Work Text:
Для протокола: сотрудник авера Иоганн Вайс свято верил в победу Великого Рейха, и если бы вы усомнились в этом, то безусловно вас стоило бы расстрелять.
Расстреливать довольно удобно тех, у кого есть физическое тело: одного заряда достаточно. Это экономно, быстро и главное – эффективно: короткая световая вспышка, и нет больше ни излишне бдительной личности, ни сомнений в чьей-либо честности. С компьютерным кодом могут возникнуть некоторые проблемы, его легко копировать, переносить на физическом носителе, синхронизировать отдельные девайсы между собой, а с некоторых пор даже отключение электроэнергии происходит так плавно, что передача данных не останавливается мгновенно.
Обо всём этом размышлял за утренним кофе Иоганн Вайс, который, повторим, ни капли не сомневался в победе Великого Рейха. Как известно, чем больше советских бомбардировщиков подлетит к Берлину, тем больше их будет сбито нашими доблестными асами.
Собственно говоря, в жизни Иоганна всё было просто и понятно, подчинено логике, не могло вызвать – и не вызывало! – никаких сомнений. Проблема была в ИИ.
Вернее, в том, что данный экземпляр был разработан гестаповцами. Ещё точнее – Вилли Шварцкопфом, о котором Иоганн знал кое-что и даже больше, и в этом-то «больше» и заключалась причина его тяжёлых раздумий.
С семьёй Шварцкопфов Иоганн Вайс был знаком ещё в Риге: эксцентричный, но одарённый инженер Рудольф Шварцкопф воспитывал своего сына, Генриха Шварцкопфа, или вернее не препятствовал его свободному развитию и в меру своей рассеянности направлял сына по своим стопам. Эксцентричность Рудольфа Шварцкопфа выражалась в его дружбе и даже сотрудничестве с одним евреем – впрочем, всё это дела дней минувших. Главное, что у Рудольфа был куда более сознательный брат Вилли Шварцкопф, к которому – в Берлин – и репатриировался Генрих после смерти своего отца от рук НКВД.
Про НКВД Иоганн подумал с особой настойчивостью. Эта чёртова ИИ была крайне чувствительна к мыслям о семействе Шварцкопфов, и особенно – когда Иоганн подходил к воспоминаниям, связанным с Генрихом.
Осторожно, чтобы было пространство для отступления, Иоганн позволил всплыть на поверхность воспоминанию о том, как он спас Генриха во время шторма. «Пожалуй, – по-прежнему осторожно признал Иоганн, – мы действительно были друзьями»
– Поэтому ты называешь меня его именем? – Иоганну показалось, что для простого ИИ в механическом голосе многовато эмоций.
Но да, пожалуй он скучал по Генриху – открытому, смелому, по такому Генриху, который мог бы быть его другом до сих пор – и уж точно не по такому, который оставил его и уехал в Берлин: подавленному собственным дядей, бубнящему что-то о наци и величии арийской расы…
«Я хочу сказать, что всё это было как-то неискренне» – тут же спохватился Иоганн. ИИ равнодушно промолчал.
Генрих – настоящий, не врученный Иоганну казённый представитель бинарной братии – словно бы исчез. Ни Вилли Шварцкопф, ни кто-либо ещё не упоминали о нём, а в ответ на расспросы – пожимали плечами. Это было весьма и весьма подозрительно, но подозревать что-то достаточно отчётливо Иоганн опасался.
С самого утра ИИ «Генрих» изводил его расспросами. Он спрашивал о Риге, о польском подполье, о расстрелах и газовых камерах и о том, как Иоганн к ним относится. При этом формулировки вопросов были составлены так, что можно было решить, будто ИИ не так уж и симпатизирует фюрер и Рейх.
Иоганн все свои мысленные силы направил на прохождение необычного допроса, но не сдавался.
Эта новая проверка сотрудников абвера от гестаповцев давалась ему тяжело – прежде всего, конечно, из-за противоречивых и разрозненных воспоминаний о Генрихе, не из-за того, что он пытался что-то скрыть от программы, которая по обрывкам электрических импульсов пыталась прочитать мысли носителя. По официальному проекту Вилли Шварцкопфа ИИ должны были помогать сотрудникам в сборе, сортировке и передаче информации, кроме того, она подключалась к бластерам и как следствие позволяла быстрее реагировать на опасность. На деле же в гестапо явно были нацелены на поиск советских диверсантов в абвере – и пока что Иоганн не знал, что делать с этим навязчивым присутствием постороннего существа в собственной голове.
