Work Text:
Сакура цветет.
Я люблю сакуру, хотя она не так сильно пахнет, как жасмин, и не такая вкусная, как фиалки. Если лечь на землю под сакурой, все небо становится цветочным. Белым и розовым. А потом цветы начинают опадать, и тогда можно лежать под сакурой и смотреть, как с цветочного неба идет снег. Зимний снег мокрый и кусачий, а этот - легкий и теплый.
Хозяин любит посмотреть на снег с сакуры и погрустить, и Друг тоже любит. Они очень красиво грустят. Сидят рядышком на энгаве и пьют кислятину. Ничего не говорят, только смотрят. Иногда Друг вздохнет тихонько, и Хозяин тоже вздохнет; и оба смотрят на сакуру, а кажется - будто друг на друга. Как если бы вместо сакуры был чистый пруд, и Хозяин видел в нем отражение Друга, а Друг - отражение Хозяина.
Мне щекотно внутри и немножко грустно, когда они так сидят. Если становится слишком грустно, я ухожу из-под сакуры, подбираюсь к энгаве и жду, пока Хозяин меня поднимет. Обычно он сразу замечает меня, берет на руки и начинает смеяться. Говорит, что я очень красивый. Я и сам знаю, что красивый: от сидения под сакурой ко мне прилипает цветочный снег. Вся спина в лепестках, и живот, и лапы, и даже на носу остается чуточку.
Друг тоже смеется и начинает собирать с меня лепестки. Не понимаю, зачем собирать, если я красивый? Но я не сержусь, потому что мне нравится тепло его рук. У Друга какое-то особенное тепло, не такое, как у других людей. Он похож на солнце в ясный день, только не обжигает и не сушит мне спину.
А еще мне нравится, когда Хозяин и Друг смеются вместе. За то, что они смеются, я позволяю им собрать с меня все лепестки и даже растопыриваю лапы, чтобы им было удобнее. Это ничего, я всегда могу сходить под сакуру еще раз и опять стать красивым. А потом вернуться к Хозяину, чтобы он искупал меня в ведерке. В хорошие дни он обычно соглашается.
Но сегодня - плохой день.
В плохие дни Хозяин не сидит на энгаве, не гуляет по саду, не выходит за ворота. Запирается у себя в покоях и до вечера не показывается. Даже с Другом не разговаривает.
Ничего, говорит Друг. Это пройдет.
Он не сердится, что Хозяин прячется от него. Он теперь вообще не сердится на Хозяина, никогда. Он сидит на энгаве один, смотрит на сакуру и улыбается так, как улыбаются люди, когда хотят показать, что им не больно.
Но мне тяжело и душно внутри, когда я вижу лицо Друга и слышу тоску в его голосе. Я ничего не могу поделать. Я сержусь на Хозяина за то, что он делает наш хороший день плохим. Солнце светит так приятно, и с веток сакуры уже летит первый снег. Мы могли бы сидеть на энгаве втроем и смотреть на цветы. Или слушать, как Друг играет на свистелке. Или есть вкусные моти и сверчков. Теперь день пройдет впустую. А завтра Друга не будет здесь, у него дела во дворце. А потом, может быть, и погода испортится.
Это просто плохой день, говорит Друг. Не дуйся на него, Тамон. Ему сейчас нелегко.
И я сержусь на себя за то, что сержусь на Хозяина, когда ему нелегко.
Потому что Хозяин не виноват, что стал человеком.
Раньше он был другим. Был человеком и лисом одновременно. Я помню, как он звучал внутри - как веселый треск пламени, как смех и шелест колосьев на ветру. И он был сильным тогда, мой Хозяин, он делал любое колдовство легко и быстро, и у него все получалось.
Но прошлой осенью Хозяин встретился со смертью, и с тех пор он человек. Смерть забрала все лисье, что в нем было. Забрала пламя и силу.
Он все еще может делать колдовство - медленно и сложно, как делают люди, добывая силу по капельке из исписанных бумажек и стеблей тысячелистника. Он не разучился читать свои книги и звезды на волшебной доске. Знает наперечет все травы, умеет лечить болезни и выгонять злых духов полезными снадобьями.
Но сикигами он больше не призывает. Той осенью он отпустил нас всех, готовясь ко встрече со смертью. А теперь он не может призвать нас так, как делал это раньше.
Другие колдуны, которые люди, призывают служебных духов иначе. Ловят и связывают болючими злыми заклятиями, чтобы нельзя было убежать. И заставляют делать всякие штуки, даже убивать других людей. Для сикигами нет ничего хуже, чем убивать людей. От убийств мы забываем себя и становимся демонами. И потом уже не можем остановиться и начинаем питаться чужими жизнями.
Хозяин никогда не ловил нас силой. И не связывал гадкими заклятиями, чтобы заставить слушаться. Только меня держал на волшебном поводке, но это было не больно. А без поводка я бы наверняка кого-нибудь убил, потому что был тогда маленький и глупый.
Раньше Хозяин мог просто сплести связь из своей и нашей силы, чтобы мы всегда слышали его и знали, когда мы ему нужны. И он тоже знал, когда он нужен нам, и всегда приходил на помощь, если кто-то из нас попадал в беду. Никого не нужно было заставлять. Мы помогали ему охотно, потому что он заботился о нас. И зачем нужны цепи, если у Хозяина есть такие вкусные сверчки?
Но Хозяин теперь человек. И он не хочет призывать нас так, как это делают люди. Поэтому у него нет сикигами, есть только я.
И между нами уже нет той связи, что делала меня его служебным духом. Но я и так почти всегда знаю, когда я ему нужен. А позвать меня он может и голосом.
Я хотел бы быть Хозяину другом, но у него уже есть Друг, так что я просто слуга. Хозяин хорошо платит мне за службу - сверчками, гусеницами, сладкой кашей из лотосовых семечек. И еще в моем распоряжении весь его сад - много деревьев и кустов, под которыми хорошо спать в тени, много вкусных цветов и теплый пруд, где нет цапель и сомов и можно купаться без опаски.
Только мне не хочется есть сверчков и купаться в пруду, когда Хозяин прячется в доме, а Друг грустит.
Отчего так бывает - плохой день у Хозяина, а грустить приходится нам с Другом?
Я пойду, говорит Друг. И снова улыбается через силу, и щекочет мне спину пальцем.
Не унывай, говорит он. Я пойду во дворец. Может, смогу заменить сегодня Хэйси-тюдзё на дежурстве. Тогда он завтра заменит меня после полудня, а я приду к вам еще раз. И свежих моти тебе принесу, с дворцового стола. Да?
Друг хороший, он знает, что я люблю. И хочет, чтобы мне не было грустно.
