Work Text:
Начало февраля 2012
Со стороны цементного завода к ним, раскорячившись на скользком от потёкшего льда склоне, подползает снорк, отлично заметный на белом фоне. Приближается несмело, так как Янов для него, видимо, пахнет не только кучей еды, но ещё и гарантированной смертью. Подождав немного, мутант, не издав ни звука, всё же отходит назад.
— Пиздец, мужики… — бормочет Шнурок сквозь стук зубов, проводив его понимающим взглядом, и тоже невольно пятится в сторону драгоценных буржуек за стенами Янова. — Если вот это у вас — «потеплело», то пошло бы оно…
Позади него слышится только два недовольных вздоха — всех остальных свободовец, единственный на станции не нюхавший раньше холодов Зоны, уже успел достать своим нытьём до состояния полного равнодушия.
— Потеплело, — авторитетно бросает под чистку ботинок какой-то матёрый одиночка, немолодой как на звук, так и на вид. — С прошлым годом так вообще не сравнить. Мы месяц не просто так «лютым» зовём, паря.
— Понаедут тут из краснодарских краёв и жалуются. Разок перезимуешь и привыкнешь — чай не прынцесса, — спокойно кидает кто-то из соклановцев, кому ещё не надоело.
Немного топчась на месте в попытках согреться, он только улыбается в ответ, из последних сил маскируя своё отчаяние, и отходит делать порученное ему дело — грести из-под наста самый чистый, нетронутый снег в бутылки без горлышек.
— Потом оно, конечно, минусом ещё сильнее ударит, — задумчиво звучит откуда-то сбоку.
— Ударит, а то…
Свободовец страдальчески шмыгает носом и старается не слушать. Очень удачно для него из-за заколоченной хозпостройки выруливает долговское начальство, и он переключает на них внимание, наблюдая без ущерба нехитрой работе. Ничем полезным или хотя бы необычным эти черти с нарисованными погонами ожидаемо не заняты. Шульга на одной ноте, терпеливо — похоже, «наверх» — излагает в рацию, а Гавриленко от нечего делать и от холода методично ровняет чуть в стороне тропинку, проламывая льдистую корку тяжёлой тушей. Впрочем, от своего хозяина он полностью не отворачивается — стережёт, преданно пялит то ему в спину, то вокруг.
«Собака» — с тусклым пренебрежением думает Шнурок и уже в который раз с досадой понимает, что злости в нём не хватит даже на душевный плевок под ноги, а ведь когда-то она до упора переполняла его при виде любой чёрно-красной башки. Суть этой перемены, как полагал Костоправ, которому он присел на уши как-то под вечер, засела в банальной привычке, а не в вынужденном сближении с врагом — «Долг» везде остаётся «Долгом», уж особенно если вблизи смотреть. Едва подлатавшись после того выброса, который их всех тут сцепил намертво, как кобеля с сукой по весне, оставшиеся при «тварще пдполковнике» бронелобые быстро взялись за привычные дела: организовали свою уставщину с патрулями, таскались за ними по пятам за пределами станции и как всегда испоганили жизнь одиночкам, фактически закрыв им свою половину. Ещё и Шульгу в своё время по какой-то чудовищной ошибке приняли в «Долг» несмотря на наличие мозгов — это было особенно некстати. Он совершенно не спешил с рейдами на мутантские гнёзда, никогда не оставлял Янов без как минимум половины своего отряда, а для командования имитировал деятельность, не грозящую потерями — иными словами, экономил и выжидал. Чего — непонятно.
Скажи ему кто на главной базе, что он когда-либо свыкнется, проглотит вот такое вот соседство, будет поворачиваться к должанам спиной, да ещё и жрать и спать при них спокойно — хрена с два он бы увязался с отрядом. Парень отлично помнит, каких нервов и усилий ему стоило место в экспедиции, и с какой неохотой ему его всё же дали. Локи вообще всерьёз выслушал его только раза с четвёртого, да и то после того, как Шнурок чудом решился разведать причины его упёртых отказов у Лукаша. Тогда такое отношение нового командира к его искреннему желанию расшибиться, но перетащить «Свободу» через Барьер, он принял за какие-то личные предрассудки или самодурство, но уже на месте понял, что молодняк вроде него отметали не просто так — состав группы изначально подбирался с учётом вероятной бойни. Отряд «Долга» с аналогичными целями действительно собрался и, по словам старших, вышел чуть ли не одновременно с ними, даже не озаботившись как-то скрываться — так и попёр по выбитым из кого-то координатам, очень близким к тем, которыми пользовался их проводник.
