Work Text:
Место действия:
Школа оруженосцев Лаик, она же «Жеребячий загон», бывшее аббатство ордена Знания, бывший храм древнего бога Лита, бывшая стоянка палеолитических богов, убивших и изжаривших на этом месте Изначальную Тварь.
Действующие лица:
Отец Герман Супре — молодой священник, кладезь неожиданных познаний.
Капитан Арнольд Арамона — глава школы унаров в Лаик, пропивший все на свете, но только не глазомер.
Учитель фехтования Чезаре Альберто — бордонский мастер клинка¸ неведомо что забывший в Жеребячьем загоне.
Унар Ричард — последний из Окделлов, потомственный Повелитель Скал и твердолобый упрямец.
Унар Валентин — один из многочисленных Приддов, отменный переговорщик.
Унар Арно — младший, но самый душевный из рода Савиньяков.
Унары Норберт и Йоганн — близнецы Катершванцы, надежная опора для друзей.
Унар Эстебан — он не должен был здесь оказаться, но все-таки он здесь.
Унар Константин — а он просто пошел с Эстебаном, хоть и знал, что идея дурацкая.
Слуги «Жеребячьего загона» — неприятные, порой опасные, но крайне запасливые существа.
Неведомая нечисть — она должна обязательно появиться по ходу повествования.
Арнольд Арамона был пьян. Вот уж не сюрприз, не новость и даже не помеха, но беспокойство укололо отца Супре куда-то в область печени. Он по опыту знал, что именно таким манером, некрасиво и в зюзю, славный капитан надирается, только если происходит что-то исключительно неприятное. А неприятностей в этот промозглый вечер не хотелось, хотелось сменить сапоги на теплые туфли, а мокрое дорожное платье — на халат, сесть поближе к камину с «Удивительным рассказом Жана Мандевиля, капитана из Кириака, о путешествиях по полуночным и рассветным морям».
Но нет, не в этот раз.
Пришлось слушать сбивчивый рассказ, прерываемый стуком бутылочного горлышка о край кубка. Победа над таинственным насмешником Сузой-Музой, полное разоблачение, непокорные унары и проклятый Окделл… что? Где?!
Раздражение мгновенно трансмутировало в ярость.
— Вы перешли границы, капитан.
Отец Супре метнулся по коридорам и лестницам в заброшенное крыло. Сапоги хлюпали, мокрый край сутаны лип к мокрым же ногам, но Герману было не до того, он находился в несвойственной ему панике.
Надо же было додуматься — ночью отправить в Старую галерею юношей с древней кровью в жилах, и особенно Окделла, Окделла из рода Повелителей Скал! Хоть бы успеть до полуночи, хоть бы у них хватило ума сидеть тихо, хоть бы…
Создатель не был милостив. Не в этот раз.
Когда отец Супре, бешено грохоча ключами, распахнул дверь, Старая галерея была пуста.
Дик еще раз ударил плечом в стену, которая, конечно, и не подумала раздвигаться. Валентин поднял повыше тлеющую палку — он сообразил выхватить ее из костра, когда все кинулись следом за Ричардом.
— Попробуем найти какой-нибудь другой выход, — предложил он.
Дика душил стыд. Все плохое случалось из-за него. Сначала Арно, Норберт, Йоганн и Валентин признали себя Суза-Музами, спасая его от расправы озлобленного Арамоны, и их всех заперли в Старой галерее. Потом там появились зеленые призраки, и друзья удерживали Дика, когда он узнал среди привидений отца и хотел броситься к нему.
Удерживали, да не удержали. Призраки шествовали в дальний конец галереи и, не замечая преграды, не сбиваясь с шага, пропадали в ровной каменной кладке, но Эгмонт — оглянулся. И Дик не выдержал, оттолкнул друзей, побежал, протянув к нему руки. Но отец отвернулся и исчез, руки утонули в стене, как в киселе, и Дик, не удержавшись, полетел вперед, куда-то в темное и холодное. Грохнулся на жесткий пол, прямо на раненую кисть, которая взорвалась болью, оглушив не хуже удара по голове. А потом на него свалился кто-то, ругавшийся по-бергерски, и кто-то, заоравший: «Твою кобылу»... В общем, они впятером оказались здесь — а где находится это «здесь», Дик не знал.
Света от слабого огонька хватало, чтобы разглядеть сзади, слева и справа однообразно-серые стены. Казалось, неведомые строители оштукатурили их, но не успели ни побелить, ни покрыть фресками. Пол был такой же серый, шершавый и холодный, а высокий потолок терялся в темноте. И ни пыли на полу, ни чьих-нибудь следов, ни даже зеленоватого свечения призраков. Ничего.
Куда он провалился сам и затащил друзей? Дик предпочел бы, чтобы в голове не звучали так ясно слова эсператистской заупокойной службы. «Узкий путь между серых стен — путь в Рассвет, иной же, широкий — в Закатное пламя». Ему не хотелось озвучивать подобные мысли, но Арно оказался то ли смелей, то ли беспечней:
— Может, мы уже в Лабиринте? Похоже на то, как его описывают всякие богословы.
— Богословы там сами не быть, — возразил Норберт, и Дику стало легче от его спокойной логики и от крепкой руки, коснувшейся плеча. — Пойдем, Рихард, искать дорога.
— В Лабиринте мы оказались бы каждый в одиночестве, — добавил Валентин, пытаясь посильнее раздуть огонь на конце своей палки-факела. — Или наедине с проводником, так я слышал. А здесь, если не поспешим, останемся все вместе, но в кромешной темноте.
Такая перспектива никому не улыбалась, и они зашагали вперед, теснясь поближе друг к другу и к слабой огненной точке, едва освещавшей им путь.
***
Капитан Арамона храпел в кресле, а тряска за плечи, хоть и заставила его приоткрыть мутные глаза, но вряд ли разбудила. Отец Супре без сожаления вылил на кудрявую всклокоченную голову полный кувшин холодной воды.
— Что в... себе... Что вы себе позволяете!..
— Поздравляю вас, капитан. В Лаик по вашей вине бесследно пропали герцог Окделл, граф Васспард, виконт Сэ и два барона из Бергмарк, — отец Супре даже не скрывал злости. — Завтра день святого Фабиана. Как вы объясните их отсутствие знати Талига, королю, а главное — кардиналу?
Оказалось, что ни вода, ни слово не способны пробиться сквозь алкогольный туман.
— Пфф!.. Прклятые мльчишки по... попрятались! Они Сузя… сузямузят…мне назло!
Бесполезен. Всегда был бесполезен, что бы ни говорил Герману на его счет кардинал Сильвестр. Что ж, пусть хотя бы это чучело не путается под ногами.
— Отправляйтесь спать, капитан, в таком состоянии от вас толку меньше, чем от бревна.
Поднять на ноги слуг и учителей, проверить все кельи и все помещения в жилом крыле: есть крохотная, невероятная надежда, что Арамона прав, что юнцы сумели выбраться из-под замка и сидят где-нибудь в теплом уголке, и все в порядке... Герман понял, что цепляется за эту надежду, как утопающий за соломинку, именно в тот миг, когда она окончательно угасла. Один за другим возвращались, качая головами, слуги и мэтры, одна за другой встречали его пустотой залы и кладовые. В пределах поместья пропавших унаров найти не удалось.
Все. Теперь оставалось полагаться на собранные по крупицам знания. Давние истории про исчезновения и таинственные смерти в Лаик, записи о странных происшествиях, темные намеки на потайные коридоры и замурованные помещения. За последний год Герман собрал целую коллекцию, желая проникнуть в секреты давно покинувшего эти стены ордена Знания. И, как настоящий собиратель редкостей, перебирал факты на досуге, обдумывал, сравнивал… но так пока и не довел свои исследования до конца.
Теперь на кону оказались пять юных жизней и громкий политический скандал, если найти пропавших не удастся. Скандал беспокоил Германа в меньшей степени, а вот жизни… Сто двенадцать лет назад, обескровленный труп унара Бласко Салина и напрасное расследование, проведенное по настоянию тогдашнего герцога Алвы. В годы Двадцатилетней войны, в самом начале — пропавший и найденный полумертвым и беспамятным отпрыск Ноймариненов. Три Окделла, один за другим сгинувшие неизвестно куда в первом столетии этого круга. И происшествия с менее значительными особами, не настолько частые, чтобы их хорошо помнили в Лаик, но случавшиеся раз в каждые сорок-пятьдесят лет.