Я иду с ним до ворот. И выскакиваю наружу, когда он открывает тяжелую створку.
Ты куда, говорит Друг. Разве тебе не нужно быть дома?
Я отворачиваюсь. Я не хочу сейчас домой. Лучше бродить по пыльной дороге с Другом и чесать живот о камешки. чем сидеть в одиночестве на энгаве и слушать, как в доме молчит Хозяин.
Ладно, говорит Друг. Проводишь меня до дворца. Но, смотри, сам не входи внутрь. Тебе нельзя там быть, понял?
И мы с ним идем вместе по улице Цутимикадо.
Солнце уже высоко и припекает, но ветер нежаркий. Это приятно. Хорошо бы не было дождя. Я люблю дождь летом, чтобы было сыро и тепло. Весной дождь еще холодный и неприятный, и от него с сакуры быстрее опадают лепестки. Если сакура быстро станет лысой, мы не успеем посмотреть на нее вместе с Хозяином.
Друг торопится. Он берет меня на руки, потому что я хожу не так быстро, как он. И даже рукавом прикрывает. Это чтобы другие люди, идущие навстречу, не пугались, глядя на Друга, несущего здоровенную жабу. Под рукавом тепло и приятно пахнет, только ничего не видно снаружи.
Потом Друг останавливается. Так, как будто споткнулся. И я чувствую сквозь шёлк, как его сердце начинает стучать чаще.
Господин Минамото-но Хиромаса, я полагаю?
Голос незнакомый. Из-под рукава не видно, кто говорит, но мне не нравится этот голос. Он очень похож на то, как раньше звучал Хозяин. Я почти не слышу его изнутри, он весь закрыт от меня, но странный отзвук пробивается наружу, будто треск и свист пламени из-за запертой двери.
Я не хочу отпирать эту дверь. Я хватаю Друга ртом через рукав и щипаю изо всех сил. Другу не надо говорить с этим огнем, не надо слушать, не надо смотреть!
Бежать надо.
Быстро-быстро.
Я тебя не знаю, говорит Друг. Назовись.
Он держит меня левой рукой, плотнее прижимая к боку, а правую - убирает. Край рукава сползает, и я вижу того, в чьем голосе прячется огонь.
Снаружи он выглядит как человек. Обычный, среднего роста, в серой некрасивой одежде. У него один узкий черный глаз, а второй зажмурен и будто втянут внутрь. Со лба через бровь и веки, через всю щеку донизу тянутся белые полосы. Так в богатых садах укладывают песок - полосками и бороздами. И граблями ровняют.
Наверное, Огня тоже кто-то подровнял. Граблями.
Когда-то меня звали Каэдэ, говорит Огонь. Но что тебе до моего имени, сын богини? Для тебя я - тот, кто заберет твою жизнь.
Беги, шепчет мне Друг. И бросает меня в сторону, на траву.
И бросается на Огня, выхватывая меч на бегу.
Огонь не убегает. Он разводит руки - широко-широко, точно хочет обнять Друга. И улыбается - тоже широко-широко.
И тогда Друг падает. Не так, как падают люди, когда спотыкаются, приседая и вытягивая руки перед собой. Он падает лицом вниз, не сгибая колен, как сломанное бурей дерево, и я слышу тупой удар, когда он стукается головой о твердую утоптанную землю.
Огонь подходит к нему и пинает по руке. Меч Друга звенит и улетает куда-то в канаву. А сам Друг не шевелится. Лежит, точно бревно.
Я прыгаю к Другу. Если быстро разбудить его, растормошить - может быть, он успеет убежать?
Меня перехватывают в прыжке.
Уй! Больно!
Я болтаюсь вниз головой. Ужасно твердые пальцы держат меня за заднюю лапу.
Не надо за лапу!
Ой-ой-ой! Лапа же оторвется!
Чужое лицо придвигается близко, как в кошмаре. Огонь смотрит на меня одним страшным черным живым глазом и одним страшным впалым зажмуренным глазом.
А, сикигами, говорит он. Ты-то мне и нужен. Ступай к своему господину и скажи ему так: если он хочет вернуть этого человека, пусть приходит к святилищу Восьми холмов на закате. Опоздает до захода солнца - пусть не обижается, я его ждать не стану, поужинаю сам.
И смеется. Весело так смеется.
Мне не смешно.
Огонь отпускает меня, и я шлепаюсь на землю. Лапа ужасно болит, и ушибленный живот тоже болит, но это не важно. Важно то, что Друг лежит ничком и не встает. Рука, по которой его ударили, как-то неправильно торчит в сторону, - а он не стонет, не хватается за нее. Вообще не шевелится. Я подползаю ближе и вижу, как под его лицом растекается темная лужица крови. В лужице набухает и лопается пузырь. Это значит: дышит.
Я не такой умный, как Хозяин. Но даже я понимаю: Друг дышит, пока Огонь позволяет ему дышать.
Пока Огонь не захочет ужинать.
Беги же, говорит Огонь, показывая длинные, острые белые зубы. Беги к Сэймэю и передай мои слова.
И я бегу.
Быстро-быстро.
***
Лапа очень болит.
Я пролезаю под закрытые ворота и оказываюсь в саду.
Времени прошло не так уж и много. Мы с Другом не успели уйти далеко от дома. А обратно я всю дорогу прыгал так быстро, как только умею. Я не лягушка, мне тяжело прыгать, и еще у меня болит лапа. Но я спешил, как мог.
Мне не приходится даже лезть на крыльцо. Хозяин сидит под навесом энгавы и сразу замечает меня. Лицо у него становится недовольное.
В чем дело, Тамон?
Хорошо, что Хозяин по-прежнему понимает меня. А то мне пришлось бы долго ему объяснять, что случилось с Другом.
Хозяин смотрит на меня. Еще ничего не знает, а хмурится. Сердится, что у него плохой день, а мы с Другом ушли и оставили его одного. Сам от нас спрятался и сам теперь сердится.
А я смотрю на Хозяина.
Раньше это было не так сильно заметно. Стало привычным, будто камень у ворот, который обходишь, не глядя. Наверное, нужно было сначала увидеть того, огненного, чтобы понять...
...какой Хозяин тусклый - по сравнению с тем.
...как едва теплится в нем сила - остывшие угли под слоем пустой, пережженной золы.
...и насколько он сейчас человек. Совсем-совсем человек.
Что случилось, Тамон? Почему ты молчишь? Где Хиромаса?
Он не знает, но чувствует, наверное, что случилось плохое. Потому и боится. И сердится, чтобы не показывать, как он боится. И требует ответа.
А я не могу ответить.
Потому что Хозяину - такому, каким он стал, - нипочём не справиться с Огнём. С той злой и веселой силой, так похожей на его собственную потерянную силу.
