Work Text:
Декабрь 2011
Несмотря на безжалостный дубарь, заносимый на Янов визжащим ветром сквозь щели, в лазарете душно и остро несёт тем, чем и должно: кровью, водкой и йодом. За ними Локи всё ещё не слышит запаха приближающейся смерти, долгой такой и поганой, какая бывает у раненых — хоть что-то. Он с облегчением подходит к неподвижному, но явно очнувшемуся уже телу на койке, и злой невнятный шёпот в комнате сменяется полной тишиной. Под боком по направлению к выходу проскальзывает хмурая, напряжённая тень — приятель бедняги, почти по самый лоб укутанный шарфом, поднимается с пола и уходит молча, уступая место рядом с виновником сегодняшнего торжества. Свободовский лидер подгибает под себя ноги и опускается на нагретый пол прямо напротив серого лица, едва торчащего из-под всех одеял, что удалось собрать.
— Кирюш, ты мне скажи, — он, поближе пригнувшись, как может мягко смотрит в глаза, пугливо блестящие в свете огня, — это что такое было?
Из груды ткани шумно, нервно сглатывают, затем раздаётся обидчивое, дрожащее от боли шипение:
— Так а чё он…
В порыве искренней жалости Локи мысленно оставляет на потом почти всё, что должен был сейчас высказать как командир, и растерянно ковыряет в рукаве нитку. Жалко придурка очень, но что тут сделаешь? Хоть в лепёшку расшибись, а всего не угадаешь. Вот буквально позавчера он хорошо скинул за периметр «глаз», здоровый и яркий — слов нету, как бы он сейчас пригодился. И ребята все пустые как назло, ни «души».
— Да ничё, — он опирается локтем о матрас, — не видишь что ли — у человека каска вместо башки. Думал, он себя вести нормально будет?
Кирюха на это справедливое, но делу ничем не помогающее замечание, замолкает и сопит тяжело, стыдливо пялясь в потолочный угол. Локи трёт переносицу кончиками ледяных пальцев, и едва сдерживается, чтобы по своей уже заботе не вздохнуть ему в унисон — слышит, как через две стенки всех должан, прибежавших на стрельбу с наружных постов, разгоняют обратно отрывистым, лающим матом. Правильно, пусть их патрульные в поле точно пересекутся и вернутся хорошо если половиной. Отличная идея, товарищ подполковник, потянет на миллион. Свободовец отнимает от лица руку и ехидно ухмыляется. Интересно, это он так со страху или в принципе… ну, вот такой?
Чисто по-человечески понять его можно. Он и сам хорошо так струхнул, прекрасно осознавая, как близко к краю всё сегодня пронеслось — может и остался бы на станции кто живой, но точно не они, стоящие по центру под всеми дулами сразу. Дурея от яростного ора со всех сторон, Локи в какой-то момент смог только бессильно поднять на врага уничижительный взгляд, чтобы увидеть в глазах напротив — и навсегда, наверное, запомнить — точно такое же отчаянное осознание. Заслышав у себя за спиной сразу два без приказа щёлкнувших затвора, Шульга удивительным образом приобрёл человеческий, живой вид, точно такой, как после того выброса. Не нужно было его знать или даже в людях разбираться, чтобы понять — помирать здесь хоть за славное дело «Долга», хоть за просто так, он явно желанием не горит. Жаль, что память у него такая короткая: что после первой ночи на станции вывалил свою козлиную натуру с впечатляющей скоростью, что сейчас — стоило грызне притихнуть, а он уже как ни в чём не бывало распорядился на пару лещей и доволен, справился. Ведёт себя так, будто его солдатня мешок гречки спиздила, а не человека чуть не угробила.
— Зря не придушил, — в паузы между вдохами, раненый продолжает шипеть, по-прежнему виновато стараясь на него не смотреть, — по-людски хотел. А с ними разве можно…
Задумавшись и немного пригревшись, командир отвечает далеко не сразу:
— Нельзя.
— Ну и хер с ним, на его совести. Ходить буду — и ладно.
Последнее звучит насколько робко и по-особому тихо, что Локи смаргивает накатывающий сон, внимательно вглядывается в застывшее лицо сквозь тень от собственной головы — бедняга будто вот-вот разревётся.
— Будешь, конечно, — он фыркает мягко, бросив искать в себе для этого лопуха хоть каплю настоящей злости за весёлую ночку. — Правда, не очень шустро, пока не поумнеешь.
