Work Text:
Поначалу у Гэвина не возникает никаких подозрений.
Он в полиции работает, неприятные неожиданности – считай что его ежедневный долг. Так что, когда в четверг тщательное описание улик, на которое он потратил четыре часа своей жизни, превращается в абракадабру из непонятных значков, Гэвин не удивляется.
Бесится, как черт, – это да, но не удивляется.
Исправлять безобразие придется еще столько же, а Гэвин надеялся уйти через полчаса, и Девять – как назло – на месте нет. Можно позвонить сисадминам, да вот только мастер вряд ли займется терминалом Гэвина срочно, а описание нужно ему прямо сейчас.
Сегодня он должен закончить эту работу.
Застонав, Гэвин ударяется лбом об стол – не сильно, но чувствительно.
А ведь ровно в семь Девять будет ждать его в их баре, и мысли Гэвина мечутся между порывом попытаться быстренько (ага, четыре часа!) все перепечатать, звонком сисадминам с сопутствующим враньем, что тут случилось дело едва ли не государственной важности (а вовсе не откладывание до последнего), и вызовом Девять на помощь. Вдруг он сможет все починить?
Ну или хотя бы перепечатать быстрее, чем Гэвин, – и тогда они опоздают в бар всего-то на часик.
Не на четыре, мать их, часа, которые грозят растянуться на все пять, потому что Гэвин расстроен и зол.
– Что случилось? – это Коннор, он возникает рядом с видом слегка озабоченным и внимательным, будто всерьез думает, что Гэвин пытается разбить себе голову. – Гэвин?
Безумная надежда, что дело в каком-нибудь неправильном формате файлов, а Коннор сейчас только тронет терминал, и все – оп! – и починится волшебно, – эта надежда затапливает Гэвина, когда он демонстрирует закорючки.
Но Коннор наклоняется и хмурится на значки в такой неоптимистичной манере, что надежда тут же исчезает туда, откуда появилась.
– Черт, – стонет Гэвин, – я четыре часа это делал! Мне конец, я обещал встретиться с Девять в семь!
Коннор знает, конечно, во сколько Гэвин должен встречаться с Девять, – просто эта тема всегда кажется немного скользкой.
– Доделай завтра, – говорит Коннор.
И улыбается, хотя улыбка выглядит слегка натянутой.
Последнее, впрочем, вполне может быть из-за того, что стол у него завален делами до самого терминала, а Коннор всегда нервничает, когда у него завален стол.
В секунду слабости Гэвин думает даже попросить его о помощи, но это кажется каким-то совсем свинским – оставить его тут разгребать и свалить на свидание с Девять. К тому же Коннор может отказаться помогать: дела Гэвина и Девять – это дела Гэвина и Девять, как он всегда говорит, а у него хватает и своей работы. Дело ли тут в личных границах, которые у Коннора не всегда пролегают в очевидных Гэвину местах, обычной стервозности характера или чем-то другом – не понять.
– Мне надо сегодня отправить, – вздыхает Гэвин.
Он так расстроен, что не способен осознать разворачивающуюся драму по-настоящему. Кажется, еще секунда – и все разрешится, он поцелует Коннора и убежит, и все будет хорошо.
Все дело в четверге.
Их с Девять четверг – священная традиция, день напарников и все такое, когда они идут в бар и пьют пиво, а еще разговаривают и иногда даже держатся за руки, как самые настоящие влюбленные. Точнее, пиво пьет Гэвин, а разговаривает Девять – и кто бы мог подумать, что он бывает довольно разговорчив, – но за руки-то они точно держатся вдвоем.
Конечно, с их работой получается вырваться не в каждый прямо четверг, но Гэвин дорожит этой традицией, потому что они с Девять не только любовники, но и напарники, и друзья… И сегодня Гэвину винить некого: он должен был закончить с этой описью вчера, но тянул до последнего, а теперь придется позвонить Девять и сказать, что свидание отменяется. И объяснить, что Гэвин сам все залажал.
Он смотрит на испорченную опись с нарастающим отчаянием, пока Коннор возвращается к своему столу и роется в папках, и суматошные мысли то диктуют бросить все, оставить на завтра с риском навлечь – в очередной раз – гнев начальства, либо попытаться все исправить (непонятно как), либо…
Гэвин тычет в клавиши, хотя толку чуть. Если он прямо сейчас начнет, то за полчаса сделает одну восьмую описи, это же немало? А если после свидания приехать, то можно еще что-нибудь успеть, и «закончить до полуночи» технически равно «закончить сегодня». «Закончить до утра» тоже, в общем-то, тянет на «сегодня» – это же до начала рабочего дня…
– Черт, – ноет Гэвин и снова стукается лбом прямо об клавиатуру: опись этим уже не испортить, – да, я должен был начать раньше, да! Я знаю, можешь не говорить: «Я предупреждал».
Коннор отвлекается от своей работы и хмурится, и в его взгляде не раздражение, а какое-то смутное непонятное чувство, которое Гэвин не способен распознать.
– Я же ничего не говорю, – возражает Коннор. – И я не предупреждал.
Он бездумно перебирает папки, глядя на Гэвина, переводит взгляд на его терминал и хмурится сильнее, и Гэвин – на самом-то деле – его ни в чем не упрекает, потому что Коннор виноват меньше всех.