Но если я расскажу Хозяину, что случилось, то он все равно пойдет куда велено. Даже зная, что ему не справиться. Потому что это Друг.
Тамон, говорит Хозяин. Уже не громко и не сердито, а так, как будто не хочет меня напугать. Что случилось, малыш? Расскажи мне.
Мне тошно думать о том, что будет, если Хозяин придет в святилище Восьми холмов. Я не хочу, чтобы было как тогда, осенью. Не хочу остаться без Хозяина уже насовсем.
Но если Хозяин не придет?
Огонь ведь все равно захочет ужинать.
Я не хочу остаться без Хозяина - а без Друга?..
Тамон, просит Хозяин. Просит, не кричит.
Я хочу ответить.
Я не могу ответить.
Я не знаю, что делать, если так и так плохо.
Как это трудно - решать. Как будто трогаешь лапой воду и не знаешь, что там в глубине, под ряской, - просто вода или злой голодный сом.
От того, что приходится так сильно думать, голова трещит. Того и гляди, сломается. У меня маленькая голова, мне нельзя думать такие сложные вещи. Раньше мне не приходилось ломать голову большими сложными мыслями, за меня думал и решал Хозяин. Для того я и завел себе Хозяина - чтобы не нужно было решать самому.
Но я и так знаю, что решит Хозяин. И не хочу, чтобы так было.
Тамон!
Решать трудно. Но кроме меня, сейчас решать некому.
И я решаю.
Я поворачиваюсь и прыгаю назад. По садовой дорожке и к воротам.
Я слышу, как Хозяин окликает меня, а потом бежит следом. Но он не успеет. Раньше он открывал ворота колдовством, а теперь ему надо делать это руками. А я пролезаю под воротами и прыгаю в заросли на другой стороне дороги.
Теперь Хозяин меня не найдет
И не узнает, что стало с Другом.
И получается, что спасать Друга некому, кроме меня.
***
У Друга очень тяжелый меч. Тяжелый и длинный. Его трудно волочить, он за все цепляется и застревает в траве. Я совсем выбился из сил, пока затащил его на холм.
Лапа болит еще сильнее. Перед тем, как притащить меч, мне еще пришлось долго ходить. От дома до святилища Восьми холмов - раз. Потом подняться на холм к святилищу и найти старую хижину на задворках - два. Потом с холма вниз, в рощу - три. Набрать там травы и притащить на холм - четыре. Опять вниз и домой - пять. Пробраться по саду, нарвать тех колосков с мелкими сизыми кисточками и еще шершавых листочков, которые цветом почти как я. Шесть. Потом еще семь - на улицу, где остался меч Друга, и восемь - опять на холм, с мечом и травой.
Теперь я сижу за хижиной, за дальней стенкой. Меня не видно, а мне все слышно. Друга слышно совсем чуть-чуть. Он старается не стонать, но дышит громко и хрипло и еще шипит иногда, когда шевелится. А Огонь слышно очень хорошо. Он больше не таится, и его сила наполняет всю хижину. От нее тяжело дышать, словно воздух пропитан дымом и запахом смолы.
Дымом пахнет не только из-за него. В хижине горит очаг. Через щелочку, в которую я подглядываю, плохо видно, что там творится внутри. Но я вижу, что Огонь сидит у очага, разглядывая пляшущий на углях огонек, а Друг сидит в дальнем углу, у самой стены.
Это хорошо, что очаг горит. Плохо, что из-за этого мне придется лезть на крышу.
Крыша камышовая, края у нее спускаются почти до земли. Но для меня это все равно высоко прыгать. И лезть потом по крутизне. И лапа еще болит.
Ужасно трудное это дело - спасать Друга. И как только Хозяин раньше справлялся с этим один? Правда, ему было проще, он тогда мог колдовать.
Я не могу колдовать, поэтому просто лезу.
Я затаскиваю на крышу лопух, в котором лежат катышки из нажеванных листьев. Бросаю их в дымовое отверстие и слышу, как они тихонько шипят на углях. От них идет дым, но хижина и так продымлена насквозь. Огонь не заметит, что дыма стало немножко больше.
Я давно служу Хозяину и знаю, где у него что лежит. А еще я много раз помогал ему по всяким мелким делам - и прибираться в мастерской, и помыть посуду после приготовления всяких снадобий. И я помню, из каких трав Хозяин готовил сонное зелье, когда ему нужно было выспаться.
Стены у хижины дощатые. Доски старые и подгнили, одна даже почти выпала. Ее нетрудно расшатать, только я еще и переднюю лапу занозил. Ничего, Хозяин потом вытащит занозу. И похвалит меня. И смажет мне лапы лекарством.
Я смотрю в дырку от доски и жду.
Огню не сидится на месте. Он ходит у очага. Быстро ходит, как будто злится. И часто поглядывает в приоткрытую дверь напротив.
Солнце уже низко опустилось. Светит прямо в дверь. А Огонь, наверное, злится, что Хозяин не идет. Но он не будет ужинать Другом сейчас, он подождет до заката. Он ведь не знает, что я ничего не говорил Хозяину.
Огонь ворошит угли в очаге. Смешно: Огню нравится огонь. А мне нравится, что он стоит у самого очага, где травяной дым гуще всего.
Только бы Друг не заснул вместе с ним. Если заснет - я его не утащу. Я и меч-то едва дотащил.
Но Друг сидит у стены, согнувшись, и дышит. У него руки заведены за спину и обмотаны веревкой, а лицо мокрое, будто он гулял под дождем. И щеки совсем белые. Наверное, у него рука болит еще сильнее, чем у меня лапа. Плохо, что Огонь поломал ему руку. Но пока Другу больно - он не заснет.
А Огонь уже не ходит. Присел у очага, обхватил колени руками. Свернулся, как лиса в клубочек.
Я жду.
Огонь смотрит в угли и зевает. Так сладко, что мне самому хочется зевнуть. И кладет голову на руки.
Я жду.
Дым у очага стелется белесыми полосками. Я слышу неровное дыхание Друга. А Огня теперь совсем не слышно. Ни ушами, ни вообще. Как будто его тут нет.
Пролезать в дырку между досок неудобно. Я цепляюсь боками, и задними лапами, и потом еще мечом - два раза. От каждого шороха так страшно, что лапы отнимаются. Огонь наверняка слышит не хуже Хозяина. Ему и шороха хватит, чтобы проснуться.
Но он не двигается и не открывает глаза. И я ползу дальше.
У Друга глаза делаются круглые, как чашечки. Я прижимаю лапу ко рту, и он понимает. Торопливо кивает и молчит. И вроде даже старается дышать потише.
