Work Text:
-А ты знаешь, какие легенды люди рассказывают о твоей встрече с Отцом? - Фулгрим принял свою излюбленную позу для их совместных встреч: улегся на спину и удобно устроил голову на коленях у Сангвиния. После чего, конечно же, перескочил с одной темы на другую. - Помоги мне расплести волосы, пожалуйста!
-И что же это за легенды? - Сангвиний был уверен, что слышал их, но никогда не отказал бы Фениксийцу в удовольствии с упоением о чем-то рассказать. Бывают люди, к которым относишься так хорошо, что даже озвученные ими глупости зачастую кажутся милыми.
-Якобы ты плакал хрустальными слезами, а там, где они падали, вырастали алебастровые цветы невероятной прелести… - Фулгрим совсем замечтался, но поспешно добавил, увидев улыбку на лице брата. - Разумеется, я знаю, что это все сказки…
Разумеется, на самом деле он надеялся, что это вправду было, и другой примарх на подобное тоже способен.
-Почему никто не сочиняет таких красивых сказок обо мне? - Тем временем, немедленно надулся Фениксиец. - Должно быть, это все твоя мутация. Выглядишь как персонаж из мифов, вот люди и придумывают всякое. А, между прочим, меня назвали в честь кемосианского божества, я ведь рассказывал, да? К сожалению, люди в массе своей имеют слабое представление о стандартах и пропорциях истинной красоты.
Фулгрим продолжал щебетать, и Сангвиний слушал его ровно настолько внимательно, чтобы в нужный момент вставить словечко, если брат задаст вопрос.
С одной стороны, Ангел знал, что важная часть, важный залог искренности дружбы Фениксийца, его сердечного расположения - отношение к нему с некоторой долей жалости. Как к чему-то дефектному, просто с условием, что дефект с течением времени приобрел визуально выгодную форму. С другой стороны, от этого чувства Фулгрима не становились менее искренними.
К тому же, положа руку на сердце (на одно из сердец), Сангвиний мог и сам себе признаться, что не был так уж идеален, что черпал из этой дружбы большую пользу и для себя. Фулгрим обладал обширными знаниями в множестве областей, располагал изрядным количеством впечатляющих талантов, сильных сторон - но проницательность среди них не числилась. Не числилась настолько, что он, судя по всему, не ощущал рядом с Ангелом даже того, что большинство испытывало на подсознательном уровне. Он не боялся, не опасался. Для Фениксийца Сангвиний всегда был более доброй и мягкой частью неизменного тандема с Хорусом, тем, кто привозит замечательные подарки, и с кем можно приятно провести время, побаловать себя и безобидно пошептаться об остальных братьях.
И Сангвиний сердечно радовался быть именно таким во время их встреч. С Фулгримом он отдыхал душой.
-А как тогда все было на самом деле? - Увидев, что брат стал как-то излишне задумчив, Фениксиец без лишних церемоний легонько дернул его за чуть пружинящий золотистый локон. - На Ваале. С Отцом.
-Ну, в целом, думаю, легенда не врет. - Ангел поспешил мягко улыбнуться. - К сожалению, обошлось без алебастра и цветов, но в остальном…
Не то чтобы Сангвиний любил врать. Напротив, он старался делать подобное как можно реже, хотя, учитывая его статус, и количество ответственности, ложь временами была неизбежностью для любого примарха. Но с течением лет Ангел понял: не стоит говорить правду тем, кому она не нужна. В таких случаях лучше промолчать и оставить человека наедине с его фантазиями. Они ему важнее и ценнее.
В мире, каким его видел Сангвиний, с самого начала не существовало личностей неинтересных. Каждый новый встречный на пути представлялся Ангелу лишь во вторую очередь существом из плоти и крови. А в первую - удивительным огромным распускающимся цветком понятий. От каждого живого мыслящего существа исходило множество линий вероятности. Вокруг любого из них вращалось множество слов, описывающих то, кем этот встречный является. Таким образом, даже самый скромный ваальский сортировщик обломков как минимум был еще и чьим-то сыном. А мог быть - еще и отцом, и другом, и врагом, и мужем, и любовником, и лучиком надежды, и последним гвоздем в гроб оной… А самое главное, количество этих лепестков-понятий, их важность, их интерес на самом деле никак не зависели от статуса человека в реальном мире, и от прочего подобного.
Разумеется, Император Человечества не был цветком. Он был гигантским золотым деревом, чьи бесконечные ветви заполоняют собой все небо, весь мир, всю вселенную. При первой же встрече это зрелище заворожило и напугало Сангвиния. Напугало не потому, что выглядело страшно. Подобный страх является защитной реакцией сознания, которое сталкивается с явлением, которое невозможно сразу, сходу понять и осмыслить. Да и едва ли возможно вообще. Туда сразу не хочется соваться.
И с тех пор, в сущности, ничего не изменилось.