Пару раз они оказались у них на хвосте так плотно, что Локи с Яром смогли засечь и пересчитать их по своим расширенным частотам. С того момента — кажется, это был третий день пути — они шли вдвое быстрее, почти не останавливаясь. Сильно рисковали, бросаясь по нехоженому, попробовали пси-излучения, потеряли Дипломата и Фильку, как теряли из-за этих недовояк десятки отличных ребят раньше — и ради чего? Чтобы дойти первыми, осмотреть помещение и подготовить его к этому сомнительному общежитию? Как после создания общих правил сказал ему один «должничок», вальяжно возвращаясь с обхода — «спасибо, бакланы, за обустройство». Ту падлу Зона уже прибрала, а обидно до сих пор, потому что правда, потому что «Долг» как убивал их, так и убивает, не всегда получая за это ответку. Запустить их внутрь, может, и надо было, только потом — сразу огонь.
— Так точно, ждём, — по привычке Шульга чеканит это в динамик чуть погромче, и отключается, поднося пальцы второй руки к лицу, чтобы согреть дыханием.
Шнурок чуть не пересекается с ним взглядом и сердито суёт нос в горловину свитера, выглядывающего из-под комбеза. Настроение у него и так было не очень, так ещё и недавние сплетни о том, что двум новым бронелобым удалось просочиться под Выжигателем, походу подтверждаются. Как они там пролезают и почему со Складов не могут организовать то же самое, свободовец даже предположить не мог. Такими темпами они скоро потеряют последнее, количественное преимущество. Изначально должан едва-едва хватало для самозащиты, но тогда против попытки штурма помимо командира высказались почти все, и не на пустом месте — враги грозились стать насмерть и многих с собой забрать. А теперь, когда они расползаются как плесень, всё плотнее и плотнее, нахрапом их уже и не возьмёшь, даже если очень захочешь. Ещё немного и силы совсем сравняются, о чём Локи, спасая их неудачливые жопы, явно не подумал. Ошибся главный или реально дал слабину — уже неважно, осадочек только остался. И ладно бы только у него одного…
Ботинок опускается буквально в сантиметре от его пальцев — Шнурок инстинктивно спасает от ноги ближайшую утрамбованную снегом бутылку, прижимает её к груди и поднимает голову, щурясь от полуденного солнца.
— Блядство, — Локи восстанавливает равновесие, смотрит сверху рассредоточено и досадливо, на автомате похлопывает его по плечу, — извини.
Лидер, не дожидаясь ответа, обскакивает всё, что уже наставлено вдоль прохода, и идёт к долговцам — уверенно и легко, сильнее закутываясь от ветра в раздобытую где-то гражданскую куртку. Попытаться подслушать Шнурку даже не хочется. Судя по всему, пополнение в правом крыле уже дело решённое, и добровольное выслушивание подтверждений как-то тянет на мазохизм. Он разумно переключается на материи своего уровня — забирает с подмокшей тропки всё, что собрал, и неспешно двигает к Янову, подбадривая себя буржуйками и костром в бочке.
***
Локи идёт к нему уверенным и целенаправленным шагом, как всегда сам по себе. Приблизившись, он просто, чуть ли не как доброму соседу кивает Гавриленко, сбивая того с толку — лейтенант, к таким раскладам так и не привыкший, делает шаг назад, скрестив руки на груди. Шульга с тем, что к нему вот так вот подходят, наплевав на взаимные конвои, предупреждения заранее и прочие нормальные для командования вещи, тоже как-то не свыкся, но что поделать. Он крепит рацию обратно, спокойно ловит на себе требовательно-пытливый взгляд противника и, понимая, что разговора ему не избежать, ровно говорит через плечо:
— Порядок.
Позволив себе одну секунду задержки, чтобы с дежурным подозрением присмотреться к остальным анархистам дальше за сугробами, его заместитель бодро козыряет и не менее бодро удаляется, пользуясь возможностью размять ноги.
