Chapter Text
Дима смотрит на себя в зеркало и не может отвести взгляд. Ладони почему-то потеют — он тянется вытереть их о бёдра по привычке, но, вспомнив, что он не в джинсах или форменных брюках, только приглаживает растрёпанные волосы влажными ладонями. Платье сидит на нём идеально. И выглядит потрясающе — словно шилось специально для него. Глупости, конечно, но сердце Димы теплеет от этих мыслей.
Дима почувствовал, что хочет купить это платье ещё тогда, когда пробегал мимо магазина вместе с Игорем. Они догоняли шайку, ограбившую ювелирный магазин. Редкое питерское солнце бросило блик на прилавок, и доли секунд растянулись на мгновения. Вот Дима поворачивает голову, вот он смотрит в сторону магазина, щурясь подслеповато, и видит его. И представляет тут же, как шикарно бы этот шёлк цвета розового золота смотрелся на нём.
Конечно, сразу купить его он не мог (“Как ты себе это представляешь, Дим? Вы подождите пару минут, ребят, не убегайте пока, а потом притормозите чутка, я буду за вами бегать с фирменным пакетом”?). Но после смены, уйдя с работы в рекордно раннее время, Дима вернулся к магазину — его потянуло туда словно магнитом. И, удерживая на лице невозмутимое выражение лица под щебетание “Вашей девушке точно понравится!” купил чёртово платье.
Дома его пришлось спрятать — не то чтобы он стеснялся Августа, просто… не хотел признаваться в своей чудаковатости, наверное. Привык уже ото всех скрывать это странное… как его назвать? Увлечение женскими платьями? Боже, как по-дурацки это звучало…
Сколько Дима себя помнил, ему всегда нравилась стереотипно женская одежда — не вся, только, наверное, юбки, красивые блузки, но в особенности — платья. Он не знал, с чего это началось и когда. Может (как говорят психологи “Всё идёт из детства”) это началось ещё тогда, когда в голодные девяностые мама не особенно разбиралась, во что одевает детей — тёплое и ладно. Может винить во всём стоило Верку и её любовь к играм в принцесс. Конечно, Диму тоже обряжали в платье и они чинно пили чай из дешёвеньких розовых пластиковых чашечек. А, может, он просто вот такой уродился — странный. Мало того, что гей, так ещё и со странными фетишами — нехарактерными не то, что просто мужчине, но полицейскому, которым Дима, в общем-то, до сих пор являлся.
В общем, понятно, что Дима никогда и никому об этом не рассказывал, даже самым близким. Да и не то чтобы их касалась его личная, он бы даже сказал интимная жизнь. Дима ведь не ходит в платье на работу или по улице! Даже в прогрессивном (сравнительно) Питере его бы вполне могли осыпать за это не совсем приятными словами. Поэтому свою небольшую коллекцию платьев Дима оберегал тщательно, как и своё странное увлечение.
А сейчас… сейчас приходилось скрывать её ещё и от Августа, который стремительно захватывал всё Димино окружающее пространство вместе с его глупым влюблённым сердцем. И не то чтобы Дима боялся негативной реакции — европейца-то платьем на мужчине попробуй удиви! Просто признаваться было страшно — наверное, страшнее, чем когда он перед Веркой каминг-аут делал. Может, потому что Вера — его сестра и она бы от него ни за что не отвернулась, а в Августа Дима влюбился по-мальчишески. И по-глупому боялся потерять.
Проводить с Августом время хотелось каждую свободную от работы минуту, но сегодня он как раз задерживался на встрече с инвесторами, а Дима уже весь извёлся от нетерпения — и так последние пару дней нет-нет, да подвисал, глядя на кровать, под которой скрывалась неприметная коробка с платьем. Его себе подарок. И сегодня… сегодня он наконец смог его примерить.
Дима достаёт с антресолей красивые босоножки на небольшой шпильке — золотистые, в тон платью. Включает музыку, оставляет лишь приглушённый свет настенных светильников над кроватью, и любуется отражением в зеркале. На губах подрагивает счастливая улыбка. Дима крутится вокруг себя — гладкий подол вздымается вверх, приоткрывая ноги. Наверное, ни в какой другой одежде Дима не чувствовал себя более красивым и уверенным, чем в платьях. Жаль, правда, что чувствовать себя так он мог только дома, наедине сам с собой.