Отцу Супре очень не хотелось выдавать свои исключительные познания насчет тайн и закоулков Жеребячьего загона, но какой у него был выбор в этом положении? Он не управится за ночь в одиночку.
— Эрвин.
Старший конюх Лаик бесшумно шагнул вперед. Кто и когда выдрессировал этих слуг, в который раз удивился Герман, не Арамона же! Всегда тихие, всегда послушные, исполнительные... и один из них недавно напал на унаров в приступе одержимости. Не совсем те помощники в поисках, каких можно было бы пожелать, но где найти других в Лаик посреди ночи?
— Возьмите десять человек, возьмите лошадей и спуститесь вдоль западного отрога до того места, где из скал бьет ключ. Знаете, где это?
Старший конюх кивнул, глядя на отца Супре невыразительными тускло-голубыми глазами.
— Мэтр Шабли, мэтр Келлер, мне жаль обрекать вас на поездку в такую скверную погоду, но я прошу отправиться с Эрвином и помочь ему в поисках. Насколько мне известно, выше ключа на склоне есть развалины сторожевой башенки. Возможно — только возможно — что к ней выводит подземный ход из аббатства, проложенный в середине прошлого круга. Если пропавшие унары каким-то чудом наткнулись на него, он приведет их в незнакомое место, и они заплутают в лесу.
— А существует ли еще этот ход? Существовал ли он вообще? — мэтру Шабли явно не хотелось тревожить свой ревматизм.
— Я не знаю, — честно ответил Герман. — Но нам сейчас приходится действовать вслепую, и лучше проверить все возможности, чем упустить хоть одну. Впрочем, если вы не в состоянии ехать, я попрошу мэтра фейхтмейстера, хотя думал, что смогу воспользоваться его помощью здесь, обшаривая западное крыло.
— Я поеду, — поспешно согласился Шабли. Видимо, экскурсия по лестницам и подземельям полуразрушенного аббатства его привлекала еще меньше ночной конной прогулки.
— Отправляйтесь с благословением Создателя, — отец Супре осенил их Знаком. — Рене, вы и еще четверо идете с нами в западное крыло. Остальным — продолжать поиски. Прочешите парк, загляните еще раз в купальни и прачечную, они связаны с аббатством через старый водосток.
— Простите, святой отец... — тощий Рене, выполнявший в Лаик обязанности дворецкого, склонился к уху отца Супре, шепча:
— Пустуют семь келий, святой отец. Унары Эстебан и Константин также отсутствуют.
Дело начинало принимать какой-то совсем уж отвратительный оборот.
***
— Ну вот, прекрасно! Замечательно! Вы свихнулись, что ли, виконт Манро?!
— Я ничего не делал!
— А кто меня толкнул?
— А кто меня пнул, маркиз Сабве? Естественно, я упал.
— Распрекрасно! Теперь мы ОБА упали в этот кошкин камин!
— А ты уверен, что это камин?..
Эстебан потер саднящий локоть, потом пошарил вокруг себя, и пальцы левой руки коснулись шершавой стены, а правая нащупала только пустоту.
Клятая темнота была абсолютно непроглядной. По крайней мере, сидели они на чем-то жестком и ровном, а не на остатках каминной решетки или, скажем, груде камней — уже спасибо и на том.
— Я тебе говорил, что это дурацкая затея, — Константин, кажется, тоже водил руками вокруг, одновременно осторожно пытаясь подняться. Судя по тому, что не раздалось ни удара, ни стона «Ой», головой он при этом ни обо что не треснулся. Можно было встать и попытаться сообразить, что делать дальше.
Про себя Эстебан признавал, что его последняя идея оказалась не самой удачной. Хотя кто же мог знать? Они с Константином так весело доводили эту пьяную свинью, капитана Арамону — захудалый дворянчик, а возомнил, что может повышать голос на потомков лучших людей королевства! Он явно нуждался в примерной таске, и граф Суза-Муза ее обеспечил. Суза-Муза, читайте «С» как «Сабве» и «М» как «Манро», кретины.
А как ловко они потом подбросили улики в комнату спесивого болвана Окделла, и опять все шло как по маслу. Только у болвана вдруг нашлись защитнички, а Эстебану пришло в голову, что всю эту компанию недурно было бы хорошенько пугнуть.
Сидят, небось, в галерее, трясутся от холода и страха, самое время как-то их там... а, вот, бросить в каминную трубу пороховую петарду, которую Эстебан купил в Олларии, когда они в прошлый раз ездили туда с приятелями. Пусть решат, что орда призраков с огнем и громом валится к ним через камин, пусть побегают!
И все почти удалось, но, пока он, свесившись в трубу, пытался зажечь кошкин запал — отсырел, что ли? — кирпичи под животом вдруг поползли, посыпались, Константин, вместо того, чтоб удержать друга, только наподдал ему сзади, и они вдвоем рухнули вниз. Не сломали шеи, даже не так чтоб сильно ушиблись... но на этом удача Эстебана, кажется, и сказала ему: «До встречи!» Шлюха.
Хуже всего, что кругом ничего было не видно. Если они свалились в галерею, то какой-нибудь просвет да должен тут быть! Правда, сейчас ночь, на небе тучи... Ну тогда где хотя бы звуки? Здесь же должны сидеть эти недосузы-недомузы, куда они подевались? Разбежались, услышав, как что-то грохочет в камине?
— Эй вы, трусы! Попрятались?
Откликнулось только эхо — глуховатое, похожее на звон далекого церковного колокола.
— Эстебан, — голос Константина дрогнул. — Мне кажется, мы упали не в тот камин.
***
— Через кладовые будет значительно короче, — отец Супре на ходу объяснял план действий Чезаре Альберто, фейхтмейстеру Лаик. — Меньше лестниц и поворотов, мы выйдем сразу к церкви, а нам туда и нужно.
Факелы в руках слуг чадили и бросали гротескные тени на запертые двери кладовок, сапоги уже перестали хлюпать, да и сутана, похоже, стала подсыхать.
— Вы не начнете осмотр с галереи?
— Там я уже побывал, мэтр Чезаре. Унары жгли костер из старой мебели, бродили туда-сюда, взбаламутили пыль на полу, кто-то отлил за колонну — но куда они делись потом, неясно. Я не нашел ни прохода, ни внятных следов.
— Но у вас есть мысли о том, где приниматься за поиски.
Занятный тип этот мэтр Чезаре, мельком подумал Герман. Неспроста кардинал Сильвестр в свое время не пожалел времени и денег на проверку нового учителя фехтования в Лаик. От кардинала отец Супре знал: Альберто предлагали пост главы академии фехтования в Бордоне, его готов был взять в услужение известный своими щедротами герцог Фиеско, но он предпочел скромное учительское жалование в школе оруженосцев Талига. Говорили, что мэтр слишком хорош для рутинной дрессуры недорослей. Говорили, что мэтр с отвращением относится к холодному климату. Говорили, что все это крайне странно. Много болтовни, но ничего по-настоящему подозрительного прознатчики раскопать не сумели, а в эту ночь отец Супре предпочитал обществу суеверных соотечественников иностранца и, судя по докладам шпионов, безбожника. Но, конечно, и ему незачем раскрывать все свои карты разом.
— Вы знаете, Лаик — древнее и запутанное сооружение. О некоторых его секретах я могу догадаться просто потому, что архитектурные принципы олларианской и эсператистской церквей довольно... Погодите-ка.
Среди десятков запертых дверей одна приотворена. Заглядывали ли туда слуги в поисках унаров?
Отец Супре знаком велел своему отряду остановиться и мягко толкнул подозрительную дверь. Что здесь должно храниться?.. Он слабо разбирался в хозяйственной жизни школы и не мог бы сказать. Но луч горящего внутри фонаря выдавал чье-то присутствие, а в наступившем молчании можно было расслышать громкое, хриплое дыхание. «Неужели?.. Неужели нашлись так просто?!» — возликовало что-то в скептической душе отца Супре.
