Work Text:
Глаза Вальдеса — как бездонные водовороты: провалишься — затянет, занесет в бесконечную темную пропасть. Радужка такая черная, что почти сливается со зрачком, и лишь в глубине ее неожиданно вспыхивают, ярко мелькают бархатистые сапфировые искры. А зрачки вдруг меняют форму, искажаются, истончаются и вытягиваются вверх, словно... кошачьи?
Олаф вздрогнул и очнулся. Тот самый Вальдес сидел прямо напротив и пристально изучал его самым внимательным образом. Заметив взгляд Олафа, Вальдес слегка дернулся и заметно смутился.
— Простите, Олаф, не хотел вам мешать, — улыбка Вальдеса вышла неловкой, будто у застигнутого за дурным делом мальчишки, и сам он, непривычно растерявшись, вдруг показался куда моложе своих лет. — Вы задремали. Как видно, изрядно устали. Извините, я не собирался вас будить.
Олаф с трудом выпрямился. Голова казалась тяжелой и гулкой, мысли ворочались увесистыми валунами. Отчего-то он никак не мог взять в толк, где находится и что происходит. Он ощутил себя в глубоком мягком кресле, рядом потрескивало пламя камина, уютный жар поднимался от огня, обволакивая его ноги. Вальдес внимательно следил за ним из такого же кресла напротив. Олаф огляделся. Комната была несомненно знакомой: тканые гобелены со сценами охоты на стенах, ворсистый морисский ковер, гайифский секретер у стены, стол с громоздким подсвечником, бархатный занавес в дальнем углу. Покои, предоставленные ему в резиденции регента. Разумеется, что это могло быть еще...
Вальдес, наблюдавший за ним, слегка нахмурился.
— Олаф? С вами все хорошо? Я побеспокоил вас?
Его тревога немного привела Олафа в чувство, хотя мысли все еще путались, как нити в свалявшемся клубке, и Олафу не удавалось даже поймать воспоминания о том, что случилось совсем недавно, до того, как он ухитрился провалиться в мутное забытье. Это пугало и сбивало с толку, он неосмотрительно тряхнул головой, но тут же пожалел об этом, когда в виски ударила знакомая после удара рея боль. «Наверно, слишком душно», — подумалось ему. Стоило бы открыть окно... Свежий воздух мог бы прогнать проклятый дурман в голове. Дед всегда говорил: не следует дремать не ко времени, Леворукий придет и перемешает твои сны...
— Все в порядке, — сказал он Вальдесу, чтобы тот перестал смотреть на него беспокойно, и, хотя собственный голос показался Олафу слабым и охрипшим, Вальдес улыбнулся с явным облегчением.
— Я и в самом деле не желал бы вам мешать. Простите, я принес вам вино. Подумал, вы согласитесь снова разделить со мной бокал этим вечером.
Широким жестом Вальдес указал на низкий столик с бутылкой, кувшином и двумя полными бокалами. Это была знакомая картина, как практически каждый вечер, начиная с этой зимы. То, что стало их тайной личной традицией.
Традицию ввел, разумеется, Вальдес со своей восхитительно бесцеремонной манерой перешагивать через все обычаи и преграды. Сперва, пока Олаф еще был не в состоянии употреблять алкоголь, Вальдес взял за привычку являться под вечер с бутылкой и, устроившись в кресле возле кровати, рассуждать обо всем, что приходило ему в голову, либо пространно излагать очередную морскую байку из своих многочисленных путешествий. Его голос, ровный, глубокий и сильный, отчего-то убаюкивал боль, заставлял отступать лихорадку, прогонял тени в в комнате и призраки утонувших кораблей в заливе.
Потом Вальдес стал приносить вино и ему — лучшее кэналлийское, один глоток не повредит вам, адмирал цур зее, вы не пробовали такого на своем севере. Олаф не успел опомниться, когда, сумев наконец подняться с кровати, вскоре обнаружил себя по вечерам рядом с Вальдесом с собственным бокалом в руке. Вино у Вальдеса и правда оказалось отменным: от него не болела голова и светлели сны. Порою Олаф задумывался, с чего Вальдес тратит на него столько времени, но Вальдес лишь со смехом отмахивался от этого вопроса: обе его половины не вынесут нарушения гостеприимства, заявлял он Олафу, а те, кого судьба привела под его крышу, сразу переходят в разряд гостей. Позже Вальдес вовсе взялся утверждать со всей серьезностью, будто без вечернего разговора с Олафом не может как следует расслабиться и быстро заснуть. Сперва Олаф полагал, что это очередная шутка для отговорки, но вскоре задумался, не так ли это на самом деле...