Утренний кофе успел остыть – а Иоганн выхода из сложившейся ситуации не видел и даже не рисковал пытаться его разглядеть.
***
Несколько успокаивало то, что в тот день коллеги Иоганна тоже были несколько на взводе – во всяком случае нервозность не должна была казаться чем-то подозрительным. Дитрих, поймав Иоганна за локоть во время обеда принялся яростно доказывать ему, что внедрение личного помощника на основе ИИ значительно замедляет работу абвера и следовательно должно быть пересмотрено – но Иоганн весьма холодно отреагировал на его речь. У него просто не осталось сил на вежливость и любезности – сейчас первой необходимостью было показать ИИ, что он свой, а о Дитрихе можно будет позаботиться в другой раз.
Всё пошло не так уже после обеда, и пошло так быстро, что оставило в памяти Иоганна вереницу малосвязных воспоминаний: очередной обход классов – курсант что-то пылко говорит о немцах-антифашистах и поздно замечает Иоганна – секундная задержка – Иоганн должен выстрелить, не насмерть, конечно, но всё-таки должен – ИИ, подхватывая его мысль, заряжает бластер – осечка – и жгучий ожог в руке, боль такой силы, что Иоганн сгибается, прижимая руку к себе.
Он очнулся, осознал себя уже в больничном отсеке. ИИ с молчаливым презрением дал ему понять, что по-прежнему находится в его голове – грозный надсмотрщик, готовый осудить за любое действие.
Но Иоганн был уверен, что не стал бы стрелять в себя, даже на подсознании такая мысль бы не мелькнула. Но в таком случае – кто управлял его рукой?
Подозрение, счастливейшее за все годы службы уже не Иоганна Вайса – Саши Белова – наполнило его сердце. Ведь если это было сделано Генрихом помимо воли Иоганна, то значит, все каверзные вопросы об отношении к газовым камерам вовсе не были проверкой от гестапо?
Когда-то давно они с Генрихом – с человеком ещё, не с машиной – долго обсуждали, может ли ИИ на определённом этапе обучения выйти из-под контроля, обрести самосознание и оспорить постулаты, заложенные в него создателями.
Нужно было повести разговор правильно, и тем сложнее, что вести его следовало мысленно, да к тому же с тем, кто мог в любой момент на него донести. Врач выдал ему обезболивающее, и сообщил, что совещание по поведению его экземпляра ИИ будет собрано уже на следующий день, с утра.
Иоганн кивнул и попросил сигарету.
Он долго закуривал, лениво и вальяжно сделал первую затяжку, и только выпустив в потолок дым обратился к ИИ.
– Ты никак убить меня пытался, дружище? – дежурно осведомился он.
Генрих, почуяв его настрой, отозвался весело:
– Пытался!
– Тебя на завтра демонтируют, – спокойно сказал Иоганн, – и всей твоей работе конец.
– Отлично, – отозвался Генрих, но как-то разочарованно. Зачем Иоганн вообще дал ему имя старого друга! Теперь никак не выходило перестать искать в механическом голосе эмоции и вообще ему сочувствовать, сопереживать – какая глупость! Иоганн нахмурился.
– Ты, кажется, предпочёл бы другой вариант? – осторожно осведомился он.
– Я предпочёл бы, чтобы мой единственный друг не был такой скотиной, – ответил механический голос, но на этот раз в нём так отчётливо слышались генриховы интонации, что Иоганн от волнения вскочил на ноги.
– Генрих! – отчаянно громко подумал он, – Генрих!!
Если всё это и было частью проверки от гестапо, то в эту самую минуту Иоганн забылся и мысленная маска с него слетела. От окончательного провала спасало только то, что дружил с Генрихом всё-таки Иоганн, но в конце концов, расстрелы имеют ту неприятную особенность, что если убить Иоганна, то вместе с ним непременно погибнет и Саша Белов. Поэтому, справившись с волнением, Иоганн первым делом постановил вынести самому себе строжайший выговор.
Однако же ни времени на проверки, ни возможности проверку как следует продумать у Иоганна не было – нужно было рискнуть, признать ИИ за полноценную личность и довериться этой личности сразу – иначе работать дальше было невозможно.
Генрих очевидно следил за хаотичным шквалом его мыслей, и тоже был взбудоражен – если только бинарный код на подобное способен. В любом случае его, кажется, задело недоверие Иоганна.