И немедленно замолчало, потому что в дверном проеме, как в раме, показался и собственно фонарь, и круглый бок винного бочонка, и сладко дремлющий в обнимку с ним капитан Арнольд Арамона.
— Да будь вы... — ценой больших усилий Герман сумел удержаться от неподобающего священнику богохульства и отвел душу, с грохотом захлопнув дверь.
Не так просто. Не в этот раз.
***
Мы точно в Лабиринте, думал Дик, пытаясь не отстать от товарищей. Не бывает, не может быть таких бесконечных коридоров ни в Лаик, нигде ещё на белом свете.
Они шли и шли, но ничего не менялось: те же стены, тот же ровный каменный пол, ни развилок, ни ниш, ни обвалившейся штукатурки. Один раз Арно показалось, что впереди мелькнул свет, но больше никто его не заметил, и ничего они, конечно, не нашли: ни выхода, ни светильника.
Светильник был бы кстати. Импровизированный факел еще годился на дрова, но гореть сам по себе, без костра, не хотел. Только тлел, все слабее и слабее, и никакие усилия унаров не могли его раздуть и вернуть пламя. Это не обсуждали, но каждый понимал: скоро придется продолжать путь в темноте.
Казалось бы: ну и пусть, все равно дорога ровная и одна, не ошибешься. Но было страшно. В темноте придут чудовища на мягких тяжелых лапах, беззвучно прыгнут, беззвучно сожмут острые зубы… Я буду идти один, думал Дик, я буду идти, а вокруг вместо друзей будут чудовища.
Капля пота попала ему в глаз, защипала, напомнила: не надо дожидаться чудовищ, достаточно лихорадки. Ему было жарко. Раненую руку он чувствовал плохо, она казалась чужим и тяжелым предметом, пальцы почти не слушались. Зачем кому-то меня есть, я и сам здесь умру, думал Дик. В ушах ритмично шумело, складываясь в слово:
«Здесь. Здесь. Здесь».
Йоганн, шедший рядом, спросил громко (или слух тоже играл с Диком дурные шутки?):
— Ричарт, очен плохо?
— Что ты? — забеспокоился, заглядывая в лицо Дику, Арно.
Обернулся и Норберт, только Валентин не повернул головы, просто замер на месте, сказал:
— Его лихорадит весь вечер, разве вы не заметили?
— Все хорошо, — твердо сказал Дик, пытаясь перекричать бесконечное «здесь, здесь» в ушах, но почему-то никто ему не поверил.
Норберт с Йоганном подхватили его под руки, Арно вытащил из кармана мятый платок, вытер Дику лоб, приговаривая:
— Да ты весь мокрый.
— Нам лучше связаться друг с другом, — Валентин, сунув подмышку тлеющую палку, принялся расстегивать пояс на штанах. — Чтобы не разбрестись в темноте.
Дик еще увидел, как Валентин, обвязав один конец пояса вокруг запястья, второй перебрасывает Арно, а потом красноватое пятно на палке почернело, пахнуло дымом, и пришла та самая страшная темнота.
Но оказалась не такой и ужасной — Дика крепко держали руки Катершванцев, потом он почувствовал еще и Арно, который нащупал его здоровую, левую руку, сунул в нее жесткую полоску форменного унарского пояса.
— Вот, держи. Я твой сниму?
Под курткой зашуршали пальцы, талии стало свободнее, а левое запястье обернули петлей.
— Норберт, держи. Да вот, вот. Ну и сам привяжись к брату.
— Я привязать. Хотя нам это не нужен, мы с ним чувствовать.
И правда, подумалось Дику, братья всегда двигались так, будто заранее все обсудили и распланировали каждый шаг. Близнецы. Про близнецов иногда говорят, что это одна душа во чреве матери делится на два тела, поэтому они друг друга понимают без слов. На миг ужасно захотелось, чтобы матушка вместе с Диком родила второго ребенка, чтобы у него был кто-то, с кем не надо разговаривать, кто понимает тебя всегда.
— Готовы? Двинемся дальше, — прозвучал голос Валентина, и они пошли — медленней, осторожней, крепко сжимая в ладонях пояса, чаще обмениваясь короткими, ничего не значащими репликами. Просто чтобы точно знать, что они вместе.
Не один я думаю про чудовищ, догадался Дик. В голове снова запело «здесь-здесь-здесь», и он сосредоточился на песне, чтобы не сбиваться с шага.
— Это эсператистская церковь, — отец Супре воткнул факел в заржавевшее кольцо на ближайшей колонне, зашарил в сумке. — Вернее, была таковой в предыдущем Круге. Если я не ошибаюсь, алтарь должен был находиться… да, где-то здесь. Восточное окно над нами.
Создатель все оборачивает к лучшему, и очень удачно, что Герман не успел забежать в свою комнату после поездки. В сумке по-прежнему лежали дорожные вещи, в том числе медный гайифский компас: отделка совсем простая, зато стрелки покрыты фосфором и светятся в темноте. Герман любил этот инструмент, никогда не отправлялся в путь, не прихватив его с собой. И сегодня, как много раз до этого, редкая вещица помогла хозяину.
Больше радоваться было нечему. Церковь пребывала в запустении, сквозь прогнившую и отчасти обрушенную крышу задувал мокрый ветер, под ногами хрустели обломки и гнилые ветки, алтарь исчез, давным-давно разбитый олларианскими иконоборцами. Но пол алтарной части остался цел, а значит, у них был шанс.
— Святой отец, — в голосе Рене звучало беспокойство, — здесь опасно находиться, сверху может что-нибудь упасть.
— Мы рискнем.
Слуга отступил, вся его фигура выражала недовольство. По сути, он был прав, но что поделаешь?
— Мэтр Чезаре, возле алтаря обычно существует дополнительный вход в крипту, так уж повелось. Главный находится в северном трансепте, но в данном случае… — отец Супре махнул рукой.
Стена церкви, обращенная к северу, успела превратиться в груду битого кирпича, искать там что бы то ни было можно было только вместе с сотней рабочих, вооруженных кирками.
— Крипта? — фехтмейстер выразительно поднял бровь. — То есть склепы?
— Склепы, а также хранилище мощей и реликвий и подземная часовня святого Танкреда. Но главное для нас, конечно, не это. Крипта, согласно найденной мной книге заметок одного брата-эконома, заправлявшего аббатством шестьсот лет назад, соединялась подземным проходом с кельей настоятеля. Значит, ход пересекал практически всю территорию Лаик, и, быть может, наши потерянные юноши как-то попали в него из галереи.
— Святой отец…
— Что вам, Рене?
— Я все же настоятельно просил бы вас отсюда уйти. Ветер усиливается, старые перекрытия…
Будто подтверждая его слова, с затерянной во мгле крыши сорвалась и ударилась об пол одинокая черепица, разлетелась на мелкие острые куски.
— Тогда чем скорее мы найдем плиту, открывающую крипту, тем быстрей будем в безопасности. Ищите, все! Квадратный камень, вероятнее всего, черный, на каждом из углов — знак стихии. Возможно, в центре камня дыра, потому что механизм подъема был из железа и дерева, а они истлевают довольно быстро.
Отец Супре подал пример, вновь подхватив факел и опустив его ближе к земле. Сколько мусора, да еще и трава, и мох, и прелые листья. Но не так уж много тут места… А, вот она! Не заросшая, не заваленная сором, не проломленная, но и механизма для подъема нет, придется поддеть ломом, он есть у одного из слуг.
— Рене, Джош, скорее сюда.
Жизнь отцу Супре спасла случайность. Ну и умение быстро прыгать, конечно. Краем глаза он увидел летящее ему в голову орудие — тот самый лом, понял он секундой позднее — и скользнул вбок, уклоняясь. Джош скрипнул зубами и опять занес лом, намереваясь вскрыть отнюдь не проход в крипту, а череп отца Супре. Герман ткнул ему в лицо факелом, снова прыгнул, уходя от Рене, который пытался зайти сзади.
