Work Text:
К толпе в учебном крыле Дань Хэн пускай и привык, но обзавестись терпимостью – не обзавёлся.
В закрытом интернате, в котором он оказался по вине безучастных родителей, было безликое множество детей с ОКР, дефицитом внимания, проблемами поведения и просто маленьких говнюков, незнающих когда остановиться. Соседствовать со столькими беспризорниками означало колоссальный хаос. Уже на первом десятке лет Дань Хэн научился отключаться от внешних раздражителей в игровой комнате, в которую к полдню стаскивали всех от мала до велика, и часами изучать понравившуюся игрушку или книгу в своем углу. Взрослые не следили, кто чем занят, а те часы в социальной среде, очевидно, являлись лишь формальностью, потому Дань Хэн до самого ужина прятался там.
С годами вошло в привычку искать тайные места везде, где бы он ни находился. Дань Хэн был далёк от того, кого назвали бы общительным человеком, и если у него был выбор, он неизменно предпочитал уединение.
Одним из его тайных мест в учебном корпусе была боковая крыша – слепая зона для школьных окон. Вход туда вряд ли был разрешён кому-либо из воспитанников, но хлипкая дверь под старость лет не то что не справлялась с воспрепятствием малолетних правонарушителей, а практически валилась с петель. Дань Хэну приходилось осторожно её огибать, чтобы не повредить ещё больше.
Он заприметил отдалённое место в первый свой визит и небезосновательно предположил, что внимания этой части здания не уделяется от слова совсем. Металлические балки были сгружены в стороне, как ненужный мусор от стройки. Пыль, галька, маток паутины и насыпь боролись с ржавчиной, что разъедала старую дверь. А на территории самой крыши было заметно, насколько она не пользовалась спросом. Дань Хэн счёл это удачным стечением обстоятельств и, пронаблюдав за входом на крышу с неделю, решился ступить за дверь. Снаружи не было ни перил, ни других выступов. Чёрная крыша скрывала грязь, копившуюся годами. Только слегка обустроив один край под себя, Дань Хэн смог назвать это место личным тайником.
Он сбегал туда нечасто, разумно опасаясь рассекречивания своего укрытия, до последнего прячась в пустом читальном зале библиотеки. Но когда в коридорах становилось слишком душно, когда кабинеты были забиты под завязку, когда даже тесный угол за лестницей оказывался занят большой компанией громко гогочущих парней, стреляющих сигареты друг у друга, он прятался там. Просто исчезал, прогуливая уроки, и выходил, когда вечно движущийся поток людей разбредался по своим делам. На крыше не доходили никакие звуки из кипящего улья под ним, и за это он любил крышу больше всего.
Суббота была менее загруженным днем, чем другие будни. Однако администрация сочла идею проводить внеурочные мероприятия и свободные часы на воздухе именно по субботам достойной одобрения. По этой причине Дань Хэн прятался на крыше с самого утра, подальше от глаз. Педагоги и активисты, желающие любого прохожего напрячь с приготовлениями или участием, носились по заднему двору как сумасшедшие. Чушь с социализацией и реализацией своих творческих амбиций ему не близка, от того он сбежал. Наблюдая за не успевшими сделать это неудачниками на улице, он нисколько не жалел, что отказался помогать.
Он растянулся на спине, провожая взглядом облачные комья. Думать о будущем получалось только в одиночестве. Дань Хэн из раза в раз выбирал крышу, несмотря на наличие постоянного свободного места в библиотеке из-за этого. Ему было спокойно, когда ни одна пара глаз не была направлена на него. Личное пространство ощущается особо остро, когда всю жизнь был его лишён. Эти часы на крыше – то немногое, что он мог позволить себе, будучи ребёнком без связей. Дань Хэну уже семнадцать, значит, вскоре его вышвырнут из интерната, и ему, признаться честно, не терпелось наконец стать виновником открытия тяжёлых железных врат, ведущих на выход. Родне не было до него дела, потому каникулы он всегда проводил в интернате, – и так продолжалось годами. Дань Хэн уже не вспомнит, когда в последний раз был за стенами и когда впервые замечтался о мире, который его там ждёт.
Неизвестность манила, а желание узреть своими глазами было непреодолимым. Детские мечты Дань Хэна просты, но так и остались мечтами до сих пор. Не мог мир, в котором были лишь комната на троих, общий санузел, безвкусный завтрак по расписанию, поношенная одежда и несколько книг, разбавляющих скуку, удовлетворить его. Определённый план действий после выхода у него присутствовал, хоть и не был идеальным – Звёздный Экспресс казался неплохим вариантом для юноши, грезящего о чем-то большем.