Мне остается протащить меч всего на пять человеческих шагов. Тогда Друг сможет разрезать веревки, возьмет меня на руки, и мы убежим. Быстро-быстро.
Надо было не возиться с мечом, а взять нож из дома. Кухонный или тот, что у Хозяина в мастерской. Но я еще плохо умею придумывать всякие сложные вещи.
До Друга уже только три шага.
А на меня позади падает тень. Огромная, как облако.
Огонь стоит за мной, подпирая кровлю головой, и смеется.
Надо же, говорит Огонь. Только посмотрите, какая наглая жаба.
Беги, кричит Друг. Тамон, беги!
Я успеваю только бросить меч и один раз прыгнуть к Другу. А спрятаться за него уже не могу: Огонь хватает меня раньше.
Ну зачем опять за лапу-у-у?!
Друг дергается и хочет встать, но падает обратно. Кричит от боли. Потом кричит на Огня и пытается ударить его ногой, но не достает, а я болтаюсь вверх тормашками и даже укусить не могу.
Какой позор, говорит Огонь. Отправить вместо себя какого-то захудалого сикигами. Не думал, что Сэймэй опустится до таких низкопробных трюков.
Я молчу и стараюсь висеть тихо-тихо, чтобы было не так больно. Я уже знаю: если дергаться - будет хуже.
Я не могу сказать ему, что меня никто не отправлял. Но даже если скажу - разве он поверит, что сикигами может сделать что-то сам? Без приказа?
Отпусти его, просит Друг. Ты же видишь, он безобиден. Он всего лишь сикигами. Это слишком мелкая добыча для тебя, оборотень.
Огонь рассматривает меня, поворачивая так и сяк. Я молчу и дышу боками. Слезы собираются на кончике носа и капают вниз.
Как интересно, говорит Огонь. Оказывается, Сэймэй научился соединять человеческую духовную силу с демонической. Я и не думал, что такое возможно.
В нем уже нет демона, сипит Друг. Давно нет. Он тебе не нужен, отпусти его, не мучай...
Демона нет, соглашается Огонь. А вот след его - остался. Служебный дух мне и впрямь не нужен, зато демон может пригодиться. Если уж этот молокосос Сэймэй сумел выдрессировать такую тварь, то я и подавно смогу.
Он поднимает меня выше, и я чувствую прикосновение острого когтя к спине.
Больно!
Нет, кричит Друг. Не смей! Прекрати!
Я тебя убью, кричит Друг. Только попробуй его тронуть, и я...
Огонь не слушает его. Огонь режет.
А я уже ничего не слышу.
У меня шумит в голове, все сильнее и сильнее. Как будто сильный ветер дует вокруг меня. И сквозь меня. Как будто выдувает из меня все понемножку - страх, и боль, и тревогу за Друга, и тоску по Хозяину. Все, что я знал, помнил и хотел, улетает с ветром в никуда.
И я перестаю быть.
***
А началось все так. Давным-давно жил один мальчик...
Нет.
Неправильно.
Давным-давно, за много лет до мальчика, жила одна жаба. Жила на сыром заболоченном берегу реки, куда весенние разливы выносили тела утонувших в паводке. Потом - у залива, где осенние бури разбивали о камни рыбацкие лодки. Потом - у другой реки, на поле, где живые люди сжигали мертвых; дно этой реки было усеяно горелыми костями, а костры на поле пылали ночи напролет.
Когда человек умирает, его душа не сразу отлетает от тела. Три дня она витает рядом, потерянная; три дня в сброшенной оболочке еще теплится капелька жизненной силы.
Мне хватало.
Люди умирают часто. По капельке с каждого - неплохой улов. Пить силу у мертвых оказалось сытнее и проще, чем день-деньской гоняться за комарами.
Потом я обнаружила, что у живых намного больше силы. Ловить их было не так легко, как бродить ночами по кладбищам. Но зато их хватало надолго.
Люди тоже попадались разные. Одни умирали от встречи со мной, другие просто заболевали. "Это происки демона," - говорили остальные и звали колдунов и монахов, чтобы те нашли и изгнали зло. Но мало кто вспоминал о жабе, притаившейся в высокой траве у колодца, где умерший напился накануне. И заболевший тоже не догадывался, что надо было лучше смотреть себе под ноги, гуляя под ивами на берегу реки.
Так я прожила много лет, не зная хлопот. Люди плодятся не так быстро, как комары, но пища у меня все равно не переводилась. А потом мне попался тот мальчик.
По правде говоря, не так уж я была и голодна. Но у детей легкая, чистая сила: не такая сытная, как у взрослых, зато нежная и душистая, словно цветочная пыльца. И я подумала, что в меня влезет еще немножко.
Если бы мальчик был готов защищаться, я бы не подошла к нему. Но он замер, увидев меня. Прямо оцепенел от страха - и запах его страха был притягательнее всего.
Я не ожидала, что он вдруг ткнет в меня палкой. Наверное, он сам не понял, что сделал, просто в ужасе попытался меня отпихнуть - и проткнул заостренной бамбуковой веткой насквозь.
Я выпила из него силу, сколько смогла, но это уже не помогло. Сила иссякла, потраченная на попытки освободиться, а палка осталась. Простая, дурацкая бамбуковая палка, прибившая меня к земле.
А потом родители мальчишки сожгли меня вместе с его телом, и прошло еще много времени, пока я смогла собраться воедино. Когда я поняла, что в заново созданной оболочке нас оказалось двое, было уже поздно. Наши души смешались, как наши горелые кости в старом сосуде. Сплелись, как два вьюнка, что пытаются задушить друг друга, но только укрепляют общий стебель.
Наверное, я смогла бы рано или поздно задушить человеческую половину. Но меня нашел колдун, и все повернулось иначе. Под воротами Отэнмон мое тело пребывало в заточении под землей, но дух был свободен. Теперь сделалось наоборот: мой дух был связан и заточен в телесной оболочке, в то время как само тело свободно разгуливало по владениям колдуна, купалось в пруду, ело, спало и выполняло нехитрые поручения.
Мальчику это не досаждало. После освобождения из-под земли он не то заснул, не то слишком глубоко ушел в себя. Я бесилась, но ничего не могла поделать: чары колдуна держали меня крепче цепей, а покинуть это тело самостоятельно я не могла, связанная с людьми плотью и духом. Оставалось терпеть и ждать, наблюдая, как созданное мной тело бегает туда-сюда, повинуясь приказам чародея и как в его пустой головенке начинают зарождаться короткие глупые мыслишки, привычки, привязанности...
Разумеется, как только мальчик ненадолго проснулся и разорвал нашу связь, я с облечением оставила старую оболочку.
И совсем не собиралась в нее возвращаться.
***
Звук.