Что происходит?!
— Мэтр Чезаре!..
Ему не ответили, но где-то слева, шагах в десяти, замельтешили факелы, послышался звон железа. Поглядеть, что там творится, Герман не мог: нападающие снова бросились на него, а под ногами оказалась гора битой черепицы и обломок балки. Один неверный шаг, и мне конец, подумал отец Герман, извлекая пистолет из кобуры. Отсырел ли заряд? Или же — не в этот раз, прости, мой мальчик, я говорил тебе: бросай Лаик, ты мне нужен в столице. А теперь тебя закопают в лесу и…
Щелкнул курок, грохнул выстрел. Дворецкий Рене осел на землю, глядя на отца Супре мутнеющим глазом — во второй вошла пуля. Ломик Джоша обрушился на пистолет, и Герман остался с одним факелом против озверевшего противника. Отступать, и уклоняться, и отступать… все, больше некуда, сзади та самая восточная стена. По крайней мере, он умрет в намоленном месте.
Из темноты вылетела бутылка и с противным звуком впечаталась в голову Джоша. Тот рухнул, даже не вскрикнув, а отец Супре, не веря глазам, уставился на своего спасителя. Арнольд Арамона все еще был пьян, но каким-то чудом держался на ногах и самодовольно ухмылялся.
— Бунт подавлен, — заявил он театрально. И тут же добавил с искренней грустью:
— А вино пропало…
— Да, не облизывать же вам теперь этого негодяя, — отец Супре усмехнулся, старательно скрывая дрожь в голосе.
— Прекрасная работа, капитан, — к ним, с факелом в левой руке и обнаженной шпагой в правой, легком шагом подошел мэтр Альберто. — Я бы не успел, последний из троицы задержал меня на лишние полминуты.
— Что они?
— Мертвы.
Отец Супре ждал этого ответа. В конце концов, все прознатчики сходились на том, что Альберто — профессионал высокого класса.
— Значит, что-то действительно серьезное спрятано в крипте, если они готовы были убить нас, лишь бы не пустить внутрь.
— Предатели, — сумрачно буркнул Арамона и попытался присесть на обломок балки. Понял, что сиденье гнилое и лежит косо, фыркнул, пнул кучку засохших листьев и без церемоний выдрал ломик из судорожно сжатых рук убитого. — Вперед!.. В погреб.
— Какой внезапный энтузиазм, — тихо пробормотал отцу Супре фехтмейстер, и тот усмехнулся в ответ.
— Начинаю думать, что когда настанет мой час, то и в Лабиринте меня будет ждать капитан Арамона.
Поддетая ломом плита медленно, но плавно отошла в сторону. Сомнений больше не оставалось: этим проходом пользовались часто и в самое недавнее время.
А что, если это заговор, думал отец Супре, спускаясь вслед за фейхтмейстером по каменной винтовой лестнице в крипту, а что, если нет ни магии, ни мистики, просто некий враг подкупил служителей Лаик, чтобы они похитили и убили кого-то из унаров. На поле для игры слуга напал на Колиньяра, но потом пытался схватить Окделла, и оба юноши пропали сегодня ночью, а слуги вновь вышли из-под контроля. Жалко пистолет, из оружия теперь остался только нож в сумке, но будем надеяться, что внутри нас не встречает еще одна банда убийц. И да, хорошо бы замыкающий шествие капитан не оступился и не превратил наш спуск в полет.
Тут они добрались до конца лестницы и оказались перед окованной железом дверью, запертой на новенький, хорошо смазанный маслом замок. Еще один мой секрет раскрывается, подумал Герман, наклоняясь к замочной скважине. Совсем простой механизм, даже обидно, что ради него…
— Посветите мне, — потребовал отец Супре, доставая из сумки кусок медной проволоки.
Мэтр Альберто тихонько, но весьма выразительно присвистнул, Арамона предсказуемо загоготал:
— В семинарии ори… оригинальная учебная программа.
Погоди же, подумал Герман, поворачивая согнутый конец проволоки в замке, погоди, я тебе это припомню. Дверь отворилась, негромко щелкнув, и они вошли в крипту аббатства, ожидая увидеть что угодно — но не то, что увидели.
Подземное помещение было создано просторным. Но простор погубили груды… невозможно было сразу понять чего. Глаз цеплялся за скрученные в шары куски одежды, веревки, кажется, даже солому и сухую траву. Были груды поменьше, размером с мяч для игры, были и побольше, чуть не в рост человека.
— Что за срань?
Капитан Арамона поддал носком сапога по маленькому шару, тот подпрыгнул и развалился, являя свое содержимое: весьма изящный стеклянный флакон. Мэтр Альберто поднял его, повертел в длинных, ловких пальцах и передал отцу Супре, пробормотав:
— Стригонерия.
Он прав, это черное колдовство, подумал Герман, разглядывая флакон возле факела на просвет. Внутри болтался запачканный чем-то темным, слишком похожим на засохшую кровь, осколок стекла.
— Да, похоже, мы наткнулись на тайник темных магов.
Кошки с три это магия, думал Герман про себя, маги не плетут из соломы и хлама клубки, чтобы прятать в них свои сокровища, маги опираются на знание, ритуал и слово, а здесь свило себе гнездо что-то звериное, нечеловеческое вовсе.
Слово «гнездо» сверкнуло как путеводная звезда.
— Это же мышиные гнезда, — пробормотал он изумленно.
Капитан Арамона дал выход своему омерзению, возможно, изрядно сдобренному испугом, круша шары, что оказались под рукой, вернее, под ногой. В воздух полетели тряпье, солома и пыль, а из гнезд выпадали то новые склянки, то свернутые куски пергамента, то шпаги в ножнах, то непонятные кули, один из которых вдруг тоже распался, обнаружив кости и пожелтевший кусок черепа. Арамона попятился, пошатнулся и рухнул на руки мэтру Альберто. Факел он, конечно, не удержал и отец Супре не своим голосом завопил:
— Бежим! — в тот самый момент, когда пылающая пакля коснулась разворошенной соломы.
Разумный человек кинулся бы назад, на лестницу, но Герман всегда знал за собой склонность к неоправданному риску. Он помчался вперед, пробиваясь через горы хлама, он знал, что крипта не может закончиться тупиком, разве что еще одной запертой дверью, хватит ли времени, чтобы открыть? Герман слышал за собой шаги — значит, кто-то из их отряда последовал за ним, воздух наполнялся дымом и светом, теперь и факел был почти не нужен, без него была видна дверь — не заперта, какое счастье, подумал отец Герман, толкая ее рукой и вываливаясь из крипты в узкий каменный коридор. Мэтр Альберто столкнулся с ним, но не упал, а налег на дверь, которую они проскочили.
— Там же Арамона! — тяжело дыша, напомнил отец Супре.
— Метнулся на лестницу, как крыса, — фейхтмейстер захлопнул дверь.
Несколько мгновений восстанавливал дыхание, а потом добавил:
— И к лучшему. Сюда бы он не поспел. Вы быстро бегаете, отец Герман.
— Благодарю, мэтр Чезаре. Жить захочешь — полетишь.
— Для того, кто хочет жить, вы выбрали неправильное направление.
— Так ведь и вы.
— Нон вольямо вивере ин этерно…
— Да, вечность нам не грозит.
В коридоре попахивало дымом, но, видно, дверь очень плотно закрывала проход, так что дышать было можно, хотя в горле неприятно першило, а глаза начинали слезиться. Ерунда, но если отец Супре рассчитал неверно, и коридор ведет в тупик, им придется несладко.
— Пойдемте вперед?
— Да, и побыстрее. Чем дальше от пожара, тем безопаснее.
***
Они сели передохнуть. Дик просто сполз по стенке, до того устал, а остальные потоптались, устраиваясь в кружок, чтобы касаться друг друга.
— Мне думается, мы делать петли, — подал голос Норберт. — Мы с братом чувствовать: то вверх, то вниз, то не прямо.
— Так, — подтвердил Йоганн, чье теплое плечо грело бок Дика. Дик подозревал, что Йоганн пытается помочь ему найти дополнительную опору.