— И не очень скоро, не обессудь уж, — со стороны изголовья присаживается вернувшийся откуда-то заметно повеселевший Костоправ, сходу начиная своему подопечному успокаивающе бормотать. Сначала хрустит его колено, а потом стекло, шейка новенькой ампулы — Локи с немалым удивлением наблюдает, как шприц наполняется трамадоловой «соткой», запас которых вообще-то закончился за день до того, как удалось здесь закрепиться. — На пятёрку, страдалец? Или уже сильнее?
Кирюха тихо скулит согласие с последним, с готовностью раскутывает плечо — приходится отстраниться, чтобы не мешать и не закрывать свет. Отвернув голову от бодрящего пламени, Локи сразу же чувствует на затылке прежние свинцовую тяжесть и манящее желание прикрыть глаза, хоть на минутку. Он кивает головой сам себе — как же, на минутку, знаем, проходили — и волевым усилием сверяется со временем. За два часа, которые он впустую прошатался на адреналине, прошло, казалось, полночи, и сил не осталось никаких. Разбитая сонливость уже плевать хотела даже на сигареты, а из альтернатив были разве что влажный холод и пробирающий до костей ветер за дверью, но это Локи оставил на случай, если (точнее, когда) не сможет держать голову. Единственным плюсом было то, что его не хватало на глупости. Думал он еле-еле, зато трезво и так спокойно, что сам себя не узнавал, и этим надо было пользоваться, не для себя, так для парней — вытянуть из этих приблудившихся уродов всего да побольше, причём прямо сейчас. Завтра, стоит глаза продрать, всё заново свалится на него одного — если группа Кремня летать не научится, чтобы быть хотя бы к обеду — и выбесит так, что товарищ подполковник заочно пойдёт нахуй, как недоговороспособный.
— Шульгу там не видно? — спрашивает он ровно.
— Где-то был, — Костоправ бросает невпопад очевидное, торопливо выкидывает пустую ампулу в ведро, как какую-нибудь улику — Локи провожает её задумчивым взглядом — и переводит тему в более оптимистичное русло. — К себе, может, пошёл. Там уже и в порядке всё.
— Хорош порядочек. Почаще бы нам такой, чтоб не расслаблялись, — свободовец смотрит с язвительным прищуром, но язык прикусывает — бедный Кирюха спрятал голову от них и от света, считая минуты до спасительного эффекта. Не стоит ему пока слушать, чего он там натворил.
Врач деликатно прочищает горло. Он не поворачивается и лица не видно, но его тон твёрдый и пропитан явным нежеланием служить громоотводом:
— Вот зачем ты к словам цепляешься? Точно не хуже, Володь.
— Да куда ещё, — Локи, совсем немного смутившись своей неудачной попытки на ком не надо сорваться, отводит взгляд, вслушивается в станцию — действительно притихшую, если не считать скрип видавшего виды здания. — Хуже — пожар если только.
***
Это он сказал, чтобы сказать, само собой. Всегда можно хуже, причём без ограничений. Как карта ляжет.
Лейтенант Шульги, занятый беспокойным наблюдением за выходом, встречает его напускным безразличием. Даже в глаза старается не смотреть, не говоря уже о попытках дальше отношения выяснять, что неудивительно. Хоть Гавриленко вряд ли за эти пару часов перестал считать его «пидорасом угашенным», продолжить мысль не мог физически — наорался на месяц вперёд. Не отвлекаясь от солдат, он показывает на дальние ворота, слегка двигаясь в проёме так, что через мощное плечо можно оценить итоги воспитательной работы: в забитой под завязку проходной казарме гробовое молчание, все чего-то обречённо ждут, а оружие аккуратным рядком приставлено к стене. Незаметно не вытащишь, но схватишь быстро, если надо — ни нашим, получается, ни вашим. Отходя от этого по-своему печального зрелища, Локи слышит в спину вздох облегчения.