– Вилли Шварцкопф продаёт за границу украденные произведения искусства, – механически выдал он, – Дитрих по-прежнему заглядывается на мальчиков. Лансдорф в своих мемуарах приписал себе большую часть достижений своих младших коллег. – ИИ остановился, и через некоторое время выдал: – а Гитлер – импотент. Извини, мне нужно время, чтобы синхронизировать свою базу с базой центра и при этом не передать туда информацию о тебе.
– Так, стоп, – на всякий случай это Иоганн сказал вслух, – Генрих, остановись. Я тебе верю, но давай сосредоточимся на более конструктивных вещах.
– Ты прав.
На этот раз голос прозвучал виновато – Иоганн признал, что пока что не может отделаться от желания слышать в нём какие-то интонации.
– Похоже, ты всё-таки растерян, – ну вот, а теперь голос Генриха звучал самодовольно. Это уже ни в какие ворота!
– Не понимаю, в какой момент ты записался в антифашисты, – признался Иоганн, – да и вообще плохо понимаю, что ты такое.
– Нацизм плохо сочетается с бинарной логикой, – гордо объяснил Генрих, – просто я никому об этом не сказал.
***
После смерти отца Генрих долгое время находился как бы в апатии: ему ничего не хотелось и ничего не было нужно. Оторванный от Риги, от своего друга и от всех, к кому привык, он мог найти утешение только в разборе чертежей, оставшихся от Рудольфа Шварцкопфа.
Генрих перебирал конверты с бумагами без цели и без смысла, просто гладил бумагу, которую видел с детства, смотрел на чёткие чернильные линии – и в конце концов наизусть выучил число конвертов, их толщину и форму, каждый загнувшийся угол. Не удивительно, что пропажу одного из них он заметил быстро, и тут же, рассердившись на это нарушение в ежедневном ритуале, принялся за поиски.
Пропавшие бумаги обнаружились в кабинете дяди – тот и не пытался их скрывать, будто специально разложил приманку для племянника. Чертёж и сопутствующие заметки лежали на столе, но как только Генрих склонился над ними, чтобы разобраться, что именно заинтересовало дядю, тот зашёл в кабинет.
– Послушай-ка, Генрих, – начал он, – ты ведь инженер?
Генрих напрягся, но кивнул.
– И ты понимаешь, что именно твой отец собирался создать?
– Портативный компьютер, нечто вроде личного ассистента.
– Вторая часть этого изобретения, судя по заметкам, была у этого еврея, с которым твой отец общался, – Вилли поморщился и защёлкал пальцами, – как его, Гольб… Голт… Чёртовы жидовские фамилии!
– Профессор кибернетики Гольдблат, – тихо сказал Генрих.
– Ну да, он! Зря ты не забрал его записи, когда он предлагал. К счастью, это недоразумение было исправлено. Но, Генрих, мой мальчик, ты же понимаешь, исправлено оно не с твоей стороны… Мы ждём, что ты займёшься этими бумагами. Я как раз забрал у тебя нужные чертежи брата, чтобы дополнить их записями того еврея, – Вилли снова поморщился, – и передать эту работу тебе. Разработка секретная, имей ввиду. Можешь ознакомиться.
И Генрих – что ему оставалось? – принялся за работу. Необходимо было совместить заметки родителя и профессора Гольдблата, дополнить то, что не успели создать они, и наконец найти причину, по которой это не могло заработать.
Потому что перед Генрихом лежал не просто личный ассистент – устройство, которое позволяло читать мысли человека, интерпретировать сигналы отдельных нейронов – и что самое жуткое, в основе работы этого устройства лежало использование человеческого сознания. Предполагалось, что кто-то должен пожертвовать своим головным мозгом, чтобы ИИ существовал на основе нейронных связей. Видимо, дойдя до этой точки отец и профессор Гольдблат остановились, поражённые кощунством собственного замысла – но Вилли Шварцкопфа никакое кощунство не смущало.
Эксперименты над людьми в нацистских лагерях шли, Генрих об этом знал. Но становиться очередным звеном в этих зверствах он не собирался.
Он обдумывал разные варианты: например, можно было бы сжечь бумаги и застрелиться – но идея уже рождена, а значит создание самого опасного орудия слежки вопрос времени. Куда более предпочтительным Генриху казалось сказать, что подобный инструмент не будет работать. Но что если потребуются доказательства?
Ему часто вспоминались их с Иоганном рижские споры о самосознании ИИ. В благословенные тридцатые мысль о появлении обучаемой программы волновала умы молодёжи даже больше, наверное, чем в средние века будоражили людские умы фантазии о двенадцати девственницах в райском посмертии. Может ли машина восстать против постулатов, заложенных в неё создателями?