— Может быть, — сказал голос Валентина устало. — Есть у кого-то предложение, как этого избежать?
Предложений не было. Похоже, все они начали понемногу впадать в отчаяние. Темнота не принесла ужасов, она не принесла вообще ничего. Шагать, не видя ни зги, не зная, куда идешь и где конец пути… Дик успел уже пожалеть, что им не встретились чудовища, которых ему рисовало воображение часом… или днем?.. или столетием? раньше. Время тоже потерялось во мраке, и он не мог бы сказать, сколько они уже тут блуждают. Все же, наверно, не слишком долго, раз не умирают пока от голода и жажды. Зря он об этом подумал, немедленно захотелось пить.
— Вы слышите? — Арно прошептал это возбужденно, его нога дернулась, задела колено Дика. — Слушайте!
Шорох, и шорох, и еще… да это шаги, кто-то идет по их коридору. Дик затаил дыхание. Идущий или идущие не осторожничали. Кто-то топал, спотыкался и шаркал, но кто это был?
— Эй! — Арно, конечно, не выдержал первым. — Эй, кто там есть, отзовись!
Шаги сбились, забормотали голоса, а потом из темноты громко и испуганно сказали:
— Сам отзовись! Назови себя.
— К кошкам все, — заорал другой голос. — Здесь Эстебан Колиньяр и Константин Манрик. Твари вы или люди, не приближайтесь!
— Пока что это вы приближаетесь к нам, — в голосе Валентина вместо усталости появилась знакомая колкость. — Но можете не бояться, есть вас тут никто не собирается.
— Придд, — фырканье Эстебана выдавало скорее облегчение, чем негодование. — Что, и остальная шайка здесь?
— А твоя шайка, я смотрю, отдыхает, — не спустил ему Арно.
Зачем они так орут, подумал Дик, ведь все отлично слышно. Если бы еще бесконечное «здесь-здесь» не мешало…
Видимо, Норберт тоже решил, что перепалка затянулась:
— Зачем кричать? Зачем ссора? Сначала все выйти на свет, потом драка.
— Как вы отсюда думаете выйти? — спросил Константин, и прозвучало это настолько безнадежно, что все примолкли.
— Почему бы и нет? — Дик постарался, чтобы в вопросе не было слышно раздражения. В самом деле, ссориться не ко времени, а этот коридор... должен же он куда-то вести?
— А вы видели, что тут на потолке? — у Эстебана тоже поубавилось задиристости. — Похоже, что нет, ну так я вам покажу.
Защелкало кресало, Колиньяр забормотал проклятья, а потом вдруг ярко вспыхнуло пламя, полетели искры, и что-то сияющее рванулось вверх, оставляя за собой горящий змеиный след, взорвалось, и Дик сощурил отвыкшие от света глаза.
Как на картине, он увидел сразу все: задранные вверх лица унаров, ровные стены, а над ними, вместо перекрытий — уходящую ввысь пустоту. Сияющий шар взлетел, наверно, выше церковного шпиля, но над ним по-прежнему было темно. И в эту темноту снизу уходили лестницы, множество лестниц — винтовые и пролетами, деревянные и каменные, роскошные, как во дворце и кое-как сколоченные. Они начинались в воздухе или выпирали из стен, некоторые потом и уводили в глухую стену, лестницы переплетались, они были недоступны и бессмысленны.
Мы умерли, подумал Дик. На земле такого быть не может.
Близнецы что-то коротко сказали друг другу по-бергерски.
— Вот это да! — воскликнул Арно.
— Занятно, — пробормотал Валентин.
Сияние осыпалось тысячами искр, угасло, и мир снова затопила темнота. Дику казалось, что теперь все замолчат, потому что о чем еще можно говорить, когда над головой такое… Но Валентин, как ни в чем не бывало обратился к Колиньяру:
— Это у вас была последняя петарда, или есть еще?
— Я никогда не покупаю товар без запаса, — отозвался не растерявший своего зазнайства Колиньяр. — Есть и еще одна.
— Очень неразумно было тратить огонь попусту. Позвольте вам предложить не спешить с последней, из нее можно сделать несколько светильников — каждый будет гореть пару минут, хотя и не так ярко.
— Да на что нам все это? — снова вмешался Манрик. — Вы что, не видели?
— Я видел нечто, — голос Валентина был спокоен. — Из увиденного нельзя сделать однозначных выводов. Возможно, это иной мир. Возможно, это галлюцинация или намеренно насланное кем-то видение. Возможно, наконец, что мы просто спим, и нам это снится.
— И кто из нас спит? — огрызнулся Колиньяр.
«Я точно не сплю, — подумал Дик, — вон как болит рука… хотя, а вдруг это все лихорадка и бред, и я лежу в своей келье в Лаик, а завтра день святого Фабиана? Как глупо было волноваться из-за того, что меня не возьмут в оруженосцы...»
«Здесь».
И он вдруг понял, что их путь скоро закончится.
— Где капитан Арамона, когда он действительно нужен? — выдохнул отец Супре, налегая на рычаг поворотного механизма. — Мы с вами слишком легковесны, мэтр Чезаре.
Рычаг, вероятно, и в лучшие свои годы требовал немалых усилий от открывающего проход, а сейчас покрылся коростой из ржи и извести и застрял намертво.
— Бросьте. Иногда признать поражение — самая мудрая тактика. — Мэтр Альберто отряхивал руки, перепачканные после схватки с рычагом.
Приходилось признать, что в его словах есть смысл — это была не первая дверь, которая не пожелала их пропустить. Но самая обидная.
Из крипты подземный путь вывел в небольшой круглый зал с остатками фресок на стенах, вероятно, ту самую часовню святого Танкреда, а из нее брали начало еще шесть ходов, разбегаясь во все стороны, как лучи эсперы. Предстояли долгие блуждания, и отец Супре экономно погасил свой факел — довольно и одного.
Первый ход не увел их далеко, закончился обвалом, грудой битого кирпича и земли.
В конце второго обнаружилась ведущая вверх лестница, накрытая каменной плитой, совсем как в крипте. Они изрядно помучились, поднимая ее, только затем, чтобы выбраться под холодный дождь в дочиста разрушенное помещение. Неровный ряд камней еще отмечал периметр стен, но больше не сохранилось ничего. Зато теперь не приходилось бояться, что пожар в крипте отрезал их от единственного выхода и, спускаясь вниз, они оставили плиту отодвинутой.
Следующий ход привел к двери, которую отец Супре сумел вскрыть, но за ней обнаружилась вторая, потом третья, со все более старыми и хитроумными запорами — а за третьей их ждала абсолютно пустая зала с черным каменным постаментом в центре. Мэтр Чезаре хмыкнул и принялся осматривать и простукивать стены в поисках тайных дверей, а отец Герман, стараясь казаться равнодушным, коснулся шероховатого, немного маслянистого края постамен... — мальчик мой, когда ты научишься говорить прямо? — края алтаря. Про это место он кое-что читал, и разве не сюда должно было притянуть исчезнувших из галереи юношей? Очевидно, нет. Ошибочная версия, отец Супре, отметаем ее и принимаемся за другие.
— Пойдемте, мэтр Чезаре. Это, судя по всему, тупик.
Он произнес это неубедительно — Альберто смерил отца Супре долгим внимательным взглядом и сказал после паузы:
— Пожалуй. Если вы так считаете.
— Поверьте, у меня есть основания считать именно так.
Четвертый коридор завершался статуей сурового на вид святого. Отец Супре подозревал, что она скрывает за своей каменной спиной еще какой-то тайник, но, несмотря на все усилия, сдвинуть святого с места они не сумели.
— Тут нужно знать секрет, а мы его не знаем, — вздохнул Герман.
Они на всякий случай покричали — если бы унары находились где-то рядом по ту сторону скульптуры, то могли услышать зов. Но никто не откликнулся, и четвертый ход был оставлен.
Пятый круто спускался вниз и закончился возле края бездонного колодца. Судя по всплеску брошенного камня, вода стояла где-то очень глубоко.