Сцепив зубы, он как может быстро втискивает в куртку себя с двумя свитерами. Вызвавшийся понаблюдать до утра за правой стороной Юра, который постарше, посматривает на его сборы с полным непониманием, но молчит, не решаясь нарушить зыбкое спокойствие даже шёпотом. Победив заклинившую в ворсе собачку, свободовский лидер невольно подумал о том, что было бы сейчас, пожалуй, ироничнее всего. Вот заставит он себя выйти на холод, привлекательно для зверья пройдётся подальше к путям, обморозив по новой лицо, а подполковника уже давно дожрали — придётся возвращаться и с запасным бараном, от которого только отошёл, с нуля начинать. Он быстро вытаскивает тряпку из большой щели с призрачной надеждой разглядеть что-нибудь на снегу, но в дыре ожидаемо ничего: тусклый полукруг света от лампы, а дальше — сплошная чёрная, подёрнутая ледяной мрячкой ночь.
— Один идёшь? — Юра всё же подаёт голос.
— Этот-то один.
Слышится тяжёлый, сомневающийся выдох.
— А если…?
— Тогда будет что ещё интересного доложить на Склады, — Локи устало улыбается, но таки похлопывает по кобуре на бедре, едва видной из-под одежды.
Стоит ему оказаться снаружи, судьба к нему заметно смягчается — понимает, наверное, что на сегодня ему хватит, и позволяет к мёрзлому хламу на рельсах не идти. Вражеский командир обнаруживается недалеко, но всё же за кромкой слабого света от фонаря, где его тёмный силуэт на грязном оледенелом снегу почти не видно. Обманчиво расслабленно придерживая у бедра винтовку, он просто сидит там, прямо под столбом, на что Локи невольно приподнимает бровь. Вот тебе и командование. Для полноты картины остро не хватает бутылки и более лунного неба, но подполковник и без этого прочно держится в каком-то трансе, разве что косится настороженно на его громкие шаги. Когда удаётся подойти вплотную, оборачивается совсем — вид у него не то чтобы сильно лучше, чем у Кирюхи — и смотрит мрачно, как обычно молча. Локи спокойно сдерживает ухмылку. Понял уже, что нормально с ним разговаривать не собираются даже по существу — похоже, из принципа.
Комплектом из сложной рожи, прожигающего взгляда и по любому поводу повышенного тона он правда его поначалу здорово напряг, но сейчас свободовец слабо представляет, как и под чем мог подумать, что своим дурным гуманизмом протянул сюда без пяти минут Воронина. Яр, с которым он опасливо поделился мыслёй, на такие сравнения плюнул только с лаконичным «як свыня на коня», и оказался прав: слишком Шульга нервный и всё на свой счёт принимающий, к подчинённым вечно не той стороной повёрнут (хотя вот тут сходится), а ещё люто, нездорово почти упёртый. Тем более что нового самоназванного генерала Локи видал мельком у базы — в прицел, как приятнее всего видеть должан — и тот оставил у него сильно другое впечатление, пусть тоже отвратное. Удовлетворительно чётко попадающий в перекрестье, Воронин через излом линзы напомнил ему рыбу — именно с её нулевым выражением лица он стоял все бесконечные пятнадцать минут разговора по Барьеру. Легко задавив тогда в себе тогда желание «переволноваться» и нажать на курок, Локи секундно отвлёкся, чтобы свериться с Максом — старший по прикрытию переговоров выглядел по-хорошему удивлённо, с отголосками уважения. Несмотря на так себе настроение, а также на то, что он уже и вилку на ветер прикинул между делом и на всякий случай, пришлось сесть смирно и тоже отдать врагу должное. Выдержать Лукаша на максимуме дипломатических потуг ещё смочь надо. Да и для того, кто на мушке у доброго десятка стволов фактически говорил «ебитесь сами», не предлагая ничего, кроме обещания не мешать, мужик держал себя в руках просто отменно. В отличие от некоторых, с которыми придётся как-то теперь… в общем, быть.
Локи аккуратно, беззвучно выдохнул. Задачка не виделась настолько уж хитрой. Он ведь много чего умел, как в целом по жизни, так и в чисто прикладном смысле: безошибочно отличать палёнку, находить в снаряге даже самые крохотные дырки и договариваться. Особенно — договариваться. Это на деле сложнее, чем кажется, но как научишься — потом ещё долго удивляешься, как вообще без этого жил.