– Извини, – кается Гэвин, – это не наезд, просто…
Просто он расстроен, и зол, и в самом натуральном отчаянии. Он вытаскивает телефон, пялясь на экран – надо позвонить Девять и во всем сознаться, объяснить, что сегодня все сорвалось. Если бы Гэвин не был взрослым мужиком и хладнокровным копом, то лег бы на пол и поплакал бы над тем, какой он бедный неудачник.
Прокрутив список контактов, он вызывает Девять и следит за мигающей иконкой трубки – чувствуя себя ужасно! – но ровно в тот момент, когда Девять принимает звонок, телефон вибрирует и гаснет.
Коннор кидает папку и говорит негромко:
– Ладно, иди.
– А? – глупо переспрашивает Гэвин, потому что до него не сразу доходит. Телефон гудит – это Девять перезванивает, но Гэвин не спешит взять трубку. – Что?
Коннор с досадой вздыхает.
– Иди, я сделаю, – повторяет он, – а то опоздаешь. Девять расстроится.
Все дело, конечно, в том, что Девять расстроится, – так он это подает, но Гэвин чувствует правду: во взгляде, устремленном на сваленные папки, и том, как у Коннора сжались губы, и первый порыв у Гэвина – отказаться.
– Отстойная идея, Кон, – говорит он.
Но Коннор и не намерен слушать.
– Прекрасная идея, – отвечает он безапелляционно и вытаскивает из руки Гэвина телефон: за секунду до того, как тот снова вибрирует. – Это я, – говорит он.
Дальше следует серия гудков и щелчков, которую Гэвин не способен расшифровать – но всего полминуты спустя Коннор засовывает телефон ему в карман и садится за его терминал, и Гэвин чувствует себя одновременно счастливым и очень растерянным. Ему вроде как пора идти, Девять будет ждать, но гора дел на столе выглядит вызывающе.
Коннор улыбается ему – мягко – отрывая взгляд от экрана, в его глазах отражаются все эти тупые закорючки.
– Шевелись, Рид, – говорит он коротко и без злости.
Гэвин обходит стол, наклоняясь, и в момент прикосновения чувствует, как сжимаются губы Коннора.
– Спасибо, – шепчет Гэвин. – Увидимся дома.
И все же ему не по себе.
Девять уже на месте: ждет за «их» столиком, и уже заказал Гэвин пиво, и следит за футбольным матчем по телеку над стойкой так внимательно, будто спортивные соревнования и правда вызывают у него интерес. Шлем от мотоцикла лежит рядом на стуле, волосы слева примялись, так что Гэвин ерошит их, когда тянется за поцелуем.
– Привет, – говорит он, стараясь выкинуть сосущее чувство из головы.
Это их дружеский момент: раз в неделю, когда они могут поболтать о чем угодно, обсудить общие интересы – но Гэвину трудно удержаться от любовной части этих самых интересов. Не так много публичных мест, где Девять не возражает против проявления чувств…
– Тебе не кажется, что Коннора что-то беспокоит? – спрашивает Девять внезапно, вынуждая Гэвина поперхнуться пивом, которое тот как раз пытается отпить.
Да, Гэвину кажется – но…
Но если он так и скажет, то ему придется объяснять, почему он так считает – а ему вроде как и не с чего так считать, и…
– По-моему, все в порядке, – отвечает он.
И по глазам видит, что Девять не убежден – но тот то ли тоже не знает что сказать, то ли решает, что сейчас не время для мрачных предсказаний, и просто пододвигает к Гэвину кружку с пивом и улыбается.
– Тогда объясни, с чего это вдруг ты так задержался с уликами, – хмыкает он – без раздражения, скорее с подколкой. – Разве не должен был начать вчера?
Он такой непринужденный в эти четверги, такой расслабленный, его речь куда свободнее, чем на работе – Гэвин знает, что интенсивное общение с людьми причиняет ему дискомфорт. Порой кажется, что Девять предпочел бы общаться только с Коннором и еще парой андроидов – и то вынужденно, – потому что люди слишком уж мутные для него, но в такие моменты Гэвин понимает, что Девять никакой не антисоциальный тип.
Просто ему бывает тяжело.
– Эй, я не виноват! – восклицает Гэвин и касается пальцев Девять – якобы просто так. – Я правильно рассчитал и успел. Если бы не дурацкий комп, то все было бы отлично.
– Комп? – взглядом Девять следит за мельтешащими на экране спортсменами с мячом. – Что с компом?
– Он внезапно сломался, – говорит Гэвин с досадой – ему совсем не хочется сейчас обсуждать проблемы с компом, – и испортил мой отчет. Девять… – он придвигается ближе и берет Девять за руку, и тот отвлекается от соревнования. – Уверен, что хочешь именно об этом поговорить?..
Когда они возвращаются домой четыре часа спустя, Коннор уже там. Он стоит на зарядной платформе Девять и спит, никак не реагируя на их появление. Гэвин немного пьян, но старается вести себя потише, хотя Коннор обычно не настраивает активацию на звуки. Его лицо спокойное, пустое, ресницы не дрожат, он пугающе неподвижен, только платформа под его ступнями тускло светится, то почти совсем угасая, то снова загораясь ярче, будто реагирует на какие-то внутренние процессы.
Может, ему снится сон.
Девять говорит, что это невозможно, но Коннор утверждает, что иногда видит сны – их описание пугает Гэвина своей реалистичностью: они совсем не похожи на сны людей.
– Стой, – шипит он, когда Девять шагает к Коннору и поднимает руку к его лицу.
Но Девять не касается – постояв так мгновение, он снова отступает и хмурится.