Вальдес поймал его взгляд и снова широко улыбнулся, видно, неверно расценив его замешательство.
— Вы ведь согласны, адмирал? — нарочито жалобное выражение на его лице рассмешило бы даже святого, и Олаф почувствовал, как дрогнули уголки губ. — Сегодня же наш последний вечер.
Олаф внимательнее посмотрел на столик, где на резной столешнице рядом с пузатой бутылкой и глиняным кувшином для вина, оплетенным изящной лепкой из виноградных листьев, устроились два уже наполненных до краев поблескивающей темно-бордовой жидкостью бокала. Зрелище это было безумно знакомым и в то же время необычно новым, будто бы в давно привычной, издавна неизменной сцене кто-то почти незаметно для глаз переставил несколько предметов. На миг у Олафа возникло странное, тревожное чувство, словно все эти картины вечерних винопитий наслоились одна на другую, похожие и разные, совпадая и отличаясь — как галерея бесчисленных отражений в обращенных друг ко другу зеркалах. И лишь одно, последнее, выбивалось из этого ряда.
Последнее. Олаф ухватился за это слово и с трудом отвел взгляд от столика. Мысль оказалась отрезвляющей, как дуновение прохладного ветра, давление в висках ослабло, и он смог думать яснее. Это последний вечер, вот в чем дело. Он вспомнил. Завтра пленные отправятся в Дриксен, и таких уютных совместных вечеров больше не будет.
На мгновение его пробрала непонятно откуда взявшаяся ледяная дрожь, он сжал пальцы, впиваясь ногтями в ладонь, и короткая боль привела его в чувство, отгоняя наконец сонный дурман. Он выпрямился в кресле и посмотрел на Вальдеса. Тот терпеливо ждал, слегка приподняв брови, и, прямо ответив на взгляд Олафа, мягко, ободряюще ему улыбнулся.
— Ротгер... — выдавил Олаф. Свой голос показался ему невероятно хриплым, но все же слово прозвучало вслух, словно разбивая невидимое заклятье. Олаф слегка прокашлялся, очищая занемевшее горло. Вальдес подался вперед, улыбка его стала шире, а в черных, совсем не кошачьих зрачках заплясали отблески каминного пламени.
— Олаф? — С таким лицом демоны завлекают грешников, чтобы отправить их в Закат. — Так вы мне не откажете?
Олаф снова посмотрел на вино. Ему следовало выпить, он помнил. Это было бы... легко. Вино отгоняло слишком много лишних мыслей, а веселый голос Вальдеса развеивал остальные. Сколько времени они провели так вместе, пока за стенами отступали забытая ночная тьма и все, что она в себе хранила?
И не то чтобы с тех пор что-то изменилось. Пальцы Олафа дрогнули, сжимаясь на подлокотниках кресла. Он уже готов был поддаться любезному предложению Вальдеса, когда новая отрезвляющая мысль остановила его на полпути.
— Ротгер, — голос наконец-то стал ему подчиняться, мысли прояснились, и он, пожалуй, даже начал кое-что понимать. — Скажите, вы ведь пришли, потому что снова хотите попытаться меня уговорить? Если вы будете это делать, то, прошу вас, лучше оставьте сразу.
— Нет, — Вальдес, не глядя на Олафа, взялся за один из бокалов и принялся рассеянно водить пальцем по ободку. — Не буду. Точнее, я хочу, разумеется, да только больше не стану. С вами, господин Кальдмеер, спорить все равно, что пытаться растопить слезами лед. Считайте, что в этом вы меня убедили.