«Тут понимаешь какая штука, — гудит в голове поддатым голосом не ко времени помянутого Лукаша, — коммуникация — ключ ко всему в человеке. Без неё мы кто? Угу. Правильно, Вова, смекаешь. Ты ж моя радость, а»…
Свободовец отводит себе под ноги взгляд, беглый от гадкого чувства вины, и тихонько шмыгает носом на очередной порыв ветра прямо в лицо. Ну хорошо, в человеке. А вот тебе, пожалуйста, чёрт бронелобый — с ним что прикажешь делать? Особенно если теперь его попробуй выгони, о чём он прекрасно знает. Стоит представить, что ещё ему этот деятель может устроить через неделю, две, месяц — сколько там ещё Янов продержится? — пока наконец не устанет спать со стволом в обнимку и не свалит… очень не хочется признавать, но враг без мозгов и стопора ему пока незачем. Сейчас бы того, кто может хоть подобие порядка держать, раз уж засел в том крыле, чтобы не получалось вот так, чтобы одно-единственное, мать его, правило — никакой стрельбы на станции — соблюдалось.
Шульга, потеряв всякую надежду, что его оставят в покое, вяло меняет невыгодную позицию — поднимается в сторону света и отряхивается свободной рукой. Им под ноги летит целая, но с концами испорченная мокрым снегом сигарета, с большой земли и очень хорошая — без труда разглядев её на льдистой корке, Локи раздражённо сглатывает слюну, мигом заполнившую глотку. Подполковник же своей потери даже не замечает: механично откидывает оружие за спину, а после, как ступает в дрожащий круг света, не спеша осматривает себя ещё раз. Он скорее всего торчит здесь просто из желания отдохнуть от подчинённых морд — в этом желании свободовец его понимает. Остатками здравого смысла он за то, чтобы дождаться между ними вежливой дистанции, но терпение, если честно, вышло ещё в процессе бешеного рывка с кровати в общий зал — потому Локи вполголоса, с холодным смешком окликает его, стоит им только поравняться:
— Ну что, доигрался?
По тону получилось даже более гадко, чем хотелось. Мёрзлая грязь хрустнула под тяжёлым долговским ботинком в последний раз, и всё затихло. Шульге будто вымело из памяти его попытку уйти — он резко стал, как вкопанный, уставился на него тяжело, с возмущением. От обиды — за Кирюху, себя и станцию — ещё клокочущей внутри, очень захотелось глупо и недальновидно ответить тем же или скорчить рожу похуже, но… Локи даже мельком жалеет, что он нисколько не глупый и очень даже дальновидный.
— Дальше что? Будешь…
— Не припомню, чтобы я с тобой на брудершафт пил, — долговец цедит это сквозь зубы, перебивая, да с таким ещё видом, будто повторяет дурачку в сотый раз. Голос у него сухой, осипший почти от попыток навести «порядки». — Хочешь говорить — обращайся как положено.
Локи досадливо теряется и замолкает, проглотив слова от неподдельного удивления, а потом и жалости даже к башке, природная пустота которой была так добротно засрана выдуманными уставами. Вот она в чём собака была. Молодой же вроде мужик, зачем это всё? Со штабными козлами явно не так разговаривает, и на «сюда подошёл» бежит-спотыкается. И без того слабый голос Лукаша выветривается из головы моментально, сам собой. Локи прикусывает кончик языка, затем небрежно сплёвывает, избавляясь от остатков накопившейся слюны — намеренно в другую сторону, чтобы хрупкое самомнение врага не затрещало — но не сработало. Он ещё не успевает машинально сглотнуть, как напротив зелёный взгляд наливается опасной остротой, а рука сжимается в кулак прямо на автоматном ремне.
— За обезбол спасибо, — начинает свободовец с козырей, следя за движениями.
— Не за что, — бросает Шульга ровно, но с бездарно скрываемой желчью — удивительно, с каким усилием ему даётся даже такая элементарная порядочность — и замолкает снова, продолжая давить взглядом. Локи чувствует его, даже не глядя напрямую в лицо.
На зависть им обоим за дальним склоном что-то вволю, без лишних церемоний отводит душу хриплым, пополам злобным и тоскливым воем. Свободовский командир скрещивает руки, зачем-то постукивает себе пальцами там, где у него сильно под одеждой нож. Один палец уже гнётся неважно, с усилием.
— Вы, ребята, почти святые, вопросов нет, — он медленно, с насмешливым достоинством пользуется возможностью и отворачивает голову на звук, к едва различимому в густой черноте горизонту, — но как-то маловато будет одной, тебе не кажется?