Девять прав, что-то не в порядке – Гэвин и сам знает это, – но сейчас все равно бесполезно пытаться что-то разузнать. Так что он идет в душ, а потом выплывает оттуда в полотенце на бедрах и с каплями воды на плечах – и окей, он знает, что в отличной форме! – чтобы обнаружить Девять уже в постели. Раздетого и готового ко всему.
– Скучал? – улыбается он, нависая сверху и заглядывая Девять в глаза – в свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь окно, те кажутся ярко-голубыми, мерцающими.
Девять улыбается в ответ.
– Конечно, – и целует Гэвина.
Ведь их вечер напарников официально еще не завершен.
На следующий день Девять обследует компьютер Гэвина.
– Никаких поломок нет, – говорит он и хмурится, – странно.
– Может, я на что-то не то нажал? – отмахивается Гэвин. Вот уж о чем он сейчас не собирается переживать, так это о вчерашних проблемах. Коннор все замечательным образом починил и сам отправил опись с терминала Гэвина, и какая теперь разница, как оно поломалось?
– Судя по журналу, ничего не нажимал, – бормочет Девять, его диод мелькает как бешеный. – Не понимаю, в чем проблема.
Иногда он слишком педантичный.
– Я попрошу техников прийти и посмотреть, – вздыхает Гэвин, – ладно?
И, кажется, это удовлетворяет Девять.
***
Через неделю у Гэвина возникает подозрение, что его персонально – ну, или их с Девять обоих, – преследует злой рок.
– Ты сам хотел заняться этим делом, – говорит Коннор холодно, – я не виноват.
Это правда, Гэвин наехал на него на пустом месте, да еще и после того, как отжал это дело, – и именно из-за этого тот теперь так бесится. И если даже и возникают в голове какие-то подозрения, то озвучивать их – граничит с паранойей. Или мудачеством.
Слишком уж ловко Коннор подвел все к тому, чтобы Гэвин затребовал дело себе.
Тогда-то тот чувствовал триумф – ну как же, Коннора переспорил, – а вот теперь ощущает себя все большим и большим дураком.
Особенно когда арестованный трясет кулаком в воздухе, восклицает:
– Я нихуя не скажу тебе, проклятый паразит, – и блюет Гэвину на кроссовки.
Он, мать его, убежден, что Гэвин пришелец с Нибиру, а все потому, что успел дунуть шмали перед самым арестом и теперь с каждой секундой становится все более и более обдолбанным.
– Вызовите врача! – вопит Гэвин: ему нихрена не надо, чтобы у чувака случился делирий и сердечный приступ. – Почему ты мне не сказал, что он невменяемый?
Это он Коннору, возмущенный подобной наглой подставой, но Коннор просто пожимает плечами и делает недовольную физиономию, и иногда на него орать хочется.
– Ты не спрашивал, Рид.
Охренеть.
Это просто охренеть – что он вытаскивает против Гэвина эту карту, и орать хочется еще сильнее. Но Гэвин держится на каком-то волоске терпения. Чудом, можно сказать, держится. Надежда уйти пораньше тает на глазах, а следом за ней – надежда уйти вообще, и Девять точно не скажет ему спасибо за инициативность и упрямство.
Девять, с которым у него сегодня «их четверг» и который именно в этот момент показывается в конце коридора, чтобы оценить представление в разгаре.
– Я требую звонить в ФБР! – возмущается арестованный. – Они выведут вас на чистую воду, проклятые черви!
Рептилоиды вообще… ну, рептилоиды, а не черви, но Гэвин слишком отчаялся, чтобы затевать биологическую дискуссию.
– Принести тебе салфетки? – предлагает Коннор очень ровным и очень сдержанным тоном, в голосе ни намека на издевку – и все же каким-то невероятным образом он издевается.
– Нет, – цедит Гэвин, ведь салфетками дело не спасти.
Он уверен, что Коннор за минуту мог бы привести этого обдолбыша в чувство – но точно не после того, как Гэвин его подвинул, и это только сильнее бесит. Даже если Коннор точно как-то обдурил Гэвина.
– Окей, – и, пока Гэвин пытается затолкать арестованного в камеру, проклиная и Коннора, и арестованного, и себя, – он пожимает плечами, поворачивается на сто восемьдесят градусов, явно намеренный уйти.
Девять ловит его за руку и останавливает на мгновение, заглядывает в глаза, но тут же выпускает: оба ничего не произносят.
– Объяснишь мне, что тут происходит? – спрашивает Девять, обращаясь к Гэвину.
Никакие объяснения не помогут им спасти четверг.
Но и рассказывать, как он облажался, Гэвину тоже не хочется.
– Я не знал, что он обдолбанный, – возмущается тот, – Коннор мне не сказал, а я думал, что сейчас быстро его оформлю и допрошу…
Судя по лицу Девять, он тоже считает, что объяснения так себе, – но он и не присутствовал там, когда Коннор своими саркастическими замечаниями вынудил Гэвина настаивать.
– И теперь мы не сможем уйти, – произносит Девять.
Вроде и вопрос, а вроде и не звучит как вопрос. Вроде и не упрек, но… «Потому что тебе надо было выпендриться», – этого он тоже вроде как не говорит.
Но вроде как говорит.
– Слушай, я понятия не имел, что это затянется, – оправдывается Гэвин. – Я не знал!
Передумав уходить, привалившись к стене и скрестив ноги, Коннор сверлит их внимательным, пусть и немного отстраненным взглядом. Он не злорадствует, хотя и мог бы, и это только придает горечи разворачивающейся внутри Гэвина миниатюрной драме.