За сложными вычислениями о минусах жизни без определенного места жительства Дань Хэн упустил, как задремал. Мартовские ветра украдкой баюкали, изредка трепали пряди на лбу. И они же донесли до него густой табачный дым, защекотавший в носу. Не сказать, что Дань Хэну невыносимо претил запах сигарет, но он и не находил в нём ничего приятного. Приоткрыв глаза, последнее, что он ожидал увидеть – незнакомого парня, покуривающего дешёвые сигареты и усевшегося впритык с ним. Глаза с примесью крови внимательно следили, не пропускали ни единого дернувшегося от их неожиданной близости нерва. Его сон достаточно чуток, чтобы доверять себе и прийти к осознанию, что кем бы тот ни был, он бесшумно пробрался на крышу, не потревожив его, и если бы не сигареты, он вряд ли так скоро узнал бы об этом вторжении. Юноша, однако, нисколько не смущенный ситуацией, заговорил с насмешкой:
– Упс. Разбудил? – и выпустил клубок дыма, окутавший Дань Хэна. Кашель подступил к горлу, но ему удалось его сдержать. Он отвернулся и прочистил горло, прежде чем сказать что-то о выдающейся ублюдочной наглости.
– По уставу на территории интерната запрещены любые табачные и никотинсодержащие изделия. Тебя так тянет быть наказанным или ты очередной «плохой парень», не умеющий читать? — Дань Хэн скривился. Ненависть к подобному типу парней, которые вели себя как отморозки и считали себя во всем правыми, была с ним с детства, когда приходилось защищать себя от нападок. Дерьмовое ли воспитание или среда сыграли роль, но они позволяли себе утверждаться за чужой счет, и это Дань Хэн презирал в них особенно сильно. Воспиталкам и учителям плевать на внутренние конфликты. Они называли это переходным возрастом. Дань Хэн называл их просто «мудаками».
Парень фыркнул себе под нос и ответил на издевку:
– Не притворяйся. Насколько я могу судить, крыша – не место для таких правильных мальчиков, как ты. – Он крепко затянулся и окинул его пристальным взглядом, словно только заметил. – Мы на равных. Давай так, ты не сдаёшь меня, я не сдаю тебя. Идет? — Ублюдок ухмыльнулся, как если не существовало другого исхода. Дань Хэн упивался красочными представлениями, как легко будет стереть эту улыбку, столкнув его с края. Лучшим решением было полностью его игнорировать, как он и поступил. А тот, в конце концов, потерял интерес и перестал обращать на него внимание в угоду сигаретам.
Единственный свой выходной Дань Хэн посвятил выяснению личности неизвестного, чтобы иметь представления, с кем связался. И отнюдь не остался разочарованным – он действительно тот ещё ублюдок.
Его звали Блэйд — не более чем кличка, навязанная подростками и воспитателями как клеймо плохого ребёнка, проблемного без причины. На имя, данное при рождении, он реагировал враждебно, и позывное само закрепилось за ним. Воспитанники интерната сторонились его, обходили широкой дорогой, но пообсуждать никто не отказывался. Его происхождение обросло столькими слухами, что было бессмысленно искать в них правду. Кто-то отмечал, что с его заслугами крайне подозрительно, что он здесь, а не в ближайшем исправительном центре – и это замечание не лишено смысла. Блэйд, во всех смыслах, трудный. Драка на драке, прогулы, чрезмерная агрессия, восемь попыток сбежать из интерната, на которых его ловили, и торговля запрещёнными веществами, – Дань Хэн мысленно присвистнул от послужного списка. В интернате существует система, ведущая учёт каждого нарушения, и с таким количеством, как у Блэйда, его давно должны были выставить вон за порог, вернуть опекунам и в особо тяжких случаях дать разобраться органам. Он, однако, не только не был сослан, но и не наказан, кроме как обычными мерами: пропусками приёмов пищи, ограниченными передвижениями и разговором с куратором.
Многие дети утверждали, что раньше Блэйда могли неожиданно забрать домой – это было неслыханно для остальных воспитанников, – но неизменно возвращали обратно спустя какое-то время. Теории строились на том, что интернат – форма наказания, придуманная его непомерно богатыми родителями, которые прикрывали Блэйда перед администрацией и деньгами замалчивали его самые жестокие проступки, а забирали – так это для того, чтобы проверить, стал ли Блэйд послушнее с последнего раза. Всем было очевидно, что нет.
Дань Хэн отнесся абсолютно ко всему, что узнал о нём, с большим скепсисом. Но мнение держаться подальше от него укрепилось сильнее после шумных рассказов соседей по комнате.