— Не кажется. Здесь тебе не базар. Не то что ещё пачку — и половины больше не получишь.
— Так, погоди… — свободовец с запозданием чуть выставляет в его сторону руку, еле сдержав «приятель», почти сорвавшееся с губ вместе со ухмылкой. Его вынужденный собеседник и так, вон, еле держится. Да и приятелей таких ему даром не надо. — Реально, притормози, ладно? Ты о какой вообще…?
— О крайней, — в голосе долговца буквально слышен лёгкий яростный звон, с которым обычно лопаются остатки терпения. — Хоть все разом лезьте убиваться — больше не будет.
Боком поглядывая на соперника, Локи старательно перебирает в голове варианты, вслушиваясь в тягучую, тревожащую паузу. Только-только он успевает подумать, что такие паузы обычно нужны людям вроде Шульги, чтоб подкопить гадости и выдать совсем уж дрянь, как тот немедленно оправдывает все его ожидания:
— Остальным так и передашь, — долговец убирает с волос налипший снег внутренней стороной перчатки, на секунду скрываясь за локтем. Когда локоть исчезает и Шульга снова делает милость и фокусируется на нём, зелёный взгляд, прищуренный ему прямо в лицо, уже пренебрежительно-сомневающийся, под стать тону. — Всё ясно?
Свободовец моргает, и его враг на секунду-полторы становится чёрно-красновато-мутным. Наверное, Локи тоже нанесло в глаза снега.
— Слышишь, товарищ подполковник, — собственный, но какой-то не свой голос режет его по ушам откуда-то со стороны, — тебе какой дурак дал людей?
Лицо долговца, бледное и неподвижное, всё же едва заметно дрогнуло. Его неестественно прямая от злости фигура теперь целиком выражает раздражённое, усталое, но внимание — потому свободовский лидер продолжает, быстрее и яростнее с каждым словом:
— Две сотни квадратов, — Локи нервно вздёргивает перед собой руку с двумя поднятыми пальцами, понижая тон, — и куча народу, готового чуть что палить — не знаешь, чем такое кончается?
— Не справляешься — привязывай, — Шульга втягивает в себя ледяной воздух так прерывисто, будто сейчас натурально залает, — командир ты херов. Или хотя бы вовремя заткни их в следующий раз.
— В следующий раз все тут подохнем. Никто слушать не будет ни меня, ни тебя.
— Я…
— Ты первым отчалишь, — Локи зло щурится, — если есть на свете справедливость.
— Не дождёшься. Извинений — тоже. Неделю стояли — и ничего.
— Тебе-то? Конечно ничего. Это я с первого дня хожу, каждого за шкирку оттаскиваю. Ты сам иди, попробуй, а я посмотрю. Или чего лучше родил за неделю свою?
— Никто, — подполковник берёт ещё одну авторитетную паузу, покороче, — не умер.
— А… — тянет свободовец, уже не в состоянии задавить нервную улыбку, — когда убьёте — тогда типа приходить?
Он не особо рассчитывал, что ему вот так просто дадут разрядить обстановку, но Шульга не просто ему не ответил — моргнул равнодушно, не изменившись в лице ни на секунду. Как человек, который это уже много, очень много раз слышал, как…
«Да твою же мать», — тоскливо шипит про себя Локи.
Хорошим человеком он бы себя не назвал — это было бы сильным преувеличением — но и на мента в соседи он не нагрешил, нет. Не может просто такого быть. Локи, всё так же глядя прямо сквозь подполковника, давит себе в центр ладони — сначала на пробу, потом всерьёз. Кто знает — может он, пока был в лазарете, пригрелся у буржуйки и уснул, вот прямо у Кирюхи под кроватью, и поэтому видит сейчас этот дурацкий сон. Никто просто не стал его будить — жалко. Видал он себя в зеркало — сам бы такого пожалел.
Локи через силу придаёт взгляду осмысленность, чтобы проверить, не растворился ли Шульга, как положено кошмару. Он на месте, и готовности отплёвываться от всего, что ни скажи, на его угрюмом лице хватит аж до следующего утра.
— Ладно… к чёрту. Попробуем чего попроще. Зовут тебя как?
И вот теперь — свободовец не может в это поверить — с его стороны доносится хриплый смешок. Чтобы нормально присмотреться, приходится подставиться под очередную горсть снега прямо в лицо. Ему не послышалось, Шульгу это и правда каким-то чудом развеселило. Он улыбается — едко, враждебно и, если подумать, впервые — зато искренне:
— Это тебе не понадобится.