При таком раскладе и Девятка может свалить, оставив его один на один с блюющим борцом с паразитами, и все это абсолютно бессмысленная трата времени: никаких внятных показаний Гэвин сейчас все равно не добьется, а если и добьется, то никто не примет показания от человека, настолько далеко зашедшего в своих отношениях с веществами, сегодня.
– Черт, – шипит Гэвин, которому даже не на кого злиться – кроме себя, конечно же. Ему надо открыть рот и вслух сказать, что да, никуда они сегодня не идут, но он не может себя заставить. – Если медики подъедут, то мы…
Он затыкается и не сдерживает тяжелый страдальческий вздох.
– Проклятье, – говорит Коннор в наступившей тишине, – валите.
«Пока я не передумал» так и читается, хотя смысл сказанного поначалу ускользает от Гэвина.
– Куда?
Коннор смотрит на него скептически, типа, ты издеваешься? Гэвин не издевается, его просто отвлекают вопли про рептилоидов!
– Схрена ли? – поправляется он.
У Коннора нет причин для благородства – ну, если бы он вообще по жизни был к благородству склонен. Даже сложное и неоптимистичное лицо Девять, рассматривающего парня за стеклом, вряд ли растрогает сердце Коннора: священный напарнический четверг – не его забота, как он не раз давал понять.
Какой-то червячок в этот момент шевелится в душе Гэвина, но шевеление слишком слабое, чтобы ухватить червячка за хвост и как следует рассмотреть.
– Вы собирались уезжать, – говорит Коннор.
Типа это все объясняет.
Нихрена это не объясняет.
– До того, как я арестовал этого парня, – напоминает Гэвин.
– Ну, ты же не успел его официально оформить, – произносит Коннор слегка напряженно – будто он сам собой недоволен, – так торопился у меня забрать, что не заполнил документы.
Честно говоря, Гэвин документы не заполнил, потому что надеялся, что их по-быстренькому заполнит Девять, когда подойдет, – и они не опоздают, а вон оно как все обернулось… Но сейчас разъяснять эту ситуацию кажется несвоевременным.
Девять отвлекается от изучения земных форм жизни за стеклом и смотрит сначала на Гэвина, потом на Коннора, явно пытаясь понять, что за чертовщина тут происходит – и эта чертовщина ему заранее не нравится.
– Я требую вызвать ФБР! – надрывается заключенный.
Дурку Гэвин ему вызовет – и спокойно поедет на свидание.
Но пока врачей на горизонте не видно.
– Я не шучу, Гэвин, – Коннор отлепляется от стены, засовывает руки в карманы брюк и меряет Гэвина взглядом. – Я сделаю.
– С чего такая доброта, Кон? – не выдерживает Гэвин – прикусывая язык слишком поздно, как обычно, потому что он ненавидит все, что заставляет его чувствовать слишком много эмоций.
– Да уж не с того, что ты заслуживаешь, – огрызается Коннор, отпихивая Гэвина с дороги и проходя к стеклу – кажется, он вот-вот возьмет свое предложение назад, и это непонятным образом наполняет Гэвина облегчением.
Но Коннор не берет.
Вместо этого он прижимает ладонь к терминалу, чтобы открыть дверь.
– Погоди, – оживает Девять, успевая перехватить Коннора за локоть, – может быть… – начинает он, но Коннор высвобождается – без агрессии, но довольно решительно, – и заходит в камеру к буянящему придурку, явно не планируя дождаться согласия.
Обычно обсуждать с ним что-то в таком настроении бесполезно: он со своей великолепной и выводящей из равновесия уверенностью опрокинет любые аргументы, которые Гэвин только сможет нафантазировать.
Мгновение – и дверь за ним закрывается, и теперь Гэвин чувствует себя не только злым, но еще и растерянным, и чертовски глупым. Охрененное чувство, давненько ему не доводилось такое испытывать.
– Идем, – Девять тянет его за руку, всем видом выражая, что сейчас стоит охолонуть и свалить, и как бы Гэвину ни хотелось спорить, он подчиняется.
– Клянусь, он меня спровоцировал, – бубнит он, забираясь в машину и возясь с ремнем – тот почему-то не желает слушаться, – хотя я, конечно, сам повелся.
Даже звучит жалко.
Девять хмыкает с нескрываемым скепсисом и помогает ему пристегнуться.
– Я с ним поговорю, – предлагает он.
О чем он там с Коннором собрался говорить – о том, что не стоит провоцировать Гэвина или что не стоит потом брать на себя чужую работу, – он не уточняет. Вместо это он тянется вперед и прижимает губы к губам Гэвина – как бы говоря, что на сегодня этот разговор закончен.
И если на душе Гэвина и скребут кошки, то он старается хотя бы на время не обращать на это ощущение внимания.
Ночевать Коннор не является, и Гэвин был бы чертовски зол, если бы не был чертовски обескуражен.
– Я позвоню ему, – говорит Девять мягко.
И, наверное, звонит – пока Гэвин принимает душ, – но о результатах этого звонка он не сообщает, а Гэвин почему-то робеет спросить.
***
Еще неделю спустя все смутные подозрения Гэвина превращаются в уверенность.
Он, может, и не самый проницательный мужик на свете – да и доказательств он не найдет, это уж точно, – но и терпеть это безобразие больше невозможно.
– Нам надо поговорить, – он дергает Коннора за руку и кивает в направлении пожарной лестницы.