Обнаружить капитуляцию Вальдеса хоть в чем-то было столь поразительно, что Олаф взглянул на него с изумлением. Вальдес по-прежнему не поднимал взгляда, у его губ залегла жесткая складка, и Олаф удивленно заметил под его глазами усталые глубокие тени, а в иссиня-черных волосах, впервые и к своей полной неожиданности, ему бросились в глаза несколько легких седых паутинок. В пляшущем свете вечерних свечей Вальдес показался совсем не тем уверенным в себе и жизнерадостным марикьяре, каким Олаф так долго его знал. Он вдруг выглядел измученным, словно его терзали невеселые мысли, и Олаф внезапно вдруг поймал себя на странном и уж точно совсем неуместном чувстве — чем-то вроде невольной нежности и внезапной жалости.
Олаф сжал зубы, пытаясь призвать себя к порядку. Жалеть Вальдеса явно не следовало. Бешеный не получил желанную игрушку — сейчас он, возможно, несколько опечален, однако, стоит Олафу исчезнуть из его поля зрения, он снова придет в себя. Вальдес принял большое участие в пленниках, за что Олаф был ему бесконечно благодарен, но даже безрассудный марикьяре прекрасно понимает, что короткая сентиментальная симпатия к врагу в обстоятельствах, где тот не представляет угрозы, ничего не будет значить, когда дело снова дойдет до боя.
Вальдес не переставал поражать его с самого начала, когда появился на пороге с ухмылкой на красивых губах, бутылкой и любезным предложением выпить, словно они были гостями, заглянувшими на огонек, а не врагами, которые в иных обстоятельствах отправили бы самого Вальдеса на дно. Многое из сказанного им в тот день прозвучало для Олафа как насмешка, а кое-что, вероятно, тем и было. Однако после Вальдес оказался на редкость доброжелательным хозяином: позаботился о враче для Олафа, обращался с Руппи со всей подобающей учтивостью, принял и оставил их в своем доме фактически гостями под тем предлогом, что именно здесь Олафу, которого после ранения сильно лихорадило, проще всего будет поправиться.
Олаф порою задавал себе вопрос — а иногда и Вальдесу, ибо предпочитал прояснять положение дел сразу — чем именно он заслужил от своего врага подобную обходительность. У Вальдеса на то всегда находилось множество отговорок. Шутливо вскинув руки, с искорками смеха в бездонных черных глазах, он многословно объяснялся, что его гостеприимная марикьярская половина не вынесет, коли посетителям его дома не будет оказан радушный прием, а половина бергерская, в свою очередь, излишне суеверна, так что, раз судьба оставила Олафа в живых и привела к его порогу, то он просто обязан позаботиться о нем и поддержать сей промысел провидения. Олаф быстро понял, как многое Вальдес умеет многое скрывать за очередной веселой улыбкой и легкомысленной шуткой, особенно когда не собирается говорить об чем-то прямо. Иногда ему казалось, что он для Вальдеса экзотичное развлечение в скучные зимние месяцы, а порой — что Вальдес и в самом деле всего лишь щедрый хозяин. Но удивительная способность Вальдеса легко, будто не замечая, перешагивать через все разумные препоны и преграды вызывала у него потрясенную оторопь.
Той зимой Олаф и сам позволил себе немного растаять и расслабиться в этом теплом гостеприимном доме. Это было несложно, особенно если приходилось ждать, скрывая нетерпение и не имея пока возможности самому повлиять на события. Когда Олаф достаточно оправился от ранения, ему сообщили, что Альмейда намерен отправить пленников к регенту, и Вальдес с той же невероятной непринужденностью сразу вызвался их сопровождать. Небольшое путешествие пойдет ему на пользу, радостно сообщил Вальдес, а на побережье все равно как раз особенно нечего делать. «Потому что ваш флот больше не представляет угрозы» при этом любезно не прозвучало.