— Брось, не от нечего делать спрашиваю. Понять хочу, что ты и кто такой.
Свободовец немного кривит душой — не то чтобы он так уж сильно хотел.
— Да ну? А ты кто?
Похоже, бедняге не дали никакой сводки на всякий случай. Что же, товарищ генерал, это вы зря.
— Не слышал? Так это ж хорошо, — Локи жмёт плечами, — начнём по традиции, как торчок и промытый фанатик. Чем мы других лучше? Командование командованием, а к народу ближе надо быть. Может тогда будешь знать, что у тебя под дверью творится.
— Ты много знал, я смотрю. И это, — долговец снова хмуро, но заметно потише огрызается, с бессильным раздражением махнув рукой в сторону Янова, — не командование, а чёрт знает что такое. Ты этому сборищу просто нравишься.
На автомате Локи послушно чуть ведёт головой за чужим жестом. Через мелкие дырки, на которые тряпок и не искали, теперь сочится сильно больше света и слышно тихую возню, знакомые голоса — кто-то из «сборища» не выдержал и совместил напряжённое наблюдение со скудными радостями зимовки: едой и болтовнёй. Внутри зреет вздох облегчения. Медик, к большому счастью приблудившийся на их дохленький генератор и запасы газа, оказался человек не только хороший, но и проницательный — Янов, как он и сказал, качнулся в прежнюю жизнь, пусть и со скрипом. Признаки этой жизни несмелые, но привлекательные уже непреодолимо. Локи устало пихает в карман и правую руку, бросив держать её поближе к оружию. Один хрен ни один из пальцев не согнуть так, чтобы спустить курок.
— Может и нравлюсь кому, кто их разберёт, — бормочет он задумчивым, бесконечно далёким от подполковника и их внезапно общих проблем полутоном. — Писем не получал пока.
Долго наблюдать, как соперник пытается понять, всё ли правильно услышал, не приходится. Неловко, с заметным усилием переключившись на наконец доставший его мороз, он тяжело сходит с места, немного шастает туда-сюда — твёрдо, генеральски важно, но бесцельно — попутно копаясь в подсумке не хуже нервной дамочки, пока не добирается там у себя до коробка спичек. Возится, хмурится, но не уходит.
Локи почти позволяет себе насладиться первой победой, но знакомая возня снова напоминает, насколько у него жмёт истосковавшееся по дыму горло. Он безошибочно вытаскивает по памяти из внутреннего кармана даже не сигарету, а последние, давно ожидающие своего часа полкосяка из «смирного» запаса, коротко проводит языком по губам, чтобы попробовать воздух. Деловое настроение пинает его вторым дыханием. Перекур — это ведь хорошо. На нём ещё и не такие птицы с небес спускаются. Определить, с какой стороны ему стать рядом, чтобы не дымить по ветру, оказалось просто, но что с того, если этот дёрганый даже двух-трёх минут на расслабиться ему не предоставит? Залетит обратно на станцию, и всё. Колесо Сансары даст оборот.
— Это, товарищ подполковник, хорошо бы сейчас. Не отходя, понимаете? — Локи нашёл в карманах ещё и зажигалку, что вернуло в его голос нотки довольства жизнью и самим собой. — До утра разберёмся.
«Ну... вид-то точно сделаем» — об этом свободовец уже думает, поджигая на ходу, но в этот раз по направлению к врагу ему удаётся разве что сдвинуться на пару шагов.
— Пять минут, — слышится спереди очень быстро и тускло, но достаточно убедительно, чтобы пришлось остановиться. Одновременно с этим культурным посылом подполковник отходит ещё дальше, так, что ночь сжирает его чёрный комбез за раз и с концами.
Стоит прищуриться-сморгнуть, и моментом сникший Локи уже может разглядеть только секундную вспышку спички. После — совсем ничего. Искренне удивившись шевельнувшейся внутри досаде — подумаешь, неожиданность какая — свободовский лидер переводит пустоватый взгляд в небо и туда же выдыхает первую затяжку. Плотная стена облаков там опять прёт против ветра, а значит, завтра снега будет ещё больше. Так, по крайней мере, говорят на станции.
— Да как скажете.