— Не бойтесь, я ненадолго, — лидер яновской «Свободы» никуда не торопится, стоит и ждёт спокойно, пока тяжёлый шаг совсем не стихнет. — Скоро воссоединитесь.
Подполковник набирает побольше воздуха через нос. В первый раз на вот такое вот нечто — и ядовитое и мягкое, бесцеремонное, адресованное лично ему — Шульга без единой задней мысли подумал, что ошибся: показалось, переработал, Андреев голову забил своими подозрениями, да что угодно. Когда это повторилось, то был уверен, что его банально донимают в типичной свободовской манере — у них там, в рассадниках, что только ни дозволялось командованием, если его вообще можно было так назвать. Когда потом Локи перешёл с дурных вопросов на откровенно недвусмысленные, подполковник уже не ломал себе голову почём зря, а просто продолжил держать глухую оборону, открыв для себя новые грани собственного терпения. Поняв уже тогда, что это надолго, он решил не доставлять придуркам с левой стороны — особенно придурку главному — никаких возможностей упражняться в похабщине за его счёт. Получалось неважно. Стоило ему выучить один метод нарушения личного пространства, как Локи с лёгкостью, будто на ходу придумывая, бросал ему в спину другой, понаглее. Иногда и не в спину даже, а прямо в лицо — правда, не публично. Какие-то рамки у него всё же были.
Он даже в какой-то степени рад, что к нему подошли сразу после передачи из штаба — меньше времени уйдёт на торги с треклятыми соседями, за которые по хорошим делам его давно должны были выпереть: в сержанты, из группировки или вообще на тот свет. Зато Локи, похоже, готовился с утра и без своего уходить не планирует — того и гляди потребует себе копию списков личного состава.
— Вашего полку прибыло, — он отстранённо заговаривает снова, прерывая подзатянувшееся молчание.
— Пока нет, — мрачно, но честно хмыкает Шульга, многозначительно кивая в сторону Барьера. Локи щурится задумчиво, бросает в указанном направлении быстрый недоверчивый взгляд и бесцельно обходит полукругом какой-то полностью заметённый хлам.
— Двое?
— Двое.
Информация, а точнее, подтверждение слухов, свободовца расстраивает, но не сильно — видно, как слабо и ненадолго сдвигаются к переносице брови.
— Хороша группа на прорыв… Чем богаты, или вы, товарищ подполковник, недоговариваете?
Шульга, немного задетый такими мерками всех по себе, на долю секунды даже хочет потянуться за доказательством, правда думает включить Локи запись — у него и локоть уже дёргается к ремню — но в ужасе себя одёргивает. Перед ним враг, напрямую управляемый другими, ещё более упёртыми и отбитыми врагами. Вечно шастающий по Янову без защиты, часами заумно спорящий с залётными одиночками на темы от среднестатистического срока страусиной жизни до рейтинга студенческих рецептов «отвёртки», безобидно стоящий здесь перед ним в пуховике поверх снаряги — это да, но враг. Забывать об этом нельзя, как нельзя к вот этому цирку привыкать и ему подыгрывать.
— Всё, что тебе нужно знать, я уже сказал, — хмуро бросает долговец, наблюдая, как его соперник подбирает обеими руками в тёплых закрытых перчатках верхушку ближайшего сугроба и спрессовывает её в плотный скрипящий комок — мокрый снег ужимается до идеальных размеров снаряда. — Поверить не могу, что я до этого вообще дошёл.
На спокойном отшибе станции, на котором они стали, снова повисает тишина, в которой подполковник от отсутствия альтернатив наблюдает за ловкими руками. Ему уже довелось застать Локи за таким ребячеством, когда окрестности Юпитера впервые в году засыпало слоем, не растаявшим за первые две минуты — он, не целясь особо, с первого раза сшиб с одной из крыш половину старого вороньего гнезда, буквально сияя от восторгов подчинённых. На вопрос «тебе сколько лет вообще?» — он вырвался у Шульги, тоже вышедшего проветрить голову, сам собой и совершенно беззлобно — свободовский лидер тогда только поджал губы и как-то быстро перевёл тему. Кажется, на едкое предложение переделать сугробы в квадратные, чтобы он, солдафон, снаружи от простых развлечений поменьше ущемлялся.