– О чем?
Тот явно идет по своим делам, но вынужден тормозить из-за Гэвина, и ему это не нравится. Ему вообще с утра все не нравится, хотя скрывает он мастерски – просто Гэвин в последнее время, кажется, отрастил третий глаз или типа того. Телепатию.
– О моей машине.
– О твоей машине? – переспрашивает Коннор. Насмешливо вскидывает брови, не дождавшись ответа Гэвина. – Что с твоей машиной?
– Она сломалась. Но я подозреваю, ты об этом знаешь больше меня.
Коннор моргает.
Словно смущенный.
– Знаю о твоей машине? Ты хочешь сказать, я к ее поломке имею какое-то отношение?
Примерно это Гэвин и хочет сказать, но…
– Я тебя не собираюсь ни в чем обвинять, – заявляет он. Это чистая правда, к тому же… – Будто я смог бы доказать хоть что-то.
Дело совсем не в этом, но Коннор щурится, явно готовый опровергнуть любые его доказательства. У него на удивление расчетливый – и в то же время уязвимый – вид, и Гэвин одновременно сердится и расстроен, не понять, что больше.
– Пойдем, – говорит он, – поговорим.
Тут бы Коннору начать упираться – но он не начинает, безропотно следуя за Гэвином на пожарную лестницу. Не так, будто его взяли за задницу, и он сдался, а так, будто он уступает конфетку капризному ребенку. Эта его снисходительность иногда чертовски раздражает, но сегодня кроме раздражения Гэвин чувствует тревогу.
Да ладно, кого он обманывает? – в основном тревогу он чувствует. Как если бы провинился в чем-то, но понятия не имел, в чем, и на все вопросы получал улыбочки и полный фальшивого воодушевления ответ: «Да все в порядке, не выдумывай».
Достав пачку сигарет и вытряхнув одну, он нарочито неспешно закуривает – ему нужна пауза, чтобы собрать мысли в кулак. Коннор терпеливо ждет, но скоро потеряет терпение, явно.
– Что случилось, Коннор? – спрашивает Гэвин в надежде на легкий путь.
Тщетная, конечно, надежда.
– С твоей машиной? – спрашивает Коннор настороженно. – Мне диагностику провести или что? Если хочешь, то…
– Не с машиной, – перебивает Гэвин и затягивается.
Мысли прыгают и никак не складываются ни во что вменяемое. Слишком уж много во всем этом совпадений, а в такие назойливые совпадения Гэвин не верит. Можно сказать, что интуиция копа настойчиво подает сигналы.
Коннору на интуицию копа наплевать.
– А с чем? – он протягивает руку и вынимает сигарету изо рта Гэвина. Тот почти ждет, что следом будет лекция о вреде курения (хотя Коннор и не лезет обычно с морализаторством), но Коннор просто подносит сигарету к губам. – Хватит говорить загадками, Рид, у меня много работы. А у тебя тоже еще есть дела сегодня.
Он выдыхает дым, и его слова даже не звучат как намек – в голосе словно бы ни малейшего подтекста, одна только искренность, и все же Гэвин ощущает этот самый невидимый подтекст всем телом. Движение за спиной вынуждает его обернуться: это Девять выходит на лестницу, и по замкнутому выражению его лица невозможно понять, что у него на уме. Неужели думает, они тут ссорятся?
Они не ссорятся (пока), но ничего загадочного в таком предположении нет. Это с Девять они друзья и могут говорит откровенно, а с Коннором отношения состоят из длящегося молчания, молчания, молчания, обычно заканчивающегося взрывом. С ним, наверное, невозможно дружить – он слишком сложный для дружбы, как ее представляет Гэвин.
Хотя – может – проблема в представлениях Гэвина.
О дружбе и Конноре.
– Где я накосячил? – спрашивает он спокойно.
Не то чтобы он спокоен на самом деле, но и доказательств у него по-прежнему нет, так что рассыпать обвинения тупо. Он просто уверен – совершенно точно уверен, – что Коннор до последнего будет все отрицать. Это бессмысленный разговор, который приведет только к ссорам, и надо бы его сворачивать…
Но Гэвин почему-то уже не может свернуть.
– Что не так, Коннор?
Коннор отступает и приваливается спиной к стене, слегка сползая и глядя на Гэвина так, словно заранее смертельно устал.
– Хочешь, я починю твою машину, и вы сможете уехать? – спрашивает он.
Нет, это совсем не то, чего хочет Гэвин.
То, чего он хочет – ответ, какие-нибудь разъяснения, что за нахрен вообще происходит? – потому что пока он ни черта не понимает. Еще он хочет назад свою сигарету, но отбирать ее у Коннора кажется нелепым.
– Дело же не в четверге? – спрашивает он и улыбается, чтобы показать, что шутит, но даже сам чувствует, какой неестественной выглядит его улыбка со стороны. – Ты же не ревнуешь?
– Это не ревность, – роняет Коннор и рассматривает тлеющий кончик сигареты, и в его устах это признание, но на мгновение Гэвин этим признанием обезоружен и не знает, что ответить. – Дело не в ревности. Дело совсем в другом.
А в чем? – хочет спросить Гэвин, но – на самом деле, в глубине души, – он знает ответ.
Девять осторожно отодвигает его с дороги и делает пару шагов вперед, к Коннору. Берет его за руку – с поразительной осторожностью, бережностью, почти трепетом, и Гэвина соображает вдруг все и сразу, словно солнце восходит и озаряет своим светом самые темные закоулки его головы.