Тихий, тонкий. Знакомый такой.
Звук - это значит, я слышу.
Значит, мне есть чем слушать.
Значит, я тоже есть.
Звук вьется тонкой сипловатой нитью, вспархивает и угасает. И раздается снова.
Птица поет?
Но подо мной не трава в саду и даже не пыль городской дороги. Подо мной утоптанный земляной пол. И страшно открывать глаза: кажется, что с той стороны меня не ждет ничего хорошего.
Я голодна.
Это не я думаю. У меня слишком болят лапы и спина, чтобы думать о еде.
Я голодна.
Проклятый кицунэ и его вкрадчивые, баюкающие рассудок чары. Зачем я только поддалась его обману и вернулась? Мне было хорошо и без этой потасканной оболочки, от которой слишком сильно пахнет человеческой волшбой.
Правда, кицунэ обещал, что даст мне еды...
Я принюхиваюсь и легко нахожу предназначенный мне лакомый кусочек. Большой, спелый, с манящим солнечно-медвяным ароматом. Но оборотень хитер, его поди заставь поделиться. Значит, надо подобраться потихоньку - и быстро проглотить эту сладкую душу, пока он не спохватился.
Птица поет. Где-то я уже слышала эту песню.
Где-то я ее слышал.
Пелена спадает с моих мыслей, и я вспоминаю.
Никакая это не птица.
Эту песню играл Друг на своей свистелке.
Мы тогда сидели вечером в саду - Хозяин, Друг и я. Друг играл, а я подпевал ему, и Хозяин так улыбался, что в саду становилось светлее от его радости.
Друг.
Вкусная, большая добыча...
Друг попал в беду.
...никуда не убежит, это хорошо. Удобно.
Теперь я помню все отчетливо и открываю глаза.
У Друга нет свистелки. И у него связаны руки. Лицо серое и мокрое от боли. Он смотрит на меня влажными глазами и свистит.
Просто так, без свистелки. Губами свистит ту мелодию, под которую мне нравилось петь. Получается сипло и не очень правильно, потому что ему тяжело дышать. Но это все равно та самая песня. Моя любимая.
Человек кривится, но упрямо свистит, будто камышовка на ветке. Неужели думает, что я заслушаюсь и не стану его есть? Глупец. Какое значение могут иметь его песни, когда у меня живот подвело от голода?
Оборотень не смотрит на нас. Я даже отсюда вижу напряжение в его позе - как у собаки, почуявшей свежий след. Вот и хорошо. Пусть идет и ловит, кого он там собрался ловить, а я пока что удовольствуюсь той дичью, за которой не нужно гоняться.
Человек перестает свистеть, когда я делаю шаг к нему. В медовом сиянии его души проступает горькая зелень страха. Он смотрит на меня, едва шевеля напряженными губами.
Тамон...
Я слышу.
Тамон, зовет меня Друг, и я иду на зов, продираюсь сквозь чужое и давящее, как болотная грязь.
Держись, Тамон. Не поддавайся. Ты храбрый малыш, Тамон. Держись, не уступай. Ради себя самого - не уступай.
И снова насвистывает ту мелодию.
Я слышу его. И упираюсь всеми лапами в земляной пол. Упираюсь против той чужой голодной силы, что тащит меня к Другу.
Я не буду есть Друга!
Во мне закипает гнев. Это просто неслыханно. Мое прежнее тело, моя собственная оболочка, кропотливо созданная мной заново из костей и праха, - и вдруг бунтует против меня! Всего лишь тело, мешок из плоти, который за время моего отсутствия отрастил себе волю и возомнил, что может мне указывать!
Я буду есть то, что захочу!
Но дотянуться до сладкой силы не получается. Другая сила, гибкий огненный жгут, обжигает меня ударом поперек спины и отбрасывает на шаг назад.
- Не сметь трогать мой ужин, - говорит кицунэ, скаля зубы. - Ты меня поняла, жаба?
Я молча глотаю ярость, словно тухлую воду. Голод и гнев раздирают меня изнутри, но я не могу драться с оборотнем. Он слишком силен. Мне не совладать с его бешеной огненной силой, опаляющей на расстоянии. Такой силой даже не напьешься - сожжет изнутри, как едкий щелок.
Я отползаю назад и ложусь на живот, изъявляя покорность. Нужно еще немного потерпеть. Может быть, в награду за хорошее поведение оборотень позволит мне доесть то, что останется от его ужина.
Нет.
Я не буду есть Друга. Ни целиком, ни по частям. Не буду, и все.
Что за строптивое тело мне досталось? Никакого сладу с ним нет.
Оборотень резко поворачивает голову, заслышав что-то снаружи хижины. Потом делает быстрое движение рукой - я вижу тонкую нить его силы, плывущую в воздухе, как осенняя паутинка, - и дверь отодвигается сама.
Багровый свет заходящего солнца наполняет хижину, окрашивая дощатые стены в цвет засохшей крови.
На пороге стоит Хозяин.
***
Он очень изменился, мой тюремщик и недруг. В прошлый раз сила переливалась в его теле, как отражение пламени в стремительной речной воде. Теперь он пуст и бесцветен, как обычный человек, и я с трудом узнаю его в таком виде. Крохи магии, едва тлеющие в нем, не в счёт - их едва хватит на какой-нибудь простой фокус.
А вот меч у него за поясом - другое дело. От него веет лунным холодом и опасностью, и я на всякий случай закрываю глаза, прикидываясь дохлой. С заклятыми клинками и их владельцами не стоит шутить.
- Ты заставляешь себя ждать, - говорит оборотень. Его голос сочится предвкушением, будто темным соком сладкого тростника.
- Твое послание запоздало, - отвечает колдун. - В следующий раз отправляй зачарованное письмо, так будет надежнее. И мне не придется гаданием узнавать, куда ушел мой призванный дух.
Он не смотрит на меня.
Я не понимаю!
Я ведь ничего не говорил ему! Я не хотел, чтобы Хозяин приходил!
Мне хочется плакать от обиды. Столько мучений, и все напрасно. Глупый Хозяин, разве он сам не видит, что такое этот Огонь? Разве не понимает, что никакой меч, даже Хогэцу, тут не поможет? А если понимает, то зачем пришел?
Ах, да. Не зачем, а за кем.
За Другом, конечно.
Мне хочется исчезнуть. Не спрятаться, не уйти в себя, а исчезнуть насовсем. Чтобы не видеть того, что будет дальше.
Люди странные существа. Вкусные, но такие глупые. Неужели колдун действительно надется отнять добычу у того, кто во сто крат сильнее его?
- Кто ты такой и что тебе нужно от нас? - спрашивает колдун. Оборотень смеется.