— Подумай лучше, до чего мы все такими темпами дойдём, — сейчас вокруг тоже много целей, но он только задумчиво доводит шарик до идеально круглой формы без вмятин, вертит немного и разжимает пальцы — снежок падает ему под ноги, проминая такую же идеальную лунку. — Не просто ж так уговор был оставить как в начале года. Не добавляем, не отсылаем, не меняем, так? Пошли.
— Куда?
Локи смотрит на него в полуобороте где-то с трёх шагов, чуть переминаясь с пяток на носки, правильно дышит морозным воздухом — медленно и неглубоко, что видно по облачкам пара. Выглядит нетерпеливо, но без неприязни — от этого ещё страннее.
— Холодно мне тут стоять, — свободовец невозмутимо признаётся, пожимая плечами, и машет рукой куда-то за угол станции, уже трогаясь с места. Растерянно подождав пару секунд, подполковник шагает следом, а Локи, заслышав за собой скрип снега, тут же переходит на быстрый мерзлячный шаг, продолжая вполголоса. — Откинется кто — ещё ладно, но твои же целые все по большей части. Ребята считают, сравнивают.
Шульга продолжает слушать и машинально идти за ним, несмотря на раздражение от ям и намётов по колено, потому что говорит он, в сущности, правильные вещи, им обоим пока что выгодные. Договор работал два месяца — почему бы ему не работать дальше? Желательно до конца зимы, когда для обеспечения станции всем необходимым не нужно будет столько людей. Цинично? Возможно. Но анархисты здесь выпили ему гораздо больше крови, чем за весь срок службы «Долгу», имеет право. Здесь каждый из его солдат такое право имеет.
Как по заказу на глаза в качестве грустного примера попадается Кулина — его новоиспечённый сержант, который о тяжестях такого вот «нейтралитета» может рассказать не меньше его самого. Он провожает их двоих быстрым, странным взглядом — ничего нового, таких подполковник ещё не чуял спиной разве что от Гавриленко, большое ему человеческое спасибо — но быстро отворачивается к бойцам, которых ведёт в дальний патруль. Шульга и без него знает, что отдаёт это всё ничем иным, как предательством. А если что-то выглядит как измена и пахнет как измена…
— Ты решаешь там что-нибудь вообще? Отказаться вот не мог? — Локи со вздохом сутулится, пытаясь защитить голову от порыва ветра. — Нажил нам проблем, целых две. Что делать будем?
— Ага, нам, — Шульга ухмыляется зло, хоть его и не видят.
— Ну а кому? — Локи, буквально на глазах поздоровевший от прогулки, оборачивается довольно, будто и не слышал интонации. — Нет, если с этим будет кто другой разбираться — я лично только «за».
— Воронину мне что нужно было сказать? «У меня комплект, себе оставьте»?
— Хм… «кормить нечем»?
— Я у тебя советов не спрашиваю. Это значит «не мог».
Свободовец тихонько фыркает, в последний момент отшатываясь от коварной ямы, и, не сбавляя шагу, показывает на неё пальцем, гибко заводя руку за спину. Шульга, сцепив зубы на такое хамство, всё равно идёт с ним на повторный круг вдоль башни и дальше за поворот. Он поставит его перед фактом ещё раз, два, три — сколько понадобится, и пойдёт обратно, к настоящим делам. Всё заканчивается, и это когда-нибудь закончится.
— Включаешь, короче, передачу и говоришь, — соперник увлечённо болтает, опять почти не глядя под ноги, — «прошу во имя нашей с вами крепкой связи, товарищ генерал…»
— Крепкие связи на службе — это разве не к тебе? — огрызается долговец на пределе выдержки.
— Да что мне… я, известное дело, пропащий человек, отребье. Но и вы, товарищ подполковник, разве можете к такому плохо относиться? — Локи явно сдерживает смешок и взгляд у него ощутимо теплеет и темнеет плавно. — Звание тогда откуда?
Вот же оно, снова. Второй раз за день — это уже слишком. Даже не успев задуматься, как это будет выглядеть — накопленное раздражение вышибает из него все эти осторожности — Шульга резко останавливается у какой-то совсем худой развалины и несдержанно хватается за лёгкий шиворот пуховика. Пальцы, подчиняясь проблеску разума, сразу разжимаются, но инерции рывка хватает, чтобы подтащить Локи к себе на расстояние шага. Он и не думает как-то отвечать — только выпрямляется молча и смотрит взволнованно в сторону Янова. Но скоро и беспокойство за тревогу со стороны своих сходит с лица, заменяется весёлой наглостью, а затем и откровенным торжеством. Повод стоящий — вывел таки.