Или души.
– Хочешь пойти с нами? – спрашивает он неожиданно для себя самого.
И ему тут же стыдно за эту «неожиданность» – потому что да, это их с Девять вечер напарников, но почему же никто из них не додумался обсудить это с Коннором?
Коннор никому из них не напарник, но Гэвину как-то в голову не приходило завести с ним особенный день, чтобы проводить время только вдвоем. Нет, они ходят на свидания – иногда, – а порой остаются наедине дома, но это совсем не то же самое, что свой отдельный день, запланированное время вдвоем, ради которого каждый из них готов подвинуть любые другие планы. Дело действительно не в ревности, вдруг понимает он.
И он ждал от Коннора чего угодно – при его напористости скорее уж того, что тот сам пригласит себя, просто поставит и Гэвина, и Девять перед фактом, – но только не молчаливого саботажа.
Иногда он так болезненно раним, что сердце разбивается.
Коннор выпрямляется, высвобождая руку из хватки Девять, и закатывает глаза, и его пошатнувшееся было самообладание восстанавливается так же быстро, как дало слабину.
– Нет, Рид. Ты что, шутишь, что ли? – говорит он резко и тушит сигарету.
Но Гэвина уже не обмануть.
Какие тут шутки?
– Я совершенно серьезно, – говорит он, – официально приглашаю тебя на наш вечер напарников.
– Я тебе не напарник.
– Это мне повезло… – Гэвин вскидывает руки в ответ на раздраженный взгляд. Серьезно, для кого-то, кто не ломал его машину, Коннор сегодня слишком уж нервный. – На этот раз шучу, Кон. Это тебе повезло – я бы сваливал на тебя вообще все отчеты.
С этим сложно поспорить, и все же Коннор явно намерен попытаться: он открывает рот, наверняка чтобы заявить, что не работал бы за Гэвина (он работал бы, точно) или что он ни за что не согласился бы стать напарником Гэвина (а вот это скорее всего), – но тут Девять теряет терпение.
Наконец-то.
Ссоры между Гэвином и Коннором редко приводит к хорошему результату.
Обхватив Коннора за талию, Девять притягивает его к себе – довольно пылко, порывисто, будто заранее репетировал, – и впивается в рот горячим поцелуем. Это так внезапно для него, так нехарактерно, и под потолком висит камера (да, Гэвин курит под камерами, и ему не стыдно), что несколько секунд Гэвин не знает даже, как реагировать.
Коннор, похоже, тоже не успевает сообразить – он прогибается в спине под этим напором, и ладно, зрелище стоящее, Гэвин признает, а вместе с ним дружок в штанах тоже признает.
А ведь они оба – и Гэвин, и дружок, – все еще на работе, технически.
Девять отступает, выпуская Коннора, и тот моргает: его лицо неподвижное и безэмоциональное, но глаза кажутся темнее обычного.
– Что ты творишь? – спрашивает он с чем-то, отдаленно напоминающим растерянность, и сегодня воистину исторический день.
День озарений.
– Я решил стать более сексуально раскрепощенным, – заявляет Девять и задирает брови, и в этот момент у него настолько комичный и в то же время милый вид, что сердечко Гэвина просто трескается напополам.
Коннор хмурится – и вдруг начинает смеяться, тут же пряча лицо у Девять на плече. Гэвин откашливается и сглатывает смущение, некстати поднимающее голову в такой ответственный момент.
– Ну так что, Девятка тебя убедил пойти с нами? – спрашивает он. – И раз уж ты сказал, что можешь починить мою машину, – очень кстати, Коннор…
– Я ее не ломал, – тот выпрямляется, снова весь из себя скептический и высокомерный, и его точно стоит целовать почаще, чтобы выбивать из колеи.
– И в мыслях не было, – кивает Гэвин. – Ты бы никогда.
Это не сарказм, несмотря даже на странность всего происходящего – Гэвин думает про все неслучайные четверговые случайности, каждая из которых и правда могла возникнуть сама по себе, и про то, каким самоуверенным и несгибаемым казался Коннор каждый раз – пока не сдавался и не вписывался в проблемы Гэвина, чтобы тот все же получил свое свидание.
Иногда так трудно понять, что на самом деле у него в голове.
– Мне не кажется, что это хорошая идея, – говорит Коннор медленно, он словно наконец берет себя в руки, веселье сменяется добродушной грустью, будто «ну пошутили, посмеялось, и хватит, пора работать», такого типа у него выражение лица. – У меня есть дела, а вам пора…
– Идея полностью охуенная, – перебивает Гэвин, потому что ага, ага, что он там не слышал? – Куча бонусов, с какой стороны ни посмотри. Ты чинишь машину, – Гэвин загибает палец, – во-первых. Ты завязываешь с работой на сегодня, а это значит, – Гэвин загибает второй палец, – что сегодня ты ночуешь дома. Девять постесняется пилить меня при тебе, – Девять не постесняется, но сейчас уточнения не важны, – потому что решил стать сексуально раскрепощенным и все такое. В-четвертых, – Гэвин загибает четвертый палец, чтобы убедиться, что действительно «в-четвертых», – мне не придется обсуждать бейсбол. Ну и наконец, – это самое важное, просто Гэвин оттягивает момент, – мы сможем провести с тобой время, Коннор.
Его руки весьма удобно устраиваются у Коннора на бедрах, но он не отводит взгляда – смотрит Коннору в глаза, потому что Гэвин, конечно, не самый открытый на свете парень, но сейчас говорит от души.