В Хексберг Олаф почти не покидал дом Вальдеса, а марикьяре, которые его навещали — даже Альмейда с лицом, будто вырезанным из гранита, даже Салина с взглядом, как удар клинка — обращались с ним с вежливостью, холодной, но достаточно пристойной, словно в заливе не смешалась кровь их мертвецов. Марикьяре победили и не считали нужным вымещать свою ненависть на тех немногих, кто все-таки остался в живых. Олаф ожидал, что в резиденции регента будет сложнее. Здесь у него было достаточно недоброжелателей и не имелось ни друзей, ни шпаги, чтобы должным образом ответить на унижения и оскорбления, хотя не то чтобы это его излишне беспокоило. На пути к званию и во дворцах Эйнрехта он научился проходить через многое и, в конце концов, сумел выковать ту маску хладнокровного самообладания, которая и подарила ему собственное прозвище. Однако же и в Придде, как и в Хексберг, Вальдес беспрестанно оказывался рядом, поддерживал под руку, развлекал непринужденной беседой, а когда некоторые юнцы безрассудно попытали счастья, Вальдес незаметно нашел повод обнажить свою шпагу, и спустя пару острых уколов и разрезанных рукавов пленников больше не пытались задевать.
Олаф был бескрайне благодарен Вальдесу, но его долг, складываясь из кирпичиков подобных любезностей, постепенно становился непомерным. Он не представлял, каким образом смог бы его вернуть, разве что постараться отплатить Вальдесу подобным в обратных обстоятельствах, однако даже думать об этом казалось по отношению к Вальдесу откровенной несправедливостью. Все это сбивало с толку, а иногда Олафу казалось, будто он, пытаясь удержаться на знакомой ледяной поверхности, неизбежно соскальзывает в бурлящий неизведанностью поток. Прямо к таким безумцам, как Вальдес.
Разговор с Ноймариненом все еще более усложнил. Вальдес и тут не оставил его своей заботой: явился прямо к регенту, без приглашения, а после сообщения об обмене пленных — лучшей из возможностей, какую Олаф мог себе представить — его лицо помертвело так, что Олаф потом долго не мог выбросить это зрелище из головы. Вальдес был не согласен, о чем сообщил самым решительным образом. Он спорил с Ноймариненом — Олаф слышал возбужденные голоса из-за закрытой двери, что повторялось потом не раз, и он вполне мог себе представить, что происходит.
Они с Вальдесом спорили тоже — или, точнее, спорил Вальдес. Олаф большей частью молчал, не представляя, что еще мог бы сказать. Как объяснить, что солнце встает на востоке, как рассказать, отчего свет сменяет тьму? Это Вальдес не мог примириться с неизбежным. Он считал, что возвращаться сейчас равносильно для Олафа смертному приговору, и ничто не могло поколебать его убежденности. Он не умел ни любить, ни ненавидеть наполовину, и пылающий в нем огонь мог бы захватить любого, даже того, что давно выбрал облачить себя в лед.
Олаф пытался привести аргументы, которые звучали бы для Вальдеса разумно. Он говорил: речь идет о военном долге и присяге, и тут нечего обсуждать. Он говорил: нужно немедленно использовать этот случай, нельзя ждать, пока намерения регента или обстоятельства переменятся. Он не говорил: мне необходимо увидеться с кесарем, а промедление — ненужный риск. Он не говорил: каждый миг, который я теряю, мог бы быть потрачен для моего флота, а каждый лишний день здесь — день, подаренный моим врагам.
«Вы же сами собирались умирать под Хексберг за дело, в которое верили», — сказал он Вальдесу. Ему казалось, что именно это Вальдес способен понять. «Я бы хоть умер с толком, — хмуро ответил Вальдес. — Вы же своей смертью только порадуете моего друга Вернера.»
В какой-то момент Олаф сорвался. Вальдес убеждал его уже добрый час, и наконец Олаф не выдержал и холодно поинтересовался, не оттого ли исходит настойчивость вице-адмирала талигойского флота, что в интересах Талига видеть адмиралом цур зее не его, а Вернера фок Бермессера?
Косяк долго дрожал от яростно захлопнувшейся двери, а Олаф, глядя вслед, рассеянно потирал враз налившиеся болью виски. После он сам нашел Вальдеса и извинился за свою несдержанность. Он обидел Вальдеса, оскорбил его честь, и от осознания этого почему-то тягостно сжималось сердце. Он понимал, что творящееся здесь давно уже вышло за рамки того, чему следовало бы происходить между двумя враждующими адмиралами. Но Придда с ее безумием и сорванными сумасшедшим Вальдесом границами скоро останется позади. А Вальдес, сейчас, возможно, чересчур увлеченный, как он это умеет, тоже вернется в Хексберг, и тогда между ними останется лишь огонь корабельных пушек.
