи.
— Сладких снов, — отзываются все дружно, и, кажется, кто-то даже удивляется, что так рано.
— Давай доведу до кладовки, — Вила Николаевна пружинисто взлетает с места. Вся она — стремительная и гибкая, как ласка. Дверь кухни будто отрезает от них детские голоса, Вила Николаевна вглядывается в лицо Виндсонг с мягкой заботой, пока они молча идут до кладовки. Ковер скрадывает шаги и даже тихий скрип двери.
В кладовке царит полумрак – тихо потрескивает и тут же замолкает одинокая лампочка. Вила Николаевна хлопотливо задвигает в дальний угол соленья под старой сине-серой курткой, сдергивает с верхней полки огромное одеяло, видимо, снятое с двухспальной кровати, и подушку.
— Можешь завернуться в него, чтоб не было холодно лежать на полу. Прости, что не в нормальной комнате, все забито.
— Ничего, мне много места не нужно, — Виндсонг действительно благодарна.
— Тут за шкафчиком розетка, можешь поставить на зарядку телефон. И еще будь аккуратнее, когда открываешь дверь, а то там сынарник.
— Сынарник?
— Общая комната Пети, Дани и Августа. У нее и у кладовки двери прямо напротив и вечно стукаются.
Вила Николаевна тихо смеется. Виндсонг смеется тоже.
Через несколько минут, когда Виндсонг уже заворачивается в одеяло, вдруг приходит понимание, что осталось одно незаконченное дело на сегодня. Она сонно тянется к телефону, чтобы переименовать контакт.
Вместо “Вила Николаевна, Раяшки” на экране сияет “Вила Николаевна”.