— Я — никак не отношусь, — собрано и холодно отвечает Шульга, даже не соврав. Ещё полковник Петренко, выслушивая на Агропроме его осторожный доклад касательно подобных неуставных отношений между подчинёнными, неожиданно дал ему деликатный совет, дико контрастирующий с его кирпичным таблом — «ты, Костя, по этим делам шум лучше не поднимай, не надо». Он со всем уважением к старшему прислушался и не поднимал, по ходу службы исправно закрывая глаза по необходимости — а необходимость, надо признать, возникала часто.
Свободовец задумчиво хмыкает, отводит взгляд куда-то в сторону. На губах, уже бледных от холода, появляется ехидная улыбка, которую, если долго смотреть — подполковник понятия не имеет, зачем он так долго смотрит — можно принять за ласковую.
— Ладно, ладно… не знаю даже, что на меня нашло, — Локи разводит руками, с каким-то природным изяществом изображая вину. Он стоит там, куда его подтянули, ни дальше, ни ближе — смотрит странно, оценивающе. — На вас такое говорить — «Долг» не уважать.
Подполковник тоже улыбается, нервно, с примесью почти настоящего веселья — а что, правда ведь смешно. Он, ответственный за целый гарнизон и все перспективы на этом берегу, фактически главный за Барьером, занят здесь чёрт знает чем, да ещё и с кем? Вот с ним.
— Завязывал бы меня доставать. Ты чего добиться пытаешься? Думаешь, я от расстройства, что ты места своего не видишь, на Росток с пустыми руками вернусь? Так мне показать проще.
— Показывайте. Может, удивите, — ещё тёплый взгляд напротив немного меняется — теперь на него смотрят ещё и со вселенским терпением.
— Или думаешь, я идиот? — Шульга выпрямляется, чтобы не отшатнуться несолидно, и смотрит чуть сверху прямо в глаза. Неожиданно для них обоих это срабатывает и на бледном лице обозначается что-то вроде смятения. — Ничего не вижу, не слышу? Не понимаю этих твоих…?
Это и близко не всё — на самом деле из своих претензий он легко мог бы составить докладную, было бы кому посылать — но его прерывают быстро, беззвучно и мягко, погладив по щеке одним слитным касанием. От того, как ещё немного влажная перчатка с лёгким нажимом большого пальца скользит по скуле, долговец так и замирает — внушающе, но очень неудобно.
— Да нет, — Локи покачивает головой удивительно серьёзно. — Идиоты — они счастливые. А ты вечно… вот такой вот.
Шульга честно ищет подходящие слова, не в состоянии стряхнуть с себя ладонь или хотя бы оторвать ошарашенный взгляд — пока он пытается, свободовец успевает упереться второй рукой в его плечо, внимательно просмотреть горизонт, выдохнуть резко и затянуть его в крепкий, злой поцелуй. Такой искренне злой, что он, вообще не думая, отвечает: с задержкой, зато напористо и жадно до внезапного, немного забытого уже по ходу службы тепла.
Локи очень вовремя сам отстраняется на вдох-выдох, обдаёт ему горло жаром. Ладонь соскальзывает на затылок, поглаживает там уже чуть сильнее — на каждое движение к загривку и обратно хочется закрыть глаза и опереть голову хоть обо что. Похоже, он таки закрывает, потому что второй поцелуй пропускает так же, как и первый, снова только безвольно отзеркаливая простую ласку. Глотнув воздуха, Локи действует по-другому и ощущается тоже по-другому — не спешит, оставляет мокрые следы и на шее, теснит телом куда-то назад. Шульга мягко сопротивляется, не собираясь никуда отходить из непонимания и природного упрямства, пока не чувствует на груди обе руки сразу. Ещё и снизу ему что-то жарко шепчут — или нет и ему уже кажется — и спустя секунду лопатки послушно упираются в остаток кирпичной кладки, ледяной даже сквозь комбез и одежду.