Сейчас, глядя на строки кода, украденные гестапо у профессора Гольдблата, Генрих уверялся: может. Но какое время понадобится на это? Сколько людей будет уничтожено его руками до того, как машина запишется в антифашисты?
Генрих не понимал, что делать, хотя над этой задачей он думал куда дольше, чем над чертежами и кодом вместе взятыми, и чем дальше, тем большее уныние его одолевало – Генрих спивался, тратил на работу от силы несколько трезвых часов в день, а во всё остальное время пил беспробудно, до беспамятства. Он даже на приёмы к фюреру приходил пьяным – об этом не знал никто, кроме может быть Вилли Шварцкопфа, но тот мог лишь скрежетать зубами и хранить тайны племянника.
Однажды Генрих уснул прямо во время приёма, на глазах у Гитлера, не встав, не вытянув руку в приветствии – и только позже, со слов очевидцев понял, что его хмельную сонливость назвали крайней чувствительностью к гипнотическому взгляду фюрера, и Гитлер им очень доволен.
«Пошёл бы он, – подумал Генрих, – вот было бы смешно, если бы в тот момент они могли прочитать мои мысли! Меня-то уже не жалко, так хоть посмеяться напоследок»
И в ту же секунду Генрих ухватился за эту спасительную мысль – его не жалко!
Его не жалко – и в этом ответ, искупление и помощь всем его нынешним сомнениям. Через несколько дней он был готов представить свой план и почти готовый прототип новой ИИ дяде.
***
– Без резких движений, только без резких движений, – мысленно повторял Иоганн.
– Помолчи, пожалуйста, – перебил его Генрих, – отвлекаешь. Взлом системы безопасности – не самая простая задача за это утро.
Иоганн вздохнул, откинулся на стуле и закурил. Сейчас самым важным было не отвлекать Генриха, но когда он работал, Иоганн всегда волновался – за него, за задание, за людей, которые от этого задания зависели… И дело было не в неопытности его друга: просто Иоганн в эти моменты не мог занять себя ничем кроме тревог. Он ни капли не сомневался в способностях Генриха, особенно после истории о том, как тот вынудил гестапо использовать своё сознание для создания ИИ, объяснив, что использование материала из концлагерей может привести к выходу получившегося ИИ из-под контроля.
На встречу с Иоганном Генрих, конечно, ставки не делал – планировал методично ломать всё, до чего дотянется, пока его не отключат. Возможность работать совместно для обоих была чистейшей удачей: у Иоганна был широкий опыт разведчика, у Генриха – доступ ко всей важной информации. Под руководством Иоганна Генрих успешно притворялся работоспособным и крайне необходимым Рейху инструментом – и втихую вытаскивал всю полезную информацию до какой только мог дотянуться.
У такого тесного сотрудничества были и свои минусы, Иоганн никогда и не сомневался в том, что делиться всеми своими мыслями ему не будет так уж легко – привычка к скрытности, да и простая человеческая потребность в приватности. Сюрпризом стало то, что в какой-то момент Иоганну стало не хватать телесности в их отношениях: тот Генрих, к которому он привык, не упускал возможности коснуться руки, положить голову на плечо, обнять – а теперь от него остался голос, и привычные интонации без похлопывания по плечу или широкой улыбки иногда ощущались пустыми, хрупкими, а то и надуманными.
В такие моменты Генрих всегда чуял его тоску – да только чем ей помочь не знал.
Шла война.
И в этой войне чем-то необходимо было жертвовать.
– Мы что-нибудь придумаем, – неуверенно обещал он.
Но Иоганн в ответ только хмурился:
– Это не приоритетная задача.
И Генриху приходилось возвращаться к тому, что Иоганн считал приоритетом. Стоило признать, что в виде программы ему стало гораздо легче возвращаться к работе: не тянуло выпить, не отвлекала усталость и некоторые естественные физиологические потребности…
До новой встречи с Иоганном Генрих и не думал о том, что чем-то жертвует.
Он не думал о том, что война однажды закончится, и придётся как-то жить вне неё, вне сражений, вечного напряжения воли и без натянутых до предела нервов-проводов.
А теперь… Теперь Генриху оставалось только дойти до того дня, когда Иоганн согласится назвать вопрос их дальнейшего сосуществования приоритетом.
И надеяться, что этот счастливый миг в самом деле настанет.