Возможно, тогда ему стоило сказать парню не появляться больше на крыше, но он не был уверен, что не наговорит ничего лишнего, и потому оставил это. Зря.
Он заметил неряшливую черную макушку через день, когда решил заглянуть в перерыв. Возмущение заклокотало в груди.
– Какого черта ты снова?..
– Ты не можешь заприватизировать это место.
И Дань Хэну пришлось смириться с этим: с тем, как, похоже, придурку полюбилось его место, с отсутствием у того манер, достоинства, ограничений, такта и части мозга в придачу, с сигаретами и... тихими разговорами на крыше. Сначала это были лишь попытки задеть, нагрубить и отвадить, как нежеланное допущение. Дань Хэн сам не догадывался, как это привело к тому, что в один момент Блэйд невесомо приставил подожженную сигарету к его губам, приговаривая вдыхать медленно. В первый раз он страшно закашлялся, и дело остановилось бы на том единственном разе, если бы не Блэйд, пропавший ненадолго из виду и вернувшийся с сигаретами с разными вкусами, некоторые из которых ему понравились. Блэйд не смог удержаться от комментария о том, что раз уж он ступил на путь зла, нужно опробовать всё. И в следующий раз они распили спиртное на двоих. Если что-то из этого было доставлено нелегально – что ж, Дань Хэн не спрашивал.
Это отличалось от него – делать безрассудные вещи без повода. Но Дань Хэн предполагал, что тлетворное влияние Блэйда на мир более разрушительно, чем новоприобретенная у него никотиновая зависимость или знакомство с алкоголем.
– Крыша? – спросил однажды Блэйд, когда они привычно наблюдали с высоты за субботним шутовским показом. В этот раз что-то, связанное с детскими рассказами. Пока они следили за театральным представлением на школьной лужайке, Блэйд рассказывал оригинал историй с намного более жестокими и кровожадными подробностями, но Дань Хэн все равно находил это забавным.
Фильтр мятной палочки обжег пальцы. Почему ты здесь прячешься, он имел в виду. Или, скорее, Почему ты не с теми людьми внизу. Дань Хэн не стыдился своей отчужденности. Его никогда и не интересовала толком интеграция в общество, которое только пережевало его и выплюнуло обратно. Семнадцать лет жизни – и он ни разу не ощущал себя на своем месте, не был достаточно важным, не получал даже крошек понимания от окружающих. Бессилие окутывала его конечности, когда он задумывался об этом. Так почему бы ему не держаться подальше?
Он предпочитал размышлять о таких вещах наедине, будучи уверенным в том, что никто не заметит его истинных мыслей. Но Блэйд успел доказать, что ничто, сказанное Дань Хэном, не приведёт к неловкости или замешательству. У Блэйда удивительная способность не судить слишком скоро, слышать и принимать, каким бы ни был ответ. Потому Дань Хэн и не подумал скрывать что-то:
– Глянь туда, – он махнул головой в сторону горизонта. Вблизи интерната людей не водилось. Но вдалеке едва-едва виднелись здания, дороги, яркие огни, жизнь. Напоминание, что на этом ничего не заканчивается, что мир больше, чем он когда-либо мог представить, и что его ждет. Блэйд, казалось, понял без слов. И тогда Дань Хэн неожиданно осознал, что парень, которого он должен ненавидеть, сделал невозможное – то, что никто не смог за эти долгие семнадцать лет.
Блэйд предложил:
– Если ты захочешь, я покажу, – мир. Он сказал это так просто, как будто это не было заветным желанием Дань Хэна, как будто одно его слово – и весь мир перед ним.
С Блэйдом всё казалось возможным. Даже запрещенные сигареты и алкоголь в закрытом интернате для мальчиков.
Дань Хэн покачал головой, прогоняя мысли, и обернулся через плечо, чтоб послать ему слабую улыбку.
– Ты уже это сделал, дурак.
А затем Блэйд, не отводя взгляда, медленно подобрался ближе и от безделья или ещё чего прижался своими губами к его. Он не закрывал глаз. Смотрел открыто, без пыла и жара. Слабо чертил контур щёк пальцами. Навалился сверху и, как-то по-отчаянному цепляясь за плечи, небрежно целовал, пока губы не начали неметь. Как обычно ни капли смущения или раскаяния за то, что довёл Дань Хэна до заикания и пунцового тона своими выходками. Он вновь забыл вовремя сказать ему свалить, а тот расценил это не иначе как разрешение. И поцелуй не стал последним.