— Олаф? — голос Вальдеса привел его в чувство, и Олаф обнаружил, что Вальдес снова смотрит прямо на него, тревожно и с напряженной складкой между бровей.
— Простите, — да что с ним только такое? Наверно, волнения последних дней и беспокойство перед обменом взяли свою цену, он излишне вымотался и теперь, не ко времени ухитрившись провалиться в мутный сон, никак не может прийти в себя. Не хватало лишь возвращения болезни в столь ответственный момент... Он взглянул на Вальдеса: тот ждал, изучая его с беспокойством, и Олафу подумалось, что Вальдесу, похоже, тоже совсем неохота омрачать последний вечер спорами или ссорой, что и могло стать причиной его внезапной устойчивости. За это Олаф был ему благодарен, ибо сил на новое столкновение у него не осталось. Уютный вечер за непринужденной беседой — неплохое средство, дабы отвлечься и успокоиться напоследок.
Олаф кивнул и уже готов был привычно взять из рук Вальдеса протянутый бокал, но все же остановился и заколебался. Возможно, в его состоянии дурманить голову питьем ему все-таки не следовало.
— Я сомневаюсь, Ротгер, — честно сказал он, — что этим вечером окажусь для вас приятным собеседником. Да и вино, может быть, сегодня для меня лишнее, благодарю вас. Не уверен, что, если выпью, смогу потом как следует заснуть.
— Да бросьте, — небрежно отмахнулся Вальдес, снова знакомо, широко усмехнувшись, — вам, Кальдмеер, следует как раз чуточку расслабиться. Клянусь, буду с вами так любезен, что вы нипочем не пожалуетесь. А вино хорошее, обещаю вам, что после него вы будете спать как младенец.
Повинуясь его обаятельной улыбке, Олаф сдался и взял в руку бокал. Вальдес глубоко вздохнул.
— Вот и славно, адмирал. Я уж опасался, что вы вышвырнете меня за дверь, — тень, мелькнувшая на подвижном лице, на миг подарила ему почти жалобное выражение. — Сделайте милость, уж позвольте себе немного забыться. Я о вас позабочусь, видят мои боги и ваш Создатель. Ну, Кальдмеер. Это ваш вечер. За что вы хотите выпить?
— Зато это ваше вино и ваша страна, — пожал плечами Олаф. — Я не знаю, Вальдес. Выбирайте вы.
— Что ж, — Вальдес коротко, горько усмехнулся, — если так пожелаете. Выпьем же за то, чтобы вечер стал не последним. Чтобы нам довелось снова увидеться.
Олаф промолчал, поднимая бокал. Ему не хотелось говорить, что свидеться они могли бы лишь в обстоятельствах, которые явно не обрадовали бы самое меньшее одного из них, а скорее даже обоих.
— Давайте сразу, до дна, — сообщил Вальдес, поднося к губам вино, — тогда желание исполнится. За новую личную встречу!
Олаф закрыл глаза, опрокидывая бокал себе в рот. Он успел сделать несколько глотков, прежде чем остановился. Вино было горьким. Не приторно сладким, как некоторые южные вина, не застоявшимся кислым — оно отдавало явственной горчинкой, неприятно остающейся на языке. Олаф поспешно отнял бокал, но, к сожалению, основную горечь он все-таки сумел проглотить.
— В чем дело? — Вальдес успел только прикоснуться губами к собственному вину и задержался, увидев выражение лица Олафа. — Что случилось?
— Ваше вино, кажется, испорчено, — выдавил Олаф, оглядываясь и не обнаруживая поблизости графина с водой. — Оно чересчур горькое.
— Постойте, — Вальдес быстро опустил свое питье на столик и бесцеремонно забрал бокал прямо из рук Олафа. Поднеся поближе, он понюхал багряную жидкость и осторожно притронулся к ней губами. — Действительно, вы правы... Да что такое.
Вальдес раздосадованно поставил бокал и пожал плечами.