Прибавив звук на телефоне — по квартире разливается божественный голос Флоренс Уэлч — Дима прикрывает глаза, скользит руками по телу. И начинает медленно покачиваться под музыку.
“And I'm ready to suffer and I'm ready to hope
It's a shot in the dark aimed right at my throat”
Гладкий шёлк скользит под ладонями, когда Дима ведёт ими вниз, от груди до бёдер, и, плавно покачиваясь, обратно вверх. Вскидывает руки, обнимает себя за плечи. И, улыбаясь несдержанно, кружится по комнате, не открывая глаз. Ему спокойно, ему хорошо, он чувствует себя… собой. Такие минуты, когда он может не скрывать ни единой своей грани даже от самого себя, ценны особенно.
“And ah, my love, remind me, what was it that I did?
Did I drink too much? Am I losing touch?
Did I build a ship to wreck?”
Одна песня сменяется другой, Дима кружится по комнате, мурча под нос те слова, что знает — их преступно мало, но его это не расстраивает, он искренне наслаждается своим маленьким праздником. И, конечно, это должно было произойти — закон жанра, закон подлости, называйте как угодно. Потому что когда Дима в очередной раз останавливается посреди комнаты, задыхаясь от безумного в своей непосредственности танца и нехватки воздуха и смотрит в зеркало, он застывает от ужаса. Потому что в отражении, в дверях спальни, он видит Августа. Августа, который не должен быть здесь, который должен быть на встрече.
* * *
Ключ с лёгким клацаньем проворачивается в замочной скважине, как всегда слегка заедая в замке. Август давит привычный всплеск раздражения, чувствуя, как тихо гудит за спиной экзоскелет. Давно нужно поменять чёртов замок… Но Дима всё упрямится.
Ботинки занимают привычное место на коврике у двери, и Август застывает, прислушиваясь к звукам из спальни. Непривычно громко играет музыка. Он не окликает Диму — губы сама собой трогает улыбка. Наверное, его Dimochka приготовил для него что-то особенное.
Линолеум тихо поскрипывает, когда Август проходит по коридору и приоткрывает дверь в спальню. И застывает на пороге, не в силах двинуться с места.
Очарованный.
Август раньше не видел, чтобы Дима вот так танцевал — свободно, отпустив себя и все свои многочисленные “zagony”. И только потом он замечает, что Дима в платье. И оно… господи, как же chertovski sil’no оно Диме идёт. Взгляд скользит по Диминой фигуре, выхватывая фрагменты картинки, один за одним. То, как красиво розоватый шёлк подчёркивает Димину фигуру. Как собирается складками на груди, скрадывая её отсутствие. Как длинный подол спускается почти до самого пола, обнимая крепкие бёдра.
Дима не выглядит “как женщина”, с чего бы. У него крепкие широкие плечи, на которых тонкие бретельки платья смотрятся удивительно трогательно, у него широкая грудь, узкие бёдра. И всё же это платье смотрится на нём потрясающе. Август не смеет сказать ни слова, боится его окликнуть, чтобы не нарушить эту восхитительную картинку. А потом Дима смотрит на него — и вся атмосфера лёгкости рушится, словно карточный домик от рук неуклюжего ребёнка. Август видит, как в глазах Димы со скоростью света сменяются десятки эмоций — страх, паника, ужас, стыд. Щёки его пятнают неровные красные пятна.
— Что ты тут… — голос Димы звучит как хриплое карканье. Путаясь в подоле, он почти подбегает к кровати, хватая телефон, и выключает музыку.
Сразу становится оглушающе тихо.
— Ты же должен быть на встрече! — Дима сам не замечает, но в голос закрадываются обвинительные нотки.
— Я освободился раньше… — аккуратно начинает Август не зная, что ему сделать — подойти ближе или выйти из комнаты совсем.
Уже очевидно, что это не сюрприз. Что Дима не хотел его здесь видеть. Это слышно по его голосу, видно по его позе — закрытой, словно защищающейся. Решившись, Август всё же делает крошечный шаг вперёд. Осторожно, словно перед ним кот, вот-вот готовый зашипеть.