Даже если у него внезапное озарение, которое – лучше бы – озарило его пораньше.
Коннор молчит, и смотрит, и молчит, и смотрит…
– Так уж и быть, – улыбается он, делая вид, что никакой секундной слабости и не было, – если ты так настаиваешь, Рид. Мне нужно пять минут, чтобы закончить работу. И еще две, чтобы исправить твою машину. У тебя просто пепел попал в панель, я тут действительно ни при чем. Не стоит курить в машине.
И, пока Гэвин осмысляет эту мудрую, несомненно, мысль, Коннор огибает его, на мгновение прижимаясь всем телом. От него пахнет кофе, сигаретным дымом и самую малость нагретым пластиком, и Гэвину тут же хочется его поцеловать. Но Коннор ускользает слишком быстро, исчезая за дверью и оставляя их с Девять наедине.
Гэвин тянется за сигаретами, но в кармане пусто. Засранец стащил у него пачку, пока протискивался мимо, и ничего себе ловкость рук! – даже если Гэвин обычно теряет бдительность, когда к нему липнут сексуальные красавчики.
– Правильно, тебе пора бросать эту вредную привычку, – говорит Девять нравоучительно.
У него серьезный вид, как обычно, даже немного суровый, но глаза искрятся намеком на веселье, перед которым Гэвину слишком сложно устоять. Бесполезно спрашивать, нет ли у него запасных: он ни за что не даст Гэвину, раз уж вбил себе в голову идею с «вредной привычкой».
– Ага, – для вида соглашается Гэвин, приближаясь и делая вид, что не видит, как у Девять расширяются глаза, – обязательно.
Он и так почти не курит уже. Не из-за вредности – просто это расстраивает Девять, а расстраивать Девять вредно не для легких, а для нервов. Гэвин на многое готов, чтобы Девять не расстраивался.
Его губы теплые и немного влажные: мысль, что всего минуту назад Девять целовал Коннора, придает всему остроты. Мог ли Гэвин представить что-нибудь подобное еще год назад? А два года? Тогда Гэвин и себя-то ненавидел, что уж говорить обо всех окружающих.
Окружающие, впрочем, ему и сейчас нравятся далеко не все – за парочкой, разве что, исключений.
– Ты же не против? – спрашивает Девять, отрываясь, и Гэвин даже не сразу соображает, о чем речь.
Пока он тут наслаждается эротическими грезами, Девять находит, как себя накрутить. И кем, в самом деле, он Гэвина считает?
Говнюком?
Вообще, мысль не лишена правдивого фундамента, но Гэвин тут типа растет над собой и пытается стать хорошим парнем каждый божий день, не сбиваясь с пути.
– Ему будет скучно, – говорит он честно, – и все как-то глупо вышло.
Не выходит вот так сразу разобраться: с одной стороны, они не друзья с Коннором и не напарники, и ритуалы, которые с Девять, кажется, возникают сами по себе, с Коннором превращаются в ходьбу по битому стеклу – каждое слово и действие будто имеют двойное или даже тройное значение.
Это все прошлое, оно не отпускает, и иногда Гэвин рад этому, рад тому, что у них есть это общее, есть воспоминания, пусть и нерадостные в основном. Есть общие шутки и моменты, о которых знают только они вдвоем.
Иногда ему малодушно хочется, чтобы у них был шанс начать с действительно чистого листа.
– Коннору кажутся интересными неочевидные вещи, – выдает Девять задумчиво.
Это уж точно.
– Он сломал компьютер? – спрашивает Гэвин. – Две недели назад?
– Возможно, – Девять пожимает плечами, и его тон не означает ни «да», ни «нет», а именно саму вероятность, – я никаких следов не нашел.
Сказал бы он Гэвину, если бы нашел?
Возможно.
Про блюющего клоуна Гэвин не спрашивает, ведь Девять там даже не было, когда Коннор – возможно, – специально спровоцировал Гэвина. Ну или нет, потому что иногда Гэвину даже его лицо кажется провокацией.
Все так сложно между ними – и в то же время просто, а особенно просто сегодня, когда у Гэвина в голове немного проясняется. Нет никакой разницы, кто сломал комп и курил ли Гэвин в машине.
Совершенно никакой разницы.
***
Поставив на стол стакан с пивом, Гэвин падает на сиденье и издает глубокий вздох удовлетворения, откидываясь. Приглушенный свет над барной стойкой едва-едва дотягивается до их столика, и усталые глаза Гэвина блаженствуют.
Девятка разваливается рядом: он и правда словно решил на один вечер превратиться в вальяжного раскрепощенного котика. Перемена идет ему, но кажется немного наигранной – в хорошем смысле слова.
Коннор немигающим взглядом следит за бейсбольным матчем на мутном экране: бегающие человечки отражаются в его глазах, на губах слабая, но все равно заметная улыбка.
Он очень тихий весь вечер: молчит и думает о чем-то своем, глядя то на экран, то на Девять – пока тот рассказывает об искрометно скучном задержании, – то на Гэвина, пока тот ноет о несправедливости руководства. Пару раз Гэвин пытается вовлечь его в разговор, но Коннор отделывается односложными ответами – явно не хочет болтать. Его, кажется, все устраивает и так.
– Тебе же неинтересно? – спрашивает Гэвин мягко.
Он это без наезда говорит.
Коннор улыбается шире, переводя взгляд на него.