— Извините меня, Олаф. Даже не представляю, как это получилось. Я сам выбрал в погребе бутылку. Если пожелаете, я принесу вам другую.
— Нет, спасибо, не стоит, — Олафу внезапно стало холодно, несмотря на натопленный камин, и он содрогнулся. Происшествие с вином его отрезвило. Он вдруг почувствовал себя болезненно усталым, и даже теплые глаза Вальдеса напротив его не поддерживали. «Вальдесу следует уйти», — подумал он. Как и было должно с самого начала, а сам он заберется в постель и подготовится к завтрашнему дню. Наивно думать, что на прощание удастся сохранить видимость того, что было прежде.
— Не нужно нового вина. Больше пить я не буду, — сказал он Вальдесу. — Знаю, Ротгер, у вас были лучшие намерения, но я и верно не гожусь сегодня в собеседники.
— Тогда просто побудьте со мной, — предложил Вальдес. — Если не хотите пить или говорить, то и не стоит. Отдохните и позвольте немного посидеть с вами.
Предложение было хорошее и несложное, и ничего не казалось проще, чем просто расслабиться в кресле, поддаваясь наступающей усталости и утопая в чужом бездонном взгляде. Вальдес улыбался мягко и понимающе, от камина по ногам поднималось завораживающее тепло, а в теле распускалась вяжущая, томительная слабость. Олаф сделал усилие и, опершись на подлокотники кресла, поднялся на ноги. Комната дрогнула и качнулась перед его глазами. Вальдес остался сидеть, пристально наблюдая за ним.
— Простите меня, — сказал Олаф. — Пожалуй, ничего не выйдет. Лучше вам меня оставить, и давайте закончим. Прощаться тяжело, Ротгер. Никогда этого не любил.
— Какое совпадение, — Вальдес тоже медленно поднялся на ноги, встав рядом. — Я вот тоже ненавижу прощаться.
Олаф взглянул в его лицо, на котором больше не осталось улыбки, и отчего-то похолодел. Тело вдруг показалось необычайно вялым, и ему пришлось ухватиться за спинку кресла, чтобы не покачнуться.
— Сожалею, — хрипло произнес он, — кажется, я неважно себя чувствую...
— Тогда вам лучше присесть, Олаф, — мягко предложил Вальдес. — Пожалуйста, позвольте вам помочь и вернитесь в кресло.
Олаф посмотрел в его внимательные, непроницаемые черные глаза, а потом перевел взгляд на столик, где темная жидкость все еще плескалась в двух бокалах: одном полупустом и одном совершенно полном.
Вальдес не выпил свой бокал. А вино было горьким.
Олаф ударил Вальдеса, прямо в лицо, даже не задумываясь, изо всех сил. И все-таки он не успел. Его костяшки едва скользнули по скуле Вальдеса, когда тот ловко увернулся и поймал его запястье, а затем оказался рядом, обхватывая Олафа, пленяя его вторую руку и поспешно прижимая к себе.
— Тише, Олаф, ну же, тише, — торопливо говорил Вальдес. Олаф задохнулся и отчаянно рванулся, но Вальдес всегда был сильнее его, особенно когда он едва оправился от ранения, и уж тем более сейчас. Потрясение обожгло его голову и прояснило мысли — к сожалению, слишком поздно.
Флавианский лист. Аптекари растирают длинные высушенные листья в серый порошок и смешивают с медом или сладким соком, бедняки поят им больных детей, его дают раненым, чтобы облегчить боль и подарить быстрый сон. Хорошее средство, надежное и доступное, одна проблема — слишком неприятный, горький вкус, который с трудом удается приглушить и точно не перебить обычным вином. На юге используют отвар беличьих ушек, он мягче и его куда легче подмешать, однако здесь в это время такого не найти, зато лист можно обнаружить у любого травника, а Вальдесу наверняка пришлось торопиться, когда он принял решение...
Олаф яростно дернулся, пытаясь вырваться из стальных объятий, страх придал ему новых сил. Он не ошибся насчет чувств и намерений Вальдеса, но страшно, невыносимо ошибся в нем самом. Вальдес не собирался отпускать его просто так, ни разу ничего не испробовав.