- Так ты все-таки не помнишь меня, Сэймэй? Ну, конечно. Тебе было всего полтора года, где уж тебе помнить доброго дядюшку Каэдэ.
- Мать называла мне твое имя, - медленно говорит колдун.
У его страха запах пепла и свежего хрустящего снега. Гарь и холод. Так пахнет обреченность.
- Только имя? - смеется оборотень. - Я разочарован. Неужели она не рассказывала тебе, как я желал ее? И как она меня отвергла?
Колдун молчит, глядя прямо перед собой.
- Знаешь, - голос оборотня становится вкрадчивым, - я смирился бы с отказом, если бы она выбрала вместо меня другого лиса. Но она отдала предпочтение человеку. Я был смертельно оскорблен. Меня порицали за многое, но еще никто и никогда не ставил меня ниже смертного. Конечно, я не мог это так оставить.
Он высвобождает руку из левого рукава. Прежде чем он поворачивается левым боком к колдуну, я успеваю мельком заметить длинные борозды шрамов, сбегающие вниз от шеи до пояса.
- Я знал, что она не бросит своего жалкого мужа, пока их связывает общий детеныш. Убить одного слабого человека и одного ублюдка-полукровку - что могло быть проще? Но я наткнулся на твою мать, и вот как она отплатила мне за попытку освободить ее от постыдного союза.
Оборотень смеется, проводя рукой по своему искалеченному лицу, по длинным рубцам на груди, уходящим к животу.
- Она просчиталсь только в одном: не добила меня сразу. Не подумала, что я сумею уйти и выжить - с разорванным горлом и вспоротым брюхом. Она ведь предупредила тебя, что однажды я вернусь?
Колдун пожимает плечами:
- Она надеялась, что тебе хватит одного урока и ты поостережешься впредь трогать ее семью. Но если надо, я могу преподать тебе второй.
Оборотень запрокидывает голову и разражается густым лающим смехом.
- Ты? - фыркает он, щеря острые зубы. - Ты с самого начала не был мне ровней, щенок. Моя сила созревала триста пятьдесят лет, а твоя? Думаешь, я не заметил, что ты пуст, как ореховая скорлупка? Я раздавлю тебя одним пальцем.
- Попробуй. - Колдун улыбается стыло и натянуто. - Только сначала отпусти тех, кого ты забрал. Я здесь, и тебе больше не нужна приманка. Это семейное дело, не стоит втягивать в него посторонних.
- Ты очень наивный щенок, - скалится оборотень. - Сын богини нужен мне самому. Его кровь поможет мне залечить раны, нанесенные твоей матерью. Но если хочешь его забрать - давай, попробуй. Это развлечет меня перед ужином.
Колдун на одно мгновение прикрывает глаза. И смотрит на оборотня прямо, не виляя взглядом.
- Будь по-твоему
- Сэймэй, нет! - Человек-солнце шевелится и хочет встать, но задыхается от резкого движения. Он весь - боль и напряжение, и сладко саднящий ужас, и остро-жгучее отчаяние; я чуть не захлебываюсь слюной от того, как вкусно пахнет его душа с этими изысканными приправами.
- Все хорошо, - говорит колдун таким же стылым и пустым голосом. - Все хорошо, Хиромаса. Я справлюсь. А ты присмотри за Тамоном.
И вытаскивает меч.
Они стоят лицом к лицу - кицунэ и полукровка, ставший человеком. Жаркий факел старой, матерой силы - и почти остывший уголек.
- Жалею только об одном, - шепчет оборотень, жадно раздувая ноздри, - что здесь нет твоей матери. Хотел бы я, чтобы она увидела, как я расправлюсь с тобой. Это была бы достойная расплата за мои увечья.
И колдун усмехается в ответ. Растягивает губы в веселом зверином оскале.
- Если бы моя мать была здесь, - отвечает он, - ты бежал бы, поджав хвост, до самой Нанивы.
Оборотень рычит и бросается вперед.
Я знаю, что эта драка не будет долгой, так что не трачу даром ни секунды. Как только они сходятся, я подползаю к связанному человеку.
Оборотень расправится с колдуном очень быстро. А мне нужно успеть насытиться, пока он занят другим делом. Насытиться и убежать, прежде чем он заметит, что я украла его добычу.
Человек не видит меня. Он весь - глазами и душой - там, где оборотень дерется с колдуном. Где оборотень убивает колдуна - так будет вернее сказать.
Он смотрит так, что даже мне становится не по себе. Кажется, я окажу ему услугу, если выпью его прежде, чем бой придет к неизбежному завершению. Острый привкус его отчаяния забивает все остальное, но для меня это самый любимый вид пищи.
Только выдохнуть - и коснуться его кожи. И вобрать его душу в себя - одним долгим сладостным глотком...
Нельзя.
Друг.
Опять мешаешься? Сгинь!
Я не буду есть Друга!
Думать тяжело. Видеть и слышать - еще хуже.
Я не хочу быть здесь! Не хочу смотреть, что Огонь сделает с Хозяином, а потом с Другом!
Но если я спрячусь и закрою глаза, то голод внутри меня съест Друга прямо сейчас.
И я упираюсь лапами и держу.
Я не буду его есть, слышишь, ты, проглотина?
А Друг даже не видит меня. Не понимает, что его хотят съесть. Он смотрит мимо меня - и сам весь тянется в ту сторону, не замечая, как веревки врезаются в его больную руку. Только лицо у него белое-белое, и из широко раскрытых глаз бежит вода.
Я не хочу смотреть вместе с ним. Я знаю, что увижу, если поверну голову. Страх и чужой голод рвут меня пополам, и я боюсь, что не удержу этот голод, этого демона, если увижу то, чего боюсь.
Запах крови висит в воздухе и жжет мне нёбо.
Слабак, весело говорит Огонь. Он весь звенит от радости, внутри и снаружи, силой и голосом. Его ликование оглушает, как рев лесного пожара, и я не смотрю. Это слишком страшно - смотреть.
Я надеялся, что ты продержишься дольше, говорит Огонь. А теперь мне надо поторопиться с ужином. Видишь ли, я решил, что ты должен видеть, как я буду насыщаться твоим человеком. Придется сделать это быстро, а то ты, чего доброго, не успеешь досмотреть до конца.
А Хозяин молчит. Его совсем не слышно, и тогда я наконец не выдерживаю и смотрю.
Хозяин дышит - это я вижу сначала. Лежит на боку, весь серый и мокрый от пота, но дышит.
Потом вижу: красные пятна на белом шелке. Много. И шелк - лоскутами, бахромой, ниточками. И кожа под ним - тоже лоскутами.
Огонь довольно скалит белые зубы. Слизывает кровь с когтей.
Хогэцу я замечаю в последнюю очередь.
