Work Text:
День идёт на слом, но несжатые поля окружают его, словно в насмешку. Мо Жань вздыхает: только и мог, что пялиться на Чу Ваньнина. Учитель то и дело склоняется, чтобы лёгким движением серпа срезать рис, и его тонкие одежды обрисовывают каждый изгиб этого нежного — Мо Жань знает — горячего тела, — и... Ох, как же это непросто.
Казалось бы, этот небожитель, старейшина Юйхэн, не создан для такой тяжёлой и грязной работы, но в деревне Чу Ваньнин точно расцветает. Щёки его горят, волосы растрёпаны, а аромат яблони мешается с запахом плодоносной, свежей земли и становится гуще, вкрадчивой удавкой захлёстывая горло Мо Жаню… Как бы Мо Жань ни молился о ледяном дожде, чтобы остудить своё пылающее лицо, небеса насмешливо безмолвствуют. Тягучая истома накрывает его с головой. Руки слабеют. Серп клонится к земле.
Перед Чу Ваньнином Мо Жань бессилен.
К счастью, целомудрие и стыдливость Учителя не позволяют ему скинуть свои строгие одежды, чтобы жать рис было удобнее. Он разрешает себе лишь закатать рукава, обнажив молочно-лунные локти — кожа столь прозрачная, что с захолодевшим от восторга сердцем можно проследить сокровенную дельту голубых венок, а прижавшись губами — Мо Жань помнит, — ощутить уверенный сердечный бег того, кого Мо Жань любит больше всего на свете.
В тёмном водном зеркале он видит свой волчий голод. Никакими ямочками на щеках и дурашливой улыбкой не скрыть того вожделения, с каким он смотрит на Учителя. Как хорошо, что нравственная чистота Чу Ваньнина равна только его красоте, и он понятия не имеет, что за мысли бродят в голове у его услужливого ученика... Или — как плохо, — шепчет внутренний голос. — Если бы Чу Ваньнин только узнал…
Щекотно скользнула в боку капля пота.
— «Сегодня я... занят делами, завтра колю дрова, послезавтра, может... приду, сестренка, в твой дом», — тянулась протяжная песня Лин-эр, сплетаясь с шелестом риса, хриплым тележным баском и стрекотанием цикад. Тёплая осень поймала их собой, полная неги и обещания, но что это было за обещание, Мо Жань ещё не догадывался. Или — догадывался, но боялся себе признаться.
— Как же в Юйлян, оказывается, красиво, — с удивлением говорит Чу Ваньнин, обернувшись. — Мо Жань, только посмотри!
— Я смотрю, — честно говорит Мо Жань. Вид действительно неплох: как на графике Чжао Мэнфу, раскинулась топкая сеть рисовых полей, и безмятежная, в отсвете бредущего краем неба заката, гладь вторит посмуглевшему небу — ни пятнышка, ни морщинки. И всё же, когда рядом Чу Ваньнин, Мо Жань не может отвести от него глаз. Учитель затмевает заходящее солнце: его чёрные, чёрные волосы вспыхивают прирученным огнём, точно на вышитых шёлком картинах Сихэ — хотя своенравному Чу Ваньнину не по вкусу пришлась бы идея сидеть усыпанной драгоценностями куклой и скованно принимать чужое восхищение. Может, потому император ревниво прятал его от посторонних глаз? «Поэтому я прятал его от посторонних глаз».
Ореол пыльцы золотит губы, кончики ресниц и ногти Чу Ваньнина. Он купается в золоте, он и есть… «Золотце», — обессиленно думает Мо Жань. Любовь — удивительный, незнакомый ему плод. До сей поры в обеих жизнях он не пробовал её пьянящего сока.
Чу Ваньнин безмолвно вскидывает на него глаза. Прозрачные и ясные, они — озеро в заповедных божественных лесах, куда людям путь закрыт: под страхом смерти никто не омрачит покой безмятежных вод, но один сладкий глоток, думает Мо Жань, стоил бы всех казней после.
Сердце бешено колотится в груди. Мо Жань не знает, что делать. Он стоит перед Чу Ваньнином безоружный, испуганный и полный тоски. Вот он, человек, которому Мо Жань причинил столько боли и который всегда — и до смерти, и сейчас — несёт свои шрамы с непреклонной, немой стойкостью. Человек, который никогда не отворачивался от Мо Жаня; сражался за него, ухаживал за ним, даже не надеясь, что Мо Жань осознает всю щемящую нежность его заботы; который учил Мо Жаня и воспитывал его — и бил его, царапая спину и оставляя багровеющие кольца укусов, принимая насилие без единого вскрика... Чу Ваньнин всегда был рядом. За ребёнка, платившего за добро злом, Учитель отдал своё несравненное могущество и саму бесценную жизнь и ни разу ни в чём его не укорил.
— Вы, должно быть, устали, Учитель. Давайте я… закончу один, — хрипло произносит Мо Жань.
Чу Ваньнин осторожно касается его лба. Так близко можно разглядеть даже крошечные закатные искры в его чёрных глазах и услышать, как в дуновение яблока прокрадывается соблазнительный запах свежего пота, от которого рот наполняется слюной.
— Я не чувствую усталости, когда ты мне помогаешь, — говорит Чу Ваньнин (какой упрямый — это он помогает Мо Жаню, никак не наоборот) и улыбается. Зажмурившись, Мо Жань беспомощно пожимает плечами. Улыбки Чу Ваньнина хватит, чтобы осветить его вечер, предстоящую ночь и всю его жизнь — Мо Жань будет дорожить этим воспоминанием, даже если больше ему ничего не достанется. Не говоря ни слова, он прижимает прохладную ладонь Учителя к своим губам. Медовый свет течёт сквозь плотно зажмуренные глаза, и в черноте Мо Жань видит фейерверки, следы комет и огненные хвосты случайно сорвавшихся звёзд... Мо Жань переплетает их пальцы и делает вдох: сердцу не хватает места в груди, так сильно оно бьётся, прокатываясь по головокружительной пустоте его тела. Может быть, этой осенью у него хватит мужества, чтобы признаться Чу Ваньнину в своих чувствах. Может быть, ему будет позволено собрать губами то мягкое золото, что дрожит на кончиках ресниц, когда Чу Ваньнин смотрит на солнце — или на Мо Жаня… Решится ли Мо Жань?
Да. Может быть, этой осенью…
Может быть, даже сегодня.