Work Text:
Михаил сидел на обрыве, под обломком того, что раньше было зданием — теперь его руины смотрели из земли осколками гнилого зуба. Закатное солнце красило михаиловы волосы в золотисто-рыжий, делало лицо мягче и моложе. Мазало по щекам алым — словно кровью.
Перед Михаилом на куске ткани лежали какие-то металлические куски непонятной формы, шестерёнки, какие-то детали, в которых Хануну опознал части сломанного оружия. На щеке Михаила чёрными мазками лежали следы машинного масла, в руке он держал отвёртку. Хануну старался приблизиться как можно тише, мягко наступая на землю, но Михаил всё равно его как-то заметил, поднял голову, прищурился радостно.
— Здравствуй, братец волк. Как ваше военное собрание?
Хануну хмыкнул и опустился рядом: Михаил тут же вытер руку о ткань и запустил ему пальцы в шерсть, задумчиво почесал за ухом.
— Тебя не хватало, — сказал Хануну. Не обвинительно, просто как факт. Михаила с его дерзкими мыслями и правда недоставало на нудном и скучном собрании, где в последнее время никто не мог найти в себе достаточно смелости, чтобы решиться на вылазку против КММ. Подустали, выгорели.
— Ничего. Я позже загляну. Возможно, нам нужна передышка. Пускай, не вечно же нам быть храбрыми и безрассудными.
Михаил глянул куда-то вдаль, прищурился, но через мгновение снова сосредоточился на деталях. Убрал руку с головы Хануну, взялся за отвёртку.
— Чем занят?
— Мастерю игрушку. — Михаил поднял одну из железяк, и Хануну опознал в ней какой-то заводной механизм. — Здесь много детей. Грустно будет, если у них единственными игрушками будут пистолеты да ружья с гранатами. Согласен?
Хануну не ответил. Михаил рассеянно улыбнулся и ушёл в себя: на лице застыла сосредоточенность, пропал хитрый прищур, сам он преобразился и стал мягче. Или это закат был виноват.
Может, правда нужна была передышка. Хануну продвинулся ближе, откинулся спиной на огрызок здания — камень хранил тепло. Тихое дыхание Михаила и скрип отвёртки по металлу успокаивали. Иногда Михаил вполголоса ругался, и Хануну дёргал ухом настороженно — скорее по привычке. Просто как будто ему следовало приглядывать за ним, всегда быть немного начеку. Он почти задремал так, убаюканный чужой близостью и знакомыми звуками и запахами — оружейная смазка в голове была связана с Михаилом. Хануну помнил, как поразился, когда у него заклинило любимый пистолет, а Михаил легко забрал его, разобрал на запчасти, что-то смазал и заменил, а вернул уже рабочую смертельную игрушку. Хануну помнил, как смотрел на его пальцы, измазанные маслом, руки механика, который почему-то оказался не войне, и чувствовал непонятный трепет. Михаил тогда улыбнулся, поправил волосы, испачкав и лоб и непослушную светлую прядку, спросил:
— Что?
И Хануну не нашёлся тогда с ответом. Буркнул «спасибо», получив в ответ заливистый смех, и порадовался, что не умеет краснеть.
Казалось, вечность с того момента прошла. Тогда они были немного злые и настороженные, ещё не доверяли друг другу до конца, но сейчас Хануну мог без страха и сомнений вверить Михаилу свою жизнь. За него не жалко было и умереть.
Момент был — муха, застывшая в янтаре. Бесконечность, заключённая в круг. Хануну тихо дремал, пока Михаил возился с деталями. Солнце успело почти полностью закатиться за горизонт, когда он довольно хмыкнул. Хануну открыл глаза, посмотрел на игрушку — то ли волк, то ли человечек, то ли робот. Михаил обтёр её куском ткани, чтобы не осталось лишних следов масла, и крикнул:
— Эй, Михей! Михей!
Хануну пошевелился и посмотрел вниз: там в пыли возилась свора ребятни. На голос Михаила откликнулся один: золотые кудри, улыбка щербатая — где-то выбил себе молочный зуб. Он вскинул голову, загорелся восторгом и проворно вскарабкался вверх по обрыву.