— Олаф, не надо, тише, — Вальдес, несмотря на все попытки Олафа вырваться и ударить, надежно удерживал его в своей железной хватке, — успокойтесь!
Кровь бешено стучала Олафу в виски, он лихорадочно соображал, пока проклятая слабость не захватила его целиком. Что теперь? Звать на помощь? Даже если снаружи есть стража, Вальдес наверняка догадался сменить ее или отослать.
— Олаф, не надо кричать, за дверью мои люди, — Вальдес, будто догадавшись, подтвердил его опасения. — Вас не услышат. Спокойно, прошу вас. Вы себе же навредите! Олаф! Я же говорил, что позабочусь о вас! — Получив чувствительный удар по колену, Вальдес только глухо вскрикнул, но не ослабил свой захват. — С вами ничего не случится. Все будет хорошо, я увезу вас и спрячу.
И того лучше. Олаф отчаянно застонал, когда понял, что задумал Вальдес. Он предпочел бы то, о чем подумал сначала, закончилось бы быстро, а теперь... Безумец! Сейчас, когда уже решено и подготовлен обмен пленников... С Вальдеса бы сталось сорвать эту возможность. Если Олаф исчезнет, о чем подумает Ноймаринен? Что ему удалось сбежать.
Только холодный ужас еще удерживал его на ногах, не позволяя поддаться предательской слабости, неумолимо захватывающей тело. Если он не уедет в Дриксен сейчас — что потом? Вальдес совершает государственную измену. Он не будет подставлять себя, раскрывая то, что сделал. Что бы он ни обещал, он не станет возвращать Олафа обратно.
— Олаф, с вами все будет в порядке, — быстро, убеждающе говорил Вальдес, — я не позволю отослать вас на верную смерть.
— И вы решили это за меня? — прохрипел Олаф. — Против моей воли? Я не прощу вас, — у него темнело перед глазами, и он не знал, просто не представлял, как ударить Вальдеса за то, что тот собирался совершить, — клянусь всем, что свято, сколько буду жить — не прощу.
— Ну и пусть не простите, — помолчав, отозвался Вальдес. — Зато вы останетесь живы.
Олаф вцепился в его руку, сознавая, что уже скорее пытается удержаться за Вальдеса, чем пытаться вырваться. Сколько у него времени? Лист сильное средство, как быстро он действует, несколько минут? Олаф выпил немного, это могло отсрочить результат. Комната бешено плясала у него перед глазами, он уже почти не чувствовал ног. Скоро, совсем скоро он свалится без чувств на руки Вальдеса, который сможет унести его, куда захочет, и разрушит этим все, чего удалось добиться. Олаф чувствовал, как утекают драгоценные секунды и мутнеет сознание. Что именно, что только он мог бы успеть сказать Вальдесу, дабы еще заставить его передумать?
— Вы поймите, Олаф, — горячо говорил Вальдес, и голос его начал расплываться и отдаляться, — я должен оставить вас здесь. Вы умрете, если я этого не сделаю.
— Я умру, если вы это сделаете, — произнес Олаф, так четко, как только смог. У него совсем помутнело перед глазами, во всем мире осталось лишь теплое дыхание Вальдеса на коже и железная хватка его рук. — Я умру, Вальдес. Ничем и ни за что вы не заставите меня жить.
Проваливаясь в бесконечную темноту, не ощущая вокруг уже ничего, кроме внезапной странной вспышки острой боли в руке, Олаф вдруг на самом краю сознания услышал нечто вовсе совершенно непонятное: ясный, переливчатый звон колокольчиков и тонкие, нежные, едва различимые голоса.
Ты видишь?
Посмотри!
Не хочешь?
Он не хочет!
Гляди...
Теперь ты знаешь?
Не хочет.
Так и станет.
Так и будет!
В локте пульсировала острая боль, ныло ушибленное колено и мучительно тянуло поврежденное плечо.
Олаф кое-как сумел приподняться и обнаружил себя на ковре, возле кресла и тлеющего камина. Он был один и совершенно точно в своей комнате в Придде, которую, несмотря на полумрак, на сей раз легко смог опознать без какой-либо тяжести в голове.