В голове начинают появляться первые мысли — подполковник даже может сфокусировать взгляд, пусть и смотреть получается только на врага. «Врага» — слабо, с жалкой тенью обычной злости повторяет он себе, растерянно пытаясь снять с себя руки, которые уже… уже совсем. Ни черта не получается. Ветер в их укрытие задувает нещадно и Локи сам вздрагивает от него, но не останавливается: дышит-касается всё так же тепло, ловко не даёт поймать руки и сжать пальцы в своих, лезет под одежду, заставив поёжиться от острой дрожи. Он не стал ничего расстёгивать, только пролез аккуратно под ремнём, ласкаясь между свитером и футболкой, но воздуха всё равно не хватает — что от чужой дурости, что с непривычки пополам с холодом. Шульга пробует отцепиться от него так же стихийно, как это всё началось, но на все попытки отстраниться за него хватались всё больше, на удивление надёжно. Собственные пальцы слабые, как со сна, а ведь силы нужно приложить самую малость — чуть быстрее перехватить, отодвинуть, перестать позволять это всё.
— Мы с тобой, блин, как всегда — так ничего и не решили, — он, разыгравшись, почти урчит это на ухо, прерывается на ощутимый поцелуй под горлом до отметки на коже, и плотно жмётся бедром — ровно так, чтобы сопротивляться этому было, блядь, вообще невозможно. — Телодвижений масса, а толку ноль. Начнут у нас выяснять отношения снова — ох и забегаем, товарищ подполковник…
Долговец бестолково подаётся назад, вжимаясь в щербатую стену ещё сильнее — в лопатку больно упирается какой-то обломок. Сердце из ступора резко, пугающе разгоняется, а в следующий момент Шульга уже видит, как с дурной силой сжимает сопернику предплечье. Ему едва удаётся задавить стон облегчения — Локи чуть отстраняется, бедром тоже.
Сейчас ему сложно сказать, рад он этому или нет — только пару раз в жизни было так же сложно.
— Моя ответственность — мне и разбираться. А ты, — он смотрит на него тяжело, загнано, — если ещё раз полезешь ко мне…
— То ты оценишь? Это я понял уже… — карий взгляд, поднятый на него, какой-то мутный. Да и не карий уже — чёрный. Шульга сомневается, заметил ли свободовец, что его вообще держат.
Подполковник хватает его за локоть для лучшего упора и встряхивает — всерьёз, до шипения то ли от неожиданности, то ли от боли. Его колотит в равной степени от злости и от тяжёлого возбуждения, жрёт обидой на собственную слабость, а сверху прибивает стыдом — наверное, сразу перед всеми, с кем он делил жизненные взгляды в этом проклятом месте. Шульга уверен, что стоит ему двинуть — даже чисто символически — и полегчает, но бить его нельзя, совсем нельзя, иначе всем, что они с отрядом тут терпели, можно будет подтереться. Он наконец отлипает от обломка стены, отдёргивает руку, отпуская соперника — тот делает от него пару шагов, похожих на нетрезвые.
— Ещё раз полезешь — я тебе подыграю, перед твоими же, — он врёт так отчаянно и убедительно, как может, и злость в нём находит выход в сдержанной ухмылке. На неё не отвечают, совсем. — Пусть посмотрят, подумают. Раз ты «фанатиками» не гнушаешься, то в чём смысл по твоим приказам помирать? Чтобы ты развлёкся разок?
Он не договаривает, не подбирает больше нужных слов вот так сразу. Но и Локи его уже, похоже, не слушает — смотрит ещё немного и поднимает руку в примирительном жесте, прежде чем нейтрально кивнуть и молча, метра за два обойти его вместе с развалиной неестественно мерным шагом.
— Неплохо, — бросает он зачем-то ничего не выражающим голосом уже с расстояния, поправляет рукав и идёт назад. Подполковник молча наблюдает за этим, пока на первой же тропке от Янова противник не сворачивает равнодушно в с виду тихую, пустую равнину.
Странный тон звенит в воздухе и прямо у долговца в голове ещё какое-то время, хотя Локи даже не видно — по оставленным глубоким следам, своим и чужим, он отошёл слишком быстро. Это позволяет немного выдохнуть, правда, не даёт ни капли облегчения — напротив, Шульга почему-то не может избавиться от мысли, что конкретно это оставшееся за ним последнее слово обойдётся ему значительно дороже, чем необходимость держать лицо под дурными шутками.