Work Text:
— Я заставлю тебя быть свободным, — шепчет Бродяга, притягивая Брута к себе за волосы.
Хватка у него крепкая, даже жёсткая, пальцы, скользящие по щеке — осторожные, почти нежные.
Бродяга ни черта не знает о том, что значит любить. Брут, если быть откровенным, — тоже. Поэтому он резко подаётся ближе, впивается губами в губы и низко стонет.
Полис превращается в руины: разбитые витрины, кровь на асфальте, вывороченные трубы, раскуроченные рекламные щиты. Полис гниёт популистскими лозунгами, пустыми мечтами о небе, поднятыми, будто стяги, криками боли и ненависти.
Бруту плевать. Бродяге — тоже. Они зажимаются в узком проулке, возят друг другом по грязным стенам и абсолютно — фантастически — не хотят что-либо решать. Хотя бы в эти с боем вырванные у мира минуты.
— Только я решаю, насколько свободным мне быть, — бросает Брут на прощание, поправляя смявшийся пиджак.
Бродяга скалится.
Этот же оскал Брут видит уже через несколько часов, на площади, куда его вытащила толпа «лояльных граждан» и обречённое понимание — если он (почему опять он?!) что-то не сделает, кто-то погибнет и пути назад не будет. Бродяга стоит напротив него, и Брут видит в нём своё отражение.
— Я заставлю вас быть свободными! — Бродяга смеётся, и Брут бросается на него первым, обуреваемый единственным желанием.
Разбить кривое зеркало, чтобы не видеть себя. Разбить лицо, которое заставляет хотеть невозможного.
Той самой пресловутой свободы. От Полиса, заботы об Икаре, преклонения перед Тесеем и остатков здравомыслия.
Если бы не они, он бы взял Бродягу прямо здесь и сейчас.
Тот скалится, будто читая мысли, и, когда их останавливает Бард, одними губами произносит «Ты бы умолял меня быть жёстче».
Брут не умоляет. Скалится и отвешивает Персею, застывшему будто истукан, пощёчину. В Бруте сейчас бешенства столько, что хватит взорвать каждое здание в Полисе и на лагеря Изгоев (что старых, что новых) останется.
Персей неуверенно шевелит кистью. Без тяжести браслета ему явно непривычно. Но это ненадолго.
Брут запускает руку в отросшие волосы и притягивает к себе.
— Я заставлю тебя быть свободным, — шипит в губы и внимательно вглядывается в прозрачно-голубые глаза.
Страх и неуверенность в которых сменяются яростью и пониманием произошедшего.
Бродяга не целует — кусает.
Год в оковах меди любить его не научил. Брута год без браслета (муляж на руке не в счёт) — тоже.
— Что, убедился, что у свободы нет меры? — смех Бродяга вылаивает, стягивая с себя ненавистную кофту.
— Ты моя мера свободы, — буднично отзывается Брут и открывает сейф, в котором лежат остатки взрывчатки, снятой им с крыш, кажется, в прошлой жизни.
Бродяга смеётся и вскидывает средний палец. Брут отвечает ему тем же.