Михей из всех детей чаще всего тёрся под боком то у Михаила, то у Тьернана с Разалиной. Хануну видел, как Тьернан учит мальчика держать пистолет — слабые детские пальцы на тяжёлой рукояти, нахмуренные брови, непонятная решимость в глазах. У него не было родителей, как не было у многих детей здесь — родившихся и выросших в заключении. Кто-то умер ещё до бунта, кто-то после. Эти маленькие растерянные существа видели в Михаиле чудесного сказочника. Крутились рядом, как бестолковые щенки, получая нечаянную ласку — Михаил никогда не жалел её. Мог обнять, мог угостить чем-то, мог на обрывке бумаги нарисовать что-то дурацкое.
Михей не звал Михаила отцом, но Хануну видел, как иногда мальчик кусает себя за губы, чтобы не ляпнуть ненароком что-то не то. Боялся, тормозил себя. При виде Хануну он сжался, потемнел лицом, и Хануну не отказал себе в дурацком удовольствии, глухо и раскатисто зарычал. Михей тут же выпрямился, поджал губы. Маленький солдатик.
— Хануну, фу, — рассеянно бросил Михаил. — Михей, не бойся его, он только притворяется страшным.
— Но ты сам говорил, — начал было мальчик, — что волк может…
— Ш-ш-ш! — Михаил перебил его. — Мало ли что там я болтал. Лучше смотри, что я тебе смастерил.
Глаза мальчика сверкнули. Он настороженно покосился на Хануну, но интерес к игрушке перевесил, Михей уселся рядом, склонив голову к Михаилу. Тот показывал, как завести игрушку, что-то беззаботно болтал, а Михей издавал гудящие восторженные звуки. Хануну снова закрыл глаза — и не заметил, как уснул.
Проснулся он от прикосновений: кто-то пальцами расчёсывал ему шерсть на голове. Хануну заворчал недовольно, открыл глаза — Михаил улыбнулся ему светло и нежно. Над его головой на темнеющем небе рассыпались звёзды.
— Пора ужинать, братец волк, — сказал Михаил ласково. — Надо бежать скорее, пока всё самое вкусное не слопали.
— Твоё самое вкусное — это что-то отвратительное, — ответил Хануну.
— Это ты просто пока ещё не пробовал пирожки, — сказал Михаил. — Я приготовлю. Думаю, тебе понравится.
— Ты так и про предыдущее говорил.
— Каюсь. — Михаил понуро опустил голову. — Но солёные огурцы всем вроде понравились.
— Главное, не готовь больше то странное желе.
— Холодец, — пробормотал Михаил сердито.
— Хо… хуй с ним, — сказал Хануну.
Михаил расхохотался. Звёзды качались над его головой, словно корона. Хануну протянул к нему руку, стараясь осторожно коснуться щеки, не зацепить когтями, и Михаил тут же прижался к ней, прикрыв расслабленно глаза.
— Поужинаем, а потом спать пойдём. Сказку тебе расскажу, — пробормотал он лениво.
— Какую сказку?
— Про волка. — Губы Михаила изогнулись в улыбке. — Голодного-голодного волка, который хотел съесть маленьких поросят. Я на свете всех умней, всех умней, дом я строю из камней.
— И сколько же у тебя этих сказок? — Хануну заворчал.
— Много. Когда закончатся, я новые придумаю.
— И везде будет злой серый волк?
— Нет. — Михаил прищурился и положил ладонь поверх руки Хануну. — У меня будет самый храбрый, самый смелый и отважный, добрый, решительный братец волк. Братец Хану. Звучит?
Хануну хмыкнул. Отчего-то в груди сдавило: хотелось сказать, мол, я не храбрый и не добрый, ты же знаешь, я преступник, не случайно сюда попал. Я и убивал, и грабил, и много всего. Только ради таких как ты доброту в себе находить хочется.
— А у братца Хану будет лучший друг Часик, — пробормотал Михаил. — Будут они друг друга выручать всегда.
— Всегда, — отозвался Хануну. — Пойдём ужинать, Миш.
Звёзды качались над ними. Михаил улыбнулся и кивнул. Они побрели бок о бок к лагерю — приглушенные огни в темноте, чьи-то громкие голоса, смех, жизнь. Когда-нибудь вся Пенакония так сиять будет, — подумал Хануну. Вот бы увидеть.