Work Text:
Вечерний воздух в Риге был пропитан звенящим рыжим весельем – или же Генриху так только казалось: жизнь, в конце концов, была прекрасна!
Он сам себе с трудом мог объяснить, отчего именно теперь, когда они с Иоганном уже вышли от Берты и даже немного отошли от её дома, ему в голову ударило весельем, но он вдруг вскочил на бордюр, отделявший автомобильную брусчатку от пешеходной, и напоказ раскинул руки в стороны, словно был эквилибристом над бездной.
Иоганн строго посмотрел на него.
– Генрих, что я скажу твоему отцу, если тебя заденет машина?
– Что его сын умер, как настоящий немец! – воскликнул Генрих. На него вдруг нашло вдохновение подурачиться.
– В данном случае скорее слегка ушибся, – с истинно немецкой педантичностью поправил Иоганн.
Генрих беззаботно фыркнул, но отвечать не стал. С его точки зрения о подобных мелочах переживать смысла не было, но забота друга, даже скрытая притворным прагматизмом, была приятна.
– Я всего-то предложил прогуляться с тобой до Берты, – продолжил невозможно серьёзный Иоганн, – а здесь всё же ездят машины. Герр Шварцкопф никогда больше не доверит мне серьёзной работы.
Генриху почудилась какая-то ирония в словах Иоганна – но зачем же он прятал смех за укором! Они же почти ровесники, и охота Иоганну делать вид, будто он не такой же мальчишка? Чтобы не рассердиться на друга и не испортить вечер, Генрих ухватился за возможность сменить тему для шуток:
– Ооо, меня провожают под конвоем к очаровательной фройлян. Либо фройлян не так уж красива, либо я безнадёжен. – Генрих взмахнул рукой, но от собственной жестикуляции потерял равновесие и качнулся было в сторону брусчатой дороги – но на его талию тут же легли ладони Иоганна.
– Эквилибрист недоделанный, – проворчал тот, и на этот раз Генрих совершенно точно услышал, что ворчание было деланным.
Впрочем, он тотчас отвлёкся на непростую инженерную задачу: необходимо было сделать так, чтобы ладони Иоганна продолжили лежать на его талии, но чтобы Иоганн совершенно точно знал, что Генриху эта его забота была не нужна.
И даром он потратил не один год своей жизни на обучение: данная задача решения не имела. Поэтому Генрих сделал самое дурацкое, что он мог сделать: качнулся, на этот раз уже намерено, в сторону дороги…
Руки на талии предупредительно напряглись.
– Давай без глупостей, Генрих, – почему-то хрипло сказал Иоганн, и тут же прочистил горло, добавил будто в шутку: – вот, из-за тебя уже в горле пересыхает. Шёл бы как все нормальные люди. Думаешь, мне нравится тебя спасать?
На это Генрих не нашёлся что ответить.
Он ещё некоторое время шёл вдоль дороги, но в конце концов понял, что их с Иоганном взаимное молчание становится неловким, потому что тот – из упрямства ли, из искренней ли заботы – руки никуда не убрал. И Генриху пришлось всё же отойти от края дороги, пойти как нормальный человек.
Руки Иоганн убрал, но более разговорчивым так и не сделался. До отцовского дома дошли в молчании, попрощались тоже скупо, немногословно – Иоганн, кажется, ушёл совсем в свои мысли, Генриху полагалось обдумывать своё свидание с Бертой.
И только перед тем, как развернуться и уйти Генрих снова шало улыбнулся, чувствуя, как вскакивает – да уже не на низенький бордюр, а действительно на трос, натянутый над бездной:
– Думаю, да.
– Да? – непонимающе переспросил Иоганн.
– Думаю, тебе нравится меня спасать, – объяснил Генрих, и несколько долгих секунд наслаждался едва заметным парадом эмоций на лице своего друга: удивлением, недоумением, смущением, досадой и наконец удовольствиием, исподволь прорастающим сквозь все эти кущи борьбы с собой.
На этом они и расстались – и Генрих, ни капли не пеняя на себя, остаток вечера вспоминал не горделивый взгляд Берты, а руки Иоганна, лёгшие на его талию, и надёжно предупредившие его от всяческих покушений на свою безопасность.