Хозяин лежит, свернувшись клубком, и мне не сразу видно рукоять меча, косо торчащую из него пониже ребер.
Я вижу, как шевелятся его губы, но наружу выходит только кашель. И еще немного крови - струйкой по бледной щеке, яркими брызгами на шее.
Смотри не трогай меч, смеется Огонь и весь прямо искрится от смеха. Не то твоя жизнь может оказаться еще короче.
Смотри не умри раньше времени, шепчет Огонь, склоняясь над Хозяином. Не то твой человек подумает, что он тебе безразличен.
Смотри. Внимательно смотри, сын Кудзунохи, и не смей отворачиваться.
Огонь выпрямляется и шагает к нам. Его сила накрывает меня волной. Жжет и щиплет кожу, будто я в кипяток окунулся. Злая сила, с которой ничего, ничего не поделать - так она велика и крепка.
Друг тоже шевелит губами. И тоже - без голоса. Я вижу имя Хозяина в движении его рта, но слышу только вздох боли.
А Хозяин смотрит на нас. Я знаю: это не потому, что ему приказали. А потому, что он хочет смотреть на Друга до конца.
Огонь наклоняется и хватает Друга за воротник. Одним движением когтистой руки раздирает черный шелк, будто гнилую конопляную рогожку. Потом опускается на колено рядом и берет Друга за волосы. Отгибает ему голову вбок, чтобы добраться до шеи. И только в последний момент оборачивается, кося глазом назад, на Хозяина - дышит ли? Смотрит ли?
И тогда я прыгаю.
Я не умею прыгать высоко, я же не лягушка. Но до плеча Друга не очень высоко - как раз мне по росту. Я быстро-быстро выдыхаю, пока лечу вверх, - и когда я цепляюсь за Друга и дотягиваюсь до руки Огня, остается только вдохнуть.
И втянуть в себя эту - кусачую, едкую, раскаленную, прожигающую до костей - силу.
Это больнее всего, что было со мной в жизни. И в прошлой жизни тоже. И даже больнее, чем когда я был жабой и меня сожгли в железном горшке.
Сила Огня рвется из меня наружу, и я весь как тонкая, туго натянутая шкурка, набитая пылающими углями. Я горю изнутри и не могу даже кричать. Чтобы кричать, надо вдохнуть, но мне некуда вдыхать, во мне пламя, и кипяток, и расплавленный металл.
За меня кричит Огонь.
Он выпускает Друга и хватается за лицо. Сухие белые борозды, пролегающие через глазницу, вдруг вскрываются и текут алыми струями. И шрамы на груди тоже намокают кровью и становятся свежими ранами. Будто Огня только что изорвали когтями, как он изорвал Хозяина.
Он рычит, держась одной рукой за лицо, а другой на ощупь хватает воздух. И я сквозь боль понимаю, чего он хочет. Ему нужна сила. Та целительная солнечная сила, что живет в теле Друга.
Я уже ничего не могу сделать. Не могу выпить из Огня еще больше силы - в меня просто не поместится. Не могу развязать Друга или принести ему меч - мое тело горит изнутри, и даже лапами шевельнуть не получается.
Огонь вслепую нашаривает шею Друга и сжимает пальцы. И тянет его к себе.
А за его спиной встает Хозяин.
С Хогэцу в руке.
Покрытое кровью лезвие взлетает и косо падает Огню на загривок.
Я слышу хруст. Когтистая рука разжимается, и Друг падает на бок у стены, кашляя и задыхаясь. А Огонь шлепается на спину и даже не дергается. Его шея странно согнута на одну сторону, а единственный глаз черен и пуст.
Сила, бьющаяся во мне и не находящая выхода, вдруг начинает утихать. Успокаивается, как пламя светильника, накрытое бумажным колпаком. Она все еще жжет и давит меня изнутри, но мне больше не кажется, что я сгорю от этой силы. Боль отступает, и я просто лежу и дышу. Наслаждаюсь тем, что можно лежать и дышать, не умирая каждое мгновение.
Жаль, что нельзя закрыть глаза и немножко поспать. Потому что рядом шипит и возится Друг, пытаясь перерезать веревки о прижатый к стене Хогэцу.
И я опять не слышу Хозяина.
Он лежит на полу рядом с мертвым Огнем, и улыбается. Так, как будто ему очень хорошо. Так, как будто вовсе даже не больно, и как будто кровь на его одежде - не его.
Красные пузыри набухают и лопаются у него в уголке рта.
Друг стряхивает веревки и подползает к нему. Одной рукой обнимает его, подтягивая головой к себе на колени. Хозяин кашляет и дышит чуть свободнее. Я никогда еще не видел его таким спокойным. Почти счастливым.
У меня звенит в голове от тишины.
Я не хочу, чтобы все так закончилось. Но сегодня уже случилось слишком много такого, чего я не хотел.
Я не знаю, что делать. Может быть, если бы Хозяин мог говорить, он сказал бы, чем ему помочь. Но он только улыбается и молчит. И Друг молчит тоже.
Чужая сила жжет и давит меня изнутри.
Огню не место во мне.
У меня почти не двигаются лапы, но я подползаю к Хозяину.
Я не знаю, что у меня получится. Демон внутри меня не умеет отдавать, только брать. Но если ничего другого сделать нельзя...
У Хозяина совсем ледяная рука. Но я нахожу одно местечко, которое чуть-чуть теплее. Под ним еле слышно движется кровь - слабыми медленными толчками, потому что ее осталось совсем мало. И я прижимаюсь ртом к этому местечку и выдыхаю всю проглоченную силу, весь тяжелый вязкий огонь, все, что жжется и колется у меня внутри.
И молча прошу: возьми.
Я не умею отдавать. Но может быть, Хозяин сумеет - взять?
Огонь уходит из меня, как воздух из лопнувшего в луже пузырька.
И на смену ему приходит голод.
Страшный, сводящий нутро голод.
Не успев подумать, я тянусь к Другу и едва успеваю отдернуть морду от его кожи. Демон во мне бесится и рвется, требуя еды. Много и прямо сейчас. А Друг слишком близко, и сила слишком горячо пылает в его теле, и запах крови слишком дурманит голову...
И я понимаю: мне больше не удержать демона. У меня нет сил его держать. Я весь закончился.
Я отползаю от Друга как можно дальше. Пячусь до порога. Друг не видит меня, Друг только смотрит в белое неподвижное лицо Хозяина и гладит его спутанные волосы.
Я переваливаюсь через порог и ползу дальше.
Куда глаза глядят.
***
Дождь идет.
Земля мокрая и хлюпает под лапами. А на старых, стертых от времени каменных плитах вода собралась лужами, и по ним скачут всплески от падающих капель.