— Mi amor, я писал тебе, что приеду раньше, ты, наверное, не видел, — продолжает он всё так же мягко. — Прости, стоило позвонить.
Дима бросает быстрый взгляд на экран телефона. И правда, там высвечивается пара последних сообщений. Он жмурится, ругая себя. Ну что за идиот.
— Это не то, что ты… — начинает он, но тут же обрывает себя — ну что за глупость.
“Шёл, упал, очнулся — гипс”? Споткнулся и случайно упал в платье, пытался его снять? Август тут явно давно стоит, ещё и его дурацкие танцы наверняка успел застать. Ну что за нелепость.
— Да, хорошо, мне нравится носить платья иногда, — Дима скрещивает руки на груди, хмурясь. Он и не замечает, что голос его становится всё громче — словно этой агрессией он пытается прикрыть страх. — Но я не… не извращенец какой, понятно? Мне просто нравится, какие они красивые, и я себе в них нравлюсь. И мне плевать, что общество считает, что это “женская” одежда, почему я не могу носить что-то подобное, если мне нравится?!
Он словно пытается отгородиться заранее от возможных обвинений, пусть и понимает где-то внутри, что Август не стал бы его осуждать — да и за что? За одежду? Ну бред же.
— Ты невероятно красивый, — подтверждая глубинные Димины мысли просто произносит Август, и вся злость Димы сдувается, как воздушный шарик. — Не могу представить никого, кому это платье подошло бы больше, чем тебе.
Ещё один крошечный шаг, сокращая расстояние. Паника в Диминых глазах сменяется растерянностью.
— И ты не считаешь это… странным? — всё ещё хмурясь, спрашивает Дима.
На лице Августа большими буквами читается удивление.
— А что в этом странного?
Дима только хмыкает. Ну да, что в этом странного для европейца. Это он вырос в гомофобной России, где привыкаешь стыдить самого себя просто за то, что ты существуешь.
— Можно я подойду? — спрашивает Август мягко. — Если тебе некомфортно, я могу подождать тебя на кухне.
Дима закусывает губу, нервно поправляет очки. Смотрит на Августа чуть настороженно. Но всё же кивает. Ещё пара шагов — и Август аккуратно разворачивает Диму к зеркалу лицом и крепко обнимает его сзади за талию, укладывая подбородок на растрёпанную светлую макушку. Дима может признаться в этом только самому себе, но, чёрт, как же восхитительно они смотрятся вместе. Август в светлом костюме, он, Дима, в этом шикарном платье. Так и представляется, что они на каком-нибудь званом вечере, и Август смотрит только на Диму, не отрывая взгляд, вот с такой же любовью во взгляде. Тревога всё же не отпускает, цепляется острыми коготками за рёбра.
— У меня самый красивый мужчина в мире, — выдыхает Август в восхищении, целуя Диму в макушку, а Дима, кажется, распадается на части.
— Тебе правда нравится? — всё же спрашивает он неуверенно, бросая на Августа взгляд в отражении зеркала.
— Ты шутишь, mi tesoro? Я в восторге. Тебе идёт невероятно. Фасон, длина, цвет… Ты восхитителен.
В голосе Августа — только откровенная честность. Дима смотрит в его глаза, пытаясь найти в них хоть отголоски фальши, но видит только чистое восхищение.
— И мы идеально смотримся вместе, — озвучивает Август недавние Димины мысли.
И Дима… Дима верит. И выдыхает с облегчением, откидываясь на чужую грудь. Внутри пузырится эйфорическое облегчение. С чего он вообще взял, что Август будет его осуждать или сторониться? И почему он не показал ему себя раньше?
— Хочешь… потанцевать? — предлагает Дима с немного несмелой, но всё же счастливой улыбкой.
И слегка краснеет, когда Август склоняет голову и оставляет на его шее лёгкий поцелуй.
— Почту за честь, — мурчит он, опаляя кожу горячим дыханием.
Дима только откидывает голову на чужое плечо, позволяя Августу покрывать его шею цепочкой поцелуев.
А танец… танец, пожалуй, слегка подождёт.
“Don't let it get you down, you're the best thing I've seen
We never found the answer but we knew one thing
We all have a hunger”