С трудом Олаф сообразил, что ухитрился вывалиться из кресла прямо на пол, изрядно ушибившись при этом. Сделав усилие, он смог сесть, привалившись спиной к креслу, и вытер дрожащей рукой пот со лба. Сердце все еще бешено колотилось и никак не желало успокаиваться, однако Олаф, по крайней мере, ощущал себя в здравом рассудке. И теперь он понимал, отчего он только что так странно себя чувствовал, а память отказывалась ему служить.
Сон! Всего лишь сон. Один из тех невероятно ярких и реалистичных снов, которые, как он думал, он оставил в Хексберг. В Придде они не возвращались, но Олаф помнил, какими совершенно реальными они всегда казались до пробуждения. Однако теперь ужасная сцена с Вальдесом, вином и их отчаянной борьбой постепенно блекла в его сознании.
Он действительно умудрился заснуть в кресле, и спал, пожалуй, довольно долго. В неудобной позе, вымотанный напряжением последних дней и обеспокоенный спорами с Вальдесом, он увидел кошмар, от которого, дернувшись слишком сильно, свалился на пол и сумел пробудиться. Да, разумеется. Хорошо, что слуги не приходят, пока он не позвонит, и некому застать его в подобном неловком положении.
Олаф, глядя прямо перед собой, постарался дышать глубоко и ровно, чтобы утихомирить вконец разошедшееся сердце. Сейчас действительно последний вечер в Придде, да только Вальдес еще не приходил к нему ни с разговорами, ни с вином. Возможно, приходить и вовсе не собирался, ведь последний раз он возмутился отъездом Олафа утром и, получив холодный ответ, исчез, более поблизости не появляясь. Впрочем, у Вальдеса наверняка хватило бы приличия сначала постучать.
Олаф позволил себе небольшую слабость и, закрыв глаза, привалился затылком к креслу. Вспоминать о Вальдесе было больно и стыдно. Больно потому, что даже сейчас, приходя в себя и избавляясь от кошмара, при одной мысли о подобном со стороны Вальдеса он чувствовал ту же горькую и наивную обиду. Стыдно, до красноты и мучительной тягучей боли в сердце, оттого, что он сумел что-то похожее о Вальдесе предположить. Ни одним словом Вальдес не давал ему повод думать, будто способен поступить с ним бесчестно. Его просто вымотало собственными страхами, и он представил себе дурное о человеке, от которого пока что видел только добро.
Олаф с усилием, цепляясь за кресло, поднялся на ноги. Он сам разожжет камин, незачем вызывать слуг. Олаф подошел к двери и остановился. Ему отчаянно хотелось пройти по коридору, постучать в дверь Вальдеса и извиниться перед ним, пусть не объясняя, за что. Но в то же время он вдруг отчетливо, со всей безнадежной усталостью осознал, что делать этого не следует.
Возможно, Вальдес действительно пожелает еще навестить его на прощание. Но сон показал Олафу одно: хорошего из этого не выйдет. Завтра он отправляется в Дриксен. И ничего он не сможет взять с собой: ни приятные разговоры, ни вкус дорогого вина, ни сверкающую улыбку, такую переменчивую: то веселую, то яростную, то насмешливую. Все это останется здесь, а проще бы, чтобы и в сердце его не оставалось.
Вальдесу не стоит к нему приходить. Так лучше для Олафа, для Вальдеса, для всех.
Быстро, не давая себе времени передумать, Олаф шагнул к двери и задвинул засов.
Несколькими комнатами дальше, в своих гостевых покоях, Ротгер Вальдес, полулежа в кресле, тоже открыл глаза.
С полминуты он молча пристально смотрел в одну точку прямо перед собой, потом медленно поднялся, осторожными, скупыми движениями, будто каждое действие причиняло ему боль.
Подступив к камину, он уставился в огонь долгим невидящим взором, пока отсветы пламени плясали на его необычно хмуром закаменевшем лице. Его пальцы, слепо пошарив по каминной полке, нашли то, что хотели, и сжали в кулак.
Вальдес на мгновение прикрыл глаза и глубоко, тяжело вздохнул. Снова посмотрел на огонь. Швырнул в камин мешочек с серым порошком.