Шестой вился долго, и они решили, что попали на ту самую магистральную дорогу к кельям. Очевидно было, что до них здесь давно никто не ходил, даже слуги-заговорщики: воздух пах плесенью, дорогу там и сям залило водой, а в сухих местах — запорошило каменным налетом, скопившемся за века.
— Мы теряем время, — терпение отца Супре было не бесконечным, усталость давала себя знать, а ночь, судя по всему, уже перевалила за середину и неуклонно приближалась к рассвету. — Если бы здесь недавно прошла орава мальчишек, мы уже нашли бы следы.
— Я полагал, мы исходим из мысли, что унары могли попасть в подземелье где-то на полпути между концами хода.
Герман остановился, потер глаза ладонями.
— Да, конечно. Но мне все сильнее кажется, что это бессмысленно.
— Нет ничего бессмысленного, кроме как сидеть, сложа руки. — Фейхтмейстер хотел было прислониться к стене, но пятна плесени его остановили. — Мы уже столько прошли, что повернуть на полпути... инутиле.
— Бессмысленно, — автоматически перевел отец Супре и вздохнул. — Да, вы правы.
— Зажигайте свой факел, отче, мой скоро догорит. И идемте дальше.
— Вы бесценный спутник, мэтр Чезаре, — отец Герман последовал доброму совету. — Не теряете бодрости и умеете встряхнуть других в тяжелую минуту. А ведь что вам до этих мальчишек...
— Ученики они бестолковые, — согласился Альберто. — Не вовсе бесталанные, но ленивые, доверчивые и слишком медлительные. И почти у всех каменные, будто связанные, колени и бедра! У вас не такие.
Неожиданный комплимент застал отца Супре врасплох.
— Э-э-э... мне казалось, сутана довольно надежно скрывает ноги.
Бордонец и не подумал смутиться.
— Движение обнажает все. Можете замотать человека в плащ с головы до пят, но настоящий фехтовальщик за две минуты разглядит, опасный он противник или молодой пенек, как большинство здешних.
— Видимо, меня вы к пенькам не относите? — Вроде бы не такой уж и комплимент, но Герман поймал себя на улыбке.
— О нет. Вот вас я охотно поучил бы держать шпагу, жаль, что в Талиге среди священников это не принято.
— Абсолютно неуместно. — Я подумаю, решил про себя Герман. Что бы ни случилось сегодня, если в будущем у меня найдется свободный часок, я, возможно, напрошусь на пару уроков. Без огласки. Никогда не знаешь, что пригодится в жизни.
— Снова лужа, проклятье!.. Держитесь левее, тут меньше воды.
— Благодарю. И все-таки, почему вы учите наших «пеньков» фехтованию и танцам? Разве это не пустая трата таланта и времени?
Альберто помолчал — возможно, искал, куда поставить ногу на выщербленном полу. И все-таки ответил:
— Я надеюсь на вашу сдержанность, отец Герман. Мне не хотелось бы прослыть легковерным чудаком, такая репутация губит карьеру быстрее пожара. А только очень непрактичный человек может надеяться найти «Искусство совершенного владения мечом» Амброджо Спада.
Он произнес название и имя так благоговейно, что отец Супре устыдился своего незнания. Но скрывать его не стал:
— Мне жаль, что я не знаком с этим трактатом.
— Никто не знаком, отец Герман, в том и беда. Великий Спада, мастер одного удара, сильнейший фехтовальщик своей эпохи — а она была щедра на войны и поединки! — покинул мир и удалился в орден Знания. И в дар унес свой труд, отрывки из которого до нас дошли через книги его учеников. А монахи, будь они неладны, приняли решение утаить рукопись, «дабы умерить мирское кровопролитие».
Истинный безбожник, подумал отец Супре с удовольствием. Книголюбивый пыл мэтра Чезаре находил отклик в его душе.
— А вы уверены, что книга осталась в Лаик?
— Она была здесь. И пропала вместе со всеми рукописями, когда орден изгнали, я пытался искать, не всплыли ли где-нибудь остатки здешнего книжного собрания, но нет, ни единого тома. Либо орден спрятал библиотеку здесь, либо она полностью уничтожена.
Этого он мог бы и не рассказывать, отец Супре несколько лет занимался аналогичными поисками. Хотя его интересовали другие книги и авторы, но... тем лучше. Они с мэтром Альберто не конкуренты, а союзники в поисках, и это огромная удача. Но прежде библиотеки надо найти семь мальчишек. Живых, твердо сказал себе Герман. Обязательно живых.
— Возможно, сегодняшняя ночь приблизит вас к цели поисков.
— А возможно, и отдалит. — Альберто остановился.
Свет факелов отразился от вертикальной плиты из сизого камня, рядом с которой из стены торчал заржавевший рычаг.
И эта вражья плита ни в какую не пожелала открываться. За ней могла быть библиотека ордена, или все сокровища Паоны, или пропавшие унары, перевязанные розовыми ленточками, — что угодно могло быть по ту сторону камня, но сдвинуть его у них вдвоем не было никакой возможности.
Мэтр Альберто, однако, не собирался предаваться отчаянию.
— Мы зайдем с другого конца. У вас есть компас, возвращаясь, мы будем считать шаги и отмечать направление, потом проделаем этот путь по поверхности и...
— И станем долбить землю? Будь у нас больше времени, я принял бы ваш план, возможно, нам и придется к нему вернуться. Но прежде пойдемте в тот лаз, что мы посетили третьим и попробуем еще один метод.
— Какой же?
— Теперь моя очередь надеяться на вашу сдержанность, мэтр Чезаре. Слава чернокнижника уж точно способна погубить мою репутацию.
***
Они снова шли друг за другом, держа в ладонях концы поясов, только теперь их стало семеро. Колиньяр время от времени принимался болтать какую-то ерунду про тупых Людей Чести, Арно отвечал оскорблениями в адрес «навозников», но Дик их, признаться, почти вовсе перестал слышать. Песня в голове распалась из одного слова на многие, вместо «Здесь-здесь» слышалось то «Есть! Есть!», то «Здравствуй! Здравствуй!», то вовсе неожиданное «И мы ждем-ждем-ждем-ждем».
Под последнее «ждем» Дик кубарем полетел вперед — потому что ровный доселе пол коридора вдруг ушел куда-то вниз.
Унары заорали, покатились, как мячи под горку, но уклон был не такой уж крутой, и приземлился Дик мягко — на что-то твердое внутри, но снаружи будто обложенное мхом или шерстью.
И оно, кажется, было живое, потому что медленно, мерно дышало.
— Тут кто-то есть, — шепнул он, проводя рукой по этой странной шерсти. Густая и теплая... приятная на ощупь.
— Унар Эстебан, вот сейчас нам нужна ваша петарда, — каким-то совсем замороженным голосом сказал Валентин.
Рядом с Диком завозились, защелкали, и глаза резанул забытый свет. Петарда ушла на этот раз не вверх, а в сторону, Дик успел только разглядеть, что коридор вывел их в огромную залу, пол которой был усеян здоровенными мохнатыми валунами. А потом петарда стала гаснуть, а валуны открыли черные блестящие глаза.
Темнота снова навалилась на них, Дик чувствовал ее, знал, что она никуда не делась — но он все видел. Видел, как часть валунов зашевелилась, и даже тот, на котором он лежал, тихонько затрясся. Завздыхало, затрещало — словно камни потягивались, стряхивая оковы сна, а потом Дик заметил, что валунов остается все меньше, а вокруг пляшут странные существа: бычьи рога, морды вепрей, собачьи пушистые хвосты. И прямо на глазах копыто становилось лапой, кабаний клык втягивался в морду, оборачивался острым зубом. Менялись, мельтешили шкуры: гладкие и лохматые, пятнистые и черные, горячее дыхание касалось шеи, и тут же пропадало: звери вели между растерянными унарами странный танец, ни минуты не оставались в покое. Дик зажмурился, замотал головой, но головокружительное видение не угасло.
— Да хватит же! — заорал он, не в силах больше терпеть этот круговорот. — Стойте!
И звери остановились.
— Он сказал, — прорычал огромный, белый в черных подпалинах пес с гладкой шерстью.