– Нет, – отвечает он с поразительной искренностью. – Я не люблю спорт.
Гэвин знает, что он не любит спорт – подозревает, точнее, ведь Коннор подобных вещей вслух не говорит, но сегодня особенный день, так что Гэвин пользуется этой особенностью. Он наклоняется вперед и касается запястья Коннора.
– А что ты любишь?
Вопрос только кажется наивным – от кого-то, кто с Коннором несколько месяцев спит. Занимается сексом. Трахается.
И, в общем-то, вместе живет.
На самом деле наивности в вопросе ни единой унции.
Коннор снова переводит взгляд на экран, будто ответ на этот вопрос требует размышления – будто он и сам не сразу может сформулировать. Не находит слов на нечто настолько простое. Может, он об этом особо и не задумывается – есть у Гэвина такое подозрение.
– Я люблю свою работу, – отвечает Коннор, хотя и кажется, что в слово «работа» он вкладывает нечто свое, не полицейские дела, – я люблю Девять.
Девять вздрагивает – Гэвин чувствует коленкой, которая прижимается к бедру Девять, – и сам он вздрагивает тоже, пока в душе щемит непонятное, но томительно-болезненное чувство.
– Я люблю тебя, Гэвин, – говорит Коннор спокойно, – для этого не обязательно звать меня на ваше свидание.
Иногда он бывает совершенно безжалостным.
Гэвину вся кровь приливает к голове – и от значимости признания, и от откровенности обвинения, и от того, что при всей хваленой психологии Коннор так по-своему видит все намерения Гэвина.
Возможно, дело в интеллекте, он и Гэвина считает сообразительнее, чем тот есть. Или смелее. Или…
Наклонившись, Гэвин обхватывает его подбородок ладонью.
– Или я просто не подумал, что тебе этого хочется, Коннор. – Он наклоняется ближе, и мгновение их губы разделяет только дюйм воздуха, а колено Девять, по-прежнему прижимающееся к его бедру, ощущается как раскаленное. – Ты не любишь такие развлечения.
Гэвин не говорит, как трудно ему даются их отношения, как он боится все испортить – инициатива, как и отстраненность, представляется палкой о двух концах. Страшно показаться равнодушным, но показаться зависимым и навязчивым еще страшнее.
Взять на себя ответственность и нарушить рутину, которая так хорошо работает – и вдруг оказаться тем, по чьей вине все рухнет.
Наверное, у Гэвина слишком много комплексов.
Коннор целует его – коротким, но горячим поцелуем, прикусывает нижнюю губу почти до боли, но тут же касается пострадавшего места языком.
– Я смотрю бейсбол, – хмыкает он, но улыбка прячется в уголках рта, – мне есть чем заняться, Рид.
– Правда?
– Нет, – он качает головой, но вид у него добродушный, – на самом деле я просто жду, когда можно будет поехать домой и заняться любовью. Но еще час я точно не потеряю терпения.
Девять смеется.
– Тогда я закажу тебе еще пива, Гэвин, – предлагает он, – и ты сможешь закончить рассказ, какой офицер Коллинз невыносимый засранец.
***
Следующий четверг наступает и проходит, и не происходит ничего экстраординарного – кроме их обычной рабочей экстраординарности, конечно, – и Гэвин мог бы намекнуть Коннору, что не считает это случайностью. Но он не намекает.
Вместо этого он говорит:
– Пойдешь с нами? – пока Коннор сосредоточенно роется на своем столе, с машинной четкостью раскладывая файлы из одной неряшливой огромной стопки в несколько идеально ровных и аккуратных.
– Нет, Рид, – ухмыляется тот, – прости, но вы слишком уж занудные.
– Занудные? – Гэвин прижимает руки к груди. – А кто же тебе не занудный? Кто-то из твоих спецназовских дружков, да?
Коннор улыбается – загадочно, что только распаляет вылупившуюся на пустом месте ревность. Гэвин не то чтобы думал, что Коннор с кем-то там крутит шашни, ни за что, просто какого черта он занудный, а эти говнюки – веселые?
– Все может быть, – тянет Коннор и демонстративно не отвлекается от файлов, будто и нет занятия интереснее – где уж там занудному Гэвину Риду сравниться с увлекательными пластиковыми листками.
Гэвин кривится от собственной желчности.
– Можем обсудить, как ты вечно лезешь на рожон, – предлагает он. – Спорим, Девять понравится этот разговор?
Коннор ухмыляется.
– Это, Гэвин, вы вполне можете обсудить и без меня, – но он наконец-то бросает файлы и поворачивается к Гэвину, задирая подбородок и глядя на него сверху вниз в своей неповторимой снисходительно-веселой манере, от которой Гэвину хочется то ли орать, то ли упасть на колени и отсосать ему прямо посреди участка. – Но как насчет сходить со мной завтра? На что-нибудь повеселее?
Он, похоже, читает мысли насчет «отсосать». Ну или просто знает, что у Гэвина не получается не реагировать на него – да, даже посреди участка. Сейчас Коннор цепляет Гэвина за ремень джинсов и притягивает к себе, и только что у них типа как был просто разговор, а вот уже и не просто разговор.
Гэвин смеется, делая вид, что не замечает любопытных взглядов. Все знают, что он спит с Коннором – и всем, кажется, есть до этого дело.
– Заметано, Кон, – говорит он, – куда-нибудь повеселее. Выбираешь ты.
– Выбираю я, – соглашается тот. – Никакого бейсбола.