Под двумя нависшими камнями ямка. Земля в ямке почти сухая; если забраться туда - можно представить, что сидишь дома, под энгавой, и слушаешь шорох дождя по листве сада.
Я не иду в ямку. Я сижу на камне сверху, и дождевая вода течет по моей спине.
Дождь холодный, как одиночество.
Однажды Хозяин спросил меня: чего хочешь ты сам? Я тогда еще был глупый и не знал, что "хочу" заканчивается там, где наступает "надо" и "должен".
Я хочу домой. Я очень хочу домой, под сухую энгаву или хотя бы в сад, где с сакуры опадает цветочный снег. Хочу распластаться на полу у жаровни, в тепле. Вытянуть измученные лапы. Или залезть на колени к Хозяину и пригреться у него в руках.
Но мне нельзя возвращаться домой. Надо держаться подальше от людей, потому что демон голоден и злится. Я слышу внутри его сердитый шепот, ворчание несытого брюха. Он злится, что я вместо вкусного Друга накормил его невкусным Огнем, а потом и это отобрал.
Я его понимаю. Я бы тоже злился. Но я не могу дать ему ту еду, которую он любит.
Здесь под камнями всюду лежат мертвые, но демону мало их силы, жидкой и холодной, как дождевая вода. Он хочет к людям. Хочет пожирать живых.
Я тоже хочу к людям.
Хочу вернуться домой. И боюсь.
Боюсь, что подойду к воротам дома и увижу их распахнутыми, а дом - опустевшим без Хозяина.
Боюсь, что найду Друга в покоях, где они часто закрывались с Хозяином. Найду его плачущим или упившимся кислятины до помрачения ума. Или отыщу его в саду под сакурой - с мечом в руке и уже холодного. Он ведь обещал, что не заставит Хозяина долго ждать.
Боюсь - что даже если Хозяин жив, я никогда не смогу подойти близко ни к нему, ни к Другу. Потому что демон будет вечно рвать поводок и однажды все-таки оборвет.
Теперь, без Хозяина мне все приходится решать самому. И я решаю: не пойду домой. Мне теперь лучше жить без людей. Точнее, людям теперь лучше жить без меня. Безопаснее.
Может, оно и хорошо. Мне будет проще думать, что у моих людей все в порядке. Что Хозяин жив, и Друг тоже. Что они сидят на энгаве, пьют кислятину и смотрят на сакуру.
Об этом приятно думать, даже если я сам не могу сидеть вместе с ними.
Шаги.
Кто-то идет сюда по заброшенной дороге. Шлепает по лужам, словно ему и дождь нипочем.
Мне надо бы спрятаться и не вылезать, пока человек не пройдет мимо. Чтобы демон не слишком бесился, раздраженный близостью еды. Но я очень устал, и пока я слезаю на землю, человек подходит близко и показывается из-за стоящих камней.
И я вижу: это Хозяин.
Он в белой одежде, как обычно, но не в той, которую испортил Огонь. Он стоит под дождем и смотрит на меня. Не сердится. Но и подойти ближе не пытается.
Бежать?
Не бежать?
Я слишком устал, чтобы думать еще и об этом.
Хозяин... нет, наверное, мне уже нельзя называть его так. Абэ-но Сэймэй отряхивает ладонью капли со своей одежды. И я вижу: дождь обходит его стороной, и даже сапоги, в которых он только что шагал прямо по лужам - сухие.
- Здравствуй, Тамон, - говорит он. - Можно мне посидеть тут?
Да, говорю я.
Он садится на ближайший камень. На его одежде - ни пятнышка, но к сапогам пристали травинки. Он настоящий, не приснившийся. И я опять, как в прежние дни, слышу, как в нем дышит, звенит и ворочается живое пламя.
А еще я почему-то знаю, что ему ничего не нужно объяснять. Что он сам все знает и все видит, как есть. И моего демона, и свой возрожденный огонь.
- Наверное, я должен спросить у тебя, как ты это сделал. Но, подозреваю, что ты и сам этого не знаешь.
Не знаю, говорю я. Но я рад, что ты живой.
Сэймэй смотрит на меня так, словно хочет коснуться, но не может. Я понимаю его. Во мне демон, и Сэймэю, наверное, неприятно до меня дотрагиваться.
Тебе не обязательно было приходить, говорю я. Я знаю, что мне нельзя к людям. Я уйду туда, где их не будет.
Я не знаю, стоит ли говорить дальше, но все-таки добавляю:
Не надо меня изгонять.
- Я пришел не за этим.
Сэймэй вытягивает руку и смотрит, как дождь падает ему на ладонь.
- Ты знаешь, я долго боялся причинить вред Хиромасе, если моя природа оборотня возьмет верх над человеческой. Поэтому держал себя на коротком поводке, ограничиваясь дружбой и не позволяя себе мечтать о большем. Но после того как моя лисья половина умерла, все переменилось. Я потерял силу, но зато позволил себе любить. Без оглядки и без страха навредить любимому.
Я помню это. Как Хозяин обнимал Друга в заброшенной хижине, куда ушел умирать.
- Теперь, благодаря тебе, я снова получил силу. Чужую, но столь схожую с моей, что смог ее впитать и присвоить. Я снова могу колдовать - и снова стал опасен для того, кто мне дороже жизни. Но дело в том, что я уже не могу вернуться назад. Не могу сделать вид, что ничего не было, что мы по-прежнему только друзья. Нельзя вырвать с корнем чувство, уже проросшее в глубину души. И Хиромаса не согласится тоже.
Я не понимаю, к чему он клонит. Хочет ли он отругать меня за то, что я снова сделал его наполовину лисом? Или...
- Мы схожи в этом, Тамон. Ты боишься, что не удержишь на привязи демона. Я боюсь, что кицунэ возьмет надо мной верх в минуту слишком бурных чувств. И мы оба боимся причинить вред Хиромасе, который, к несчастью, слишком сильно притягивает к себе и демонов, и оборотней. Поэтому бросить его на произвол судьбы и уйти мы тоже не можем. Согласен?
Да, говорю я.
- Так давай поможем друг другу, - говорит Сэймэй. И улыбается совсем как раньше - светло и с хитрецой. - Держи мой поводок, а я буду держать твой. Следи за моим оборотнем, а я буду следить за твоим демоном. Ты поможешь мне, Тамон? Ты будешь беречь Хиромасу вместе со мной? Лучше меня?
И протягивает мне руки. Такие же мокрые от дождя, как его лицо. Такие же чуть дрожащие, как его губы.
И я больше ничего не говорю.
Просто подхожу к Сэймэю, чтобы он взял меня на руки и отнес домой.
Потому что этого я и хочу больше всего.