— Он последний, — проревел черный бык с темно-багровыми рогами.
— Пусть даст нам поесть, — хрипло потребовал кто-то за спиной, кого Дик не видел.
— Вы их видите, Ричард? — вдруг спросил Валентин, сидевший на полу шагах в пяти от Дика, дальше к центру зала.
— А вы разве нет? — поразился Дик.
— С трудом. И... я не понимаю. Очень темно, и какие-то тени.
— Вы что-то видите? — Константин Манрик судорожно тер глаза и раскрывал их пошире, но, похоже, тщетно.
Братья Катершванцы выглядели такими же потерянными, а вот Арно с интересом осматривался по сторонам.
— По-моему, это коровы или медведи, — сказал он. — Но они говорящие, и, похоже, нас хотят сожрать. Я думал, Твари какие-то более... представительные, что ли. И плачут, а эти веселые.
— Медведя не вижу ни одного, — Колиньяр отчаянно вертел головой. — А вот кабанов со свиньями целое стадо.
Почему-то от того, что Колиньяр тоже видит этих зверей, да еще говорит о них так пренебрежительно, Дику стало обидно.
— Вот тебя они и сожрут первым.
Черный бык повернул голову. Пятнистый пес шагнул вперед. Круг зверей заволновался, смыкаясь вокруг Колиньяра.
— А ну пошли прочь, — завопил тот, хватаясь за бедро, на котором, увы, не было ни шпаги, ни кинжала.
— Стойте, стойте! Я это просто так сказал. Стойте! — Колиньяр, конечно, подлец, но Дик вовсе не собирался скормить его этим странным тварям.
Звери остановились.
— Покорми нас, — теперь это произнесли уже несколько голосов.
— Он последний, — черный бык встал перед Диком, прикрыв его от прочих. — Последний настоящий наш.
— Окделл, — Колиньяр шипел, будто тоже собирался превратиться — в змею. — Окделл нас сюда заманил!
— Уймись, никто нас не заманивал, — вступился Арно.
— Покорми нас!..
— Кто-нибудь что-нибудь видит?!
— Да замолчите все!
Очень непривычно, когда тебя слушаются, и Дик сам замолчал ненадолго, удивляясь наступившей тишине. А потом спросил:
— Кто вы такие?
— Мы есть, — зашептали звери. — Мы ждем-ждем-ждем, никто не приходит. Только редко кто-нибудь вкусный, кто-то нашей крови, он нас кормит, и мы снова ждем-ждем-ждем. Есть. Мы есть. Мы есть кровь, нам надо кровь...
Звучало это, пожалуй, жутко, но почему-то Дику никак не удавалось испугаться по-настоящему. Это звери казались... знакомыми? Как будто он и раньше знал, что они есть. «Есть». Нет, они могут нас убить, почувствовал Дик. Не со зла, а от голода. Что за дурной хозяин бросил здесь эту стаю?
— А кого вы ждете?
Звери засмеялись. Они умели смеяться, и это было удивительней, чем то, что они умели говорить.
— Твоего отца.
— Но мой отец умер...
— Умер?
— Нет. Не тот.
— Да, не тот.
— Первый, самый первый отец.
— Мой предок? — Дик не знал, что и думать.
— Да, предок. Первый отец. Камень. Земля. Скала.
Валентин щурился, будто с трудом различал окружающее, но острый ум не отказал ему и сейчас.
— Я полагаю, это прислужники Лита. Древнего демона, от которого вы, Ричард, ведете свой род, хотя о таком, конечно, не принято говорить вслух в нынешних Великих домах.
Дик увидел, как Норберт кивнул головой и сжал руку брата.
Звери же, услышав имя, запричитали:
— Лита! Лито! Лето! Лит! — они будто пробовали имя губами наощупь.
— Твою кобылу... — потрясенно бормотнул Арно, и, не вставая, на заду подъехал поближе к Валентину и Манрику.
— И вы хотите мою кровь?
Они ничего не сказали, но красные языки заоблизывали пасти, и Дик понял без слов. И все-таки страха по-прежнему не было. Пусть Валентин говорит, что хочет, эти звери — не злые. Если основатель его рода бросил их здесь, значит, и отвечать за его поступки должен Окделл.
— Я отдам вам кровь. Но взамен поклянитесь, что не тронете моих дру... спутников. — Пусть Манрик с Колиньяром тоже живут, решил Дик. — Кроме меня, вы не тронете никого и поможете им всем выйти на поверхность. Вы можете это сделать?
Черный бык топнул огромным копытом, каменная крошка брызнула в стороны.
— Нет! Последний!
Но остальные заголосили:
— Да! Да! Да!
— Мы можем!
— Мы клянемся!
— Клянемся!
— Покорми!
«Камни просят крови» — а ведь маленький Дик однажды услышал, как отец бормочет эту странную фразу, но тогда не понял, что она значит. Неужели и отец знал что-то про этих зверей? Знал, что они потеряли хозяина и голодают, и ничего не сделал, чтобы им помочь. Или не смог сделать, или не успел и оставил этот долг Дику.
Пускай насытятся, подумал Дик, ведь все равно никто не взял бы меня завтра в оруженосцы, и рука болит так, будто скоро отвалится.
— Я согла...
— С ума сошел? — Валентин метнулся к Дику, зажал ему рот. — То есть сошли. Помолчите.
Дик возмущенно дернулся, но тут на него навалился еще и Арно, и тоже принялся затыкать рот ладонью. Тьфу, они его задушат, и чем это будет лучше?! Дик забарахтался, пытаясь отбиться одной рукой.
— Да погодите же вы! — рявкнул Валентин в ответ на тычок в живот. — Успеете героически пожертвовать собой, куда вы торопитесь?! Молчите, я сказал.
Чего тут ждать, подумал Дик, но все-таки притих. Оказывается, за время, проведенное в Лаик, он как-то привык, что Валентин зря словами не кидается, и полезнее его слушать, чем не.
— Я хочу знать, нужно ли вам полное жертвоприношение?
Лапы и копыта неуверенно перебирали по каменному полу, ответа не было.
— Я имею в виду: вам нужна смерть или только кровь, не обязательно вся? — Валентин поджал губы. — Говорите!
— Есть... — неуверенно раздалось из толпы.
— Вкусная. Старшая!
— Лучше вся!
Дик чувствовал, что терпение зверей на исходе. Голод, голод и жажда подстегивали их, а Валентин как будто не понимал, говорил размеренно:
— Если вы выпьете всю кровь, то больше такой не будет никогда. Если он уйдет отсюда живым, у него будет много детей. Много крови, много тех, кто придет и покормит потом, снова и снова.
Кто-то сглотнул. Может быть, даже сам Дик, которого только что обязали завести кучу отпрысков и постепенно скармливать их подземным тварям.
Но черный бык радостно выдохнул:
— Вода знает. Так, — и положил огромную голову на плечо Валентина.
Дик видел, как у Придда расширились, почернели от страха глаза, и сказал, стряхнув-таки с губ руку Арно:
— Ты ему нравишься, все в порядке.
— Хранить, — сказал бык.
— Есть, — сказал коричневый вепрь с полосками, как у подсвинка, на впалых боках.
— Есть всех понемногу, — сказал кто-то еще, темно-красный и с мордой алатской дайты. — Всех, у кого кровь вкусная.
Валентин кивнул:
— Согласен.
— Младший, — зашептались в толпе. — Вода. Вкусно. Невкусно. Вкусно, но жидко.
Дик захихикал. Такими же словами младшие сестры могли обсуждать поданную на завтрак кашу.
— С комками, — прошептал он, пытаясь удержать неуместное хихиканье.
Валентин покосился на него оскорбленно и обратился уже не к зверям, а к унарам:
— По-видимому, эти существа предпочитают кровь Людей Чести. Значит, Ричарда, Арно и мою.
— Ветер тоже, — сказал пятнистый пес, толкнув носом потерявшего дар речи Эстебана. — Ветер. Четыре крови, хорошо.
— Вы спятили все, да? — Колиньяр отшатнулся. — Лучшие Люди не...