Насколько Сангвиний знал, некое подобие дара ясновидения одновременно и делало его уникальным среди братьев, и нет. Были среди примархов и другие, способные видеть будущее в том или ином смысле. Но каждый делал это по-своему. К Лоргару приходили вещие сны. Истинные масштабы возможностей Магнуса пожалуй, были толком неведомы даже самому Циклопу, и тем не менее, способность проникать разумом сквозь пространство и время там числилась. Конрад мог бы, наверное, стать самым сильным ясновидцем среди них всех, если бы научился быть хозяином своего дара, а не его вечно терзаемым рабом. И даже Леману, при всей его ненависти к “колдунам”, руны говорили куда больше, чем сказали бы любому обычному человеку, бросившему на стол камушки с рисунками.
Взаимоотношения Сангвиния с будущим были совсем иными. Он видел лишь его варианты. И, как правило, исход того или иного события зависел от такого дичайшего количества нюансов, что линии вероятности уходили вдаль сотнями, тысячами. Даже ум примарха был способен охватить лишь малую их часть.
Но стоило ему, в момент первой встречи с Отцом, помыслить о будущем, которое теперь ждет Ваал - как мир раскололся надвое. Лишь два пути, два варианта судьбы ждало их всех теперь. Ничтожно малое количество.
Капсула времени, ловушка из невежества, изоляции и отчуждения - но в которой хотя бы выживут многие. Да, только такое спасение он мог предложить своему народу. Император позволил бы подобное, взамен приняв в дар его вернейшую службу.
Но если бы он решил воспротивиться… если бы рискнул попытаться защитить их иначе… Закрыть своими огромными крыльями кучку испуганно сжавшихся людей, как уже не раз бывало при столкновении с огромными скорпионами…
Ровно в момент принятия подобного решения ослепительный свет превращался в огонь. И начисто сжигал крылья Сангвиния, а затем и его самого.
Страшна в этом была не смерть. Страшно было то, что Сангвиний, попытавшись стать заслоном, не задержал бы уничтожающее пламя отцовского гнева даже на пару мгновений.
Тогда он мысленно оглянулся, мысленно посмотрел на лица своего народа, своих людей - и выбрал первое.
Хрустальные слезы, алебастровые цветы… какое там! Впервые Сангвиний предстал перед Императором, одетый отнюдь не в алый шелк. И не в шкуру леопарда. На нем были такие же лохмотья, как на любом другом жителе Ваала, самодельные доспехи из хитина местных чудовищных огромных насекомых. Его спутанные волосы пахли отнюдь не ароматными маслами. И вместо приветствия он рефлекторно зашипел, показывая клыки. Скорее испуганно, чем рассерженно.
Император мог общаться с ним мысленно, но язык Сангвиния не умел складывать звуки в слова на высоком готике.
Рядом с Отцом стоял воин в золотых доспехах, ростом лишь чуть ниже самого примарха. Тогда он еще не знал слова “кустодий”, но благодаря цветку понятий и коннотаций, расходящихся от спутника Императора, все равно без труда смог понять, кем он является.
Понимал Сангвиний и то, что еще этот человек может ему дать.
Поймав мысль сына, Отец едва заметно кивнул и отдал кустодию приказ. Тот, не медля, отложил копье, снял шлем и сделал шаг в сторону Сангвиния.
Да, среди кустодиев были и те, кто почти ни в чем не уступал примархам. Но с ними ему предстояло встретиться позже. Этот же воин ничего не успел предпринять… хотя, может, он не воспротивился сознательно, следуя приказу Императора. Может, он верил, что не пострадает. А может, был готов к любой судьбе, если уж она была предопределена повелителем человечества.
Так или иначе, Сангвиний успел схватить кустодия за руку и за голову, растягивая пространство кожи и мускулов в месте, где шея переходит в плечо - и впился туда клыками, сразу же начиная пить кровь. Острые зубы, удлиняющиеся, вылезающие из десен, как у змеи, всегда меняли его красивое лицо, жутко и молниеносно. Разъезжался рот, западали щеки, и сразу становилось заметно то, на что обычно никто не глядел: как сильно строение челюсти Сангвиния отличается от обычной человеческой.
Через кровь кустодия он увидел все, что ему требовалось: и нужные знания об Империуме. И то, чего от него, Ангела Императора, ждут его жители. И то, что такое ангелы. И почему его все будут так называть.
Когда кустодий открыл глаза, приходя в себя - Сангвиний увидел в них все то, чем он должен быть. То самое существо из древних терранских легенд, источающее свет, и чувство, что тем, кто верен, теперь будет очень хорошо - а вот врагам очень плохо. Кто знает, возможно, были там, в этом отражении во взгляде, и хрустальные слезы, и алебастровые цветы.
-Я не смогу сопровождать тебя в начале этого пути. - Сказал Император, теперь уже вслух. - И все же, ты не будешь на нем одинок. У тебя есть братья. Их уже немало, а станет еще больше. Но открыть для тебя весь этот большой мир я поручил самому яркому и достойному. Его зовут Хорус.
Обычно имена - это просто пустые слова. Одно и то же имя могут носить миллионы, миллиарды абсолютно разных людей. Имена ничего не говорили Сангвинию, ему, как правило, требовалось увидеть человека, чтобы все о нем понять.
Но на этот раз, стоило Императору произнести имя “Хорус”, как оно мгновенно расцвело перед мысленным взором Сангвиния множеством цветистых, огромных лепестков-понятий.
И самым большим из них был лепесток под названием “СУДЬБА”.