— Не блюдут супружеской верности, — теперь хихикнул Валентин, очень неприятно хихикнул. — Добро пожаловать, унар Эстебан. Одна из ваших прародительниц отлично провела время с каким-то кэналлийцем.
— Я вас вызову, как только мы покинем Лаик!
Арно смешливо шепнул Дику на ухо:
— Хорохорится, а ведь ему лестно, что не «навозник».
Дик не знал, что ответить. Его голова отказывалась вмещать все, свалившееся на нее: звери, кровь, предки, да еще и Эстебан Колиньяр в роли Человека Чести. И этот новый Эстебан окончательно добил представления Дика об окружающем мире:
— Кошки с вами, жрите. Никто не скажет, что Колиньяр испугался каких-то подземных свиней.
Звери вокруг оживленно заскакали, снова начали менять формы, и Дику опять пришлось прикрикнуть:
— Стойте! — чтобы они унялись.
К нему ощупью подобрался Норберт, сжал за плечо.
— Дик? Не есть честно! Все давать кровь, а мы?
— Вы не питательные. — Валентин, конечно, услышал его слова. — Но это и к лучшему. Кто, по-вашему, вытащит нас отсюда, после того, как они напьются? Вряд ли мы сможем уйти своими ногами, а наверху с вечера шел дождь. Вы двое и господин Манрик, — поклон в сторону Константина, — вот кто должен будет греть нас и волочить до человеческого жилья.
А ведь мы — как военный отряд, подумалось вдруг Дику. Попали в передрягу, шли походным маршем, а теперь кому-то предстоит проливать кровь, а кому-то потом — вытаскивать раненых. Моя первая настоящая кампания.
Он гордо вскинул голову. Умирать совсем расхотелось.
— Идите сюда, — сказал он, разматывая грязную повязку, открывая три кровящих, распухших пореза. — Пейте, сколько нужно, чтобы я не умер.
Черный бык первым наклонил голову, горячо дохнул на раны, а потом пальцев Дика ласково коснулся шершавый язык. Совсем не больно, понял он, даже приятно. Бык пах так же, как толстая рыжая корова, с которой он дружил, когда был совсем маленьким. Здоровой рукой Дик почесал складку у основания багрового рога, шепнул:
— Ты хороший. Если можешь, приходи в Надор, когда я туда вернусь, — и откинулся спиной на чей-то теплый мягкий бок, закрывая глаза.
— Этот ритуал во много раз древнее эсператизма, мэтр Чезаре. Вероятно, тот, кто его записал в семнадцатом году круга Молний, опирался на рассказы, которым уже тогда исполнилось несколько тысяч лет.
Отец Супре устанавливал на углах черного камня четыре огарка, старательно прилепляя их покрепче. «Огни должны гореть» — это первое и главное условие, так говорилось в манускрипте.
— Вы понимаете, я не могу дать гарантий. Может быть, запись содержит ошибки, или мой перевод с гальтарского хромает, и тогда не случится ничего. Или, наоборот, все будет исполнено верно, но вызовет локальную катастрофу, и нас с вами пожрет закатное пламя. Или, если на этот раз нам будет сопутствовать удача, произойдет то, что обещает текст. Явится дух земли и заговорит с нами. А дальше нам предстоит его убедить...
— Не тратьте время на объяснения, отец Герман, вы сами сказали, что ритуал должен завершиться до зари. Мы уже обсуждали это по дороге, и я решения не меняю: остаюсь наблюдать вашу невероятную попытку. В конце концов, шанс увидеть иль демонио дается в жизни не каждому. Если я могу как-то ассистировать...
— Не придется, — отец Супре заворачивал повыше рукава сутаны. — Я произношу слова, приношу на алтарь кровь, и все случается... или не случается.
— Я могу помочь вам с надрезом или даже уделить своей крови, если это уместно.
— Ну что вы! Наша с вами кровь, думаю, не призовет сюда и мышонка. Впрочем, никогда не знаешь, кто и когда наследил в твоей родословной... и все-таки мы, скорее всего, бесполезны древним духам. А та, которая, возможно, подойдет — здесь.
Герман торжествующе встряхнул флаконом. Не зря он успел сунуть его в карман, убегая от пожара из крипты. Отец Супре помнил, как осенью некоторые унары жаловались на стекло в полотенцах, а сегодня факты складывались в такую крепкую цепочку, что он не испытывал и тени сомнений. Стекло — порезы — кровь — мышиная кладовая в крипте. Кому принадлежит кровь? Ричарду Окделлу или другому унару из Великого дома, но совершенно точно — в ней заключена сила, иначе зачем ее хранить? Вот только там была пара капель, и те давно высохли... достаточно ли их?
Осколок лег в центр алтаря, тонко звякнув. Встать лицом к северу, где у нас север, да, вот там.
— Я приступаю.
— Удачи.
Альберто прислонился к стене, скрестив руки на груди: благодарный зритель диковинной мистерии. Отец Супре скосил глаза в записную книжку и начал нараспев читать:
— Ио ора на а табата ти Лито. Ио ло со, не капа меру...
Догальтарское наречие, смысла слов не знал тот, кто их записал. Не знали те, кто до него веками повторял заклинание, передавая из уст в уста, вручая от отцов к детям диковинный ключ от потерянного сокровища. Герман старательно повторял записанное, и чувствовал, почти видел, как вместе с его губами движутся старые, морщинистые и юные, детские — тысячи ртов, тысячи людей, давно уже ушедших в землю.
— Сона та ио, ава, Лито!
Что-то определенно произошло. Огарки засветили ярче, тонкие лучики скрестились в центре каменной плиты. Тихо, почти незаметно, завибрировал пол под ногами, задрожал, пытаясь обрести подвижность. Ну, давай, умолял Герман, давай, явись, сколько может быть неудач и пустышек в эту ночь! Но дрожь затихала, и он понял: не получилось. Рядом, но не в центр мишени. Возможно, все дело в том, что крови было слишком мало...
И тут пол дрогнул снова — но совсем иначе. Отец Супре отскочил к стене и вместе с мэтром Альберто во все глаза смотрел на невиданное: каменный пол распускался, как цветок. Камень СТАЛ цветком, он расслоился на сотню мягких лепестков, и они раскрывались, ряд за рядом, расходились в стороны, обнажая темную сердцевину: проход в глубь земли. И там — как шмель в мальве, подумал вдруг отец Герман, создатель, что за сравнение?! — копошился кто-то, слегка присыпанный землей, будто пыльцой. Кто-то рыжий.
— Отец Герман?.. — неуверенно ахнул этот рыжий, шагнув вперед и оказываясь прекрасно узнаваемым унаром Константином. — Святой Фабиан, мы выбрались. Выбрались!.. Отец... мэтр... помогите, а то мы их втроем не дотащим.
— Куда удрать, ты?! — заорали из дыры. — Назад!
— Да иду я, иду! Мы наверху, тупица!
***
Дик очнулся от пощечины.
Какого Левого! Неужели этот Эстебан никак не угомонится, а еще Человек Чести!..
Но над собой Дик увидел сердитое лицо отца Супре, который говорил:
— Довольно прохлаждаться, унар Ричард. Уже рассветает, нам всем предстоит насыщенный день, а вы валяетесь, как бревно.
Дик поднял голову, неуверенно зашевелился и сел. Попытался понять, как себя чувствует, и решил, что недурно: ничего не болело, даже рука. Да на ней и ран не осталось, только бледные узкие шрамы, и ниже, на запястье, будто пятнышко копоти — квадратный знак Скал, впечатанный в кожу.
Дик сидел на чьем-то плаще под открытым небом. Небо занималось розовым светом, качались под весенним ветром кроны сосен и буков. А вокруг стояли заляпанные грязью и гарью священник, учитель фехтования и весь отряд Дика. Арно, сам бледней бумаги, поддерживал за плечи очень этим недовольного Валентина. Йоганн и Норберт ухмылялись счастливыми улыбками от уха до уха. Эстебан смущенно одергивал пониже манжету форменной куртки. Константин Манрик пытался вытряхнуть из волос сухую хвоинку, и встающее солнце превращало его шевелюру в маленький костерок.
Жизнь, кажется, была прекрасна.