Work Text:
Телефонный звонок жёсткой трелью врезался в сон Генриха, словно пулемётной очередью порвал паутину липкого, мерзкого кошмара. Одна трель закончилась, и в секундное затишье перед новой звуковой атакой Генрих успел только понять, что проснулся.
Голова была пустой, а круги под глазами ощущались физически. Он уснул, не закончив раздеваться, и теперь лежал на кровати в мятой рубашке, чувствуя, как жёсткая ткань штанов почти режет ноги, а не снятый до конца ремень неудобно замялся под живот. Генрих смотрел в стену.
Телефон по-прежнему надрывался, и ему пришлось встать и снять трубку.
– Генрих! – раздался резкий голос дяди. «Расстрелять тебя» – зло подумал Генрих, но вслух сказал:
– Да, дядя.
Вышло устало, сипло – от собственного голоса хотелось расплакаться или выдрать себе глотку ногтями.
– Через три часа похороны Иоганна Вайса. Хотел убедиться, что ты встанешь и дойдёшь до них.
– Спасибо, дядя. Я встал.
– Трезвым! – успел крикнуть Вилли перед тем, как Генрих бросил телефон.
После вечерней истерики на Генриха накатила пустота – нет, он не собирался пить, он вообще ничего не хотел теперь делать: ни пить, ни вставать, ни ложиться обратно… Пальцы сомкнулись на гладкой лакированной поверхности телефонной трубки. Генрих опирался на неё, по-прежнему тяжело глядя перед собой.
Иоганн Вайс был мёртв – нет, мёртв был человек, носивший его имя; мёртв был человек, бесконечно дорогой для Генриха, а как этого человека звали на самом деле, он понятия не имел. Смерть не окружала – она поселилась в Берлине, запросто, по-соседски заходя в гости, не стесняясь ни капли ни траурной одежды, ни трупного смрада, ни своих отвратительных орудий. Если бы она забрала кого-то другого – но Иоганн!
Генрих чувствовал себя так, словно их убили вместе, только его тело по ошибке забыли положить в гроб.
Он представил себе Иоганна рядом с собой. Серый серьёзный взгляд любимого человека осуждающе упёрся в затылок Генриха.
– Если тебя не похоронили, какого чёрта ты этим не пользуешься? – холодно поинтересовался Иоганн Вайс.
– Я не могу без тебя, – неслышно сказал Генрих, глядя в стену перед собой. Но выдуманный Иоганн, конечно, не мог не услышать.
– Можешь, – отрезал он. – Сходи в душ. Сделай зарядку. Переоденься. Перестели постель. Пока война не закончилась, всем плевать на твою душу.
Настоящий Иоганн никогда бы не заговорил с Генрихом так резко – но тот Иоганн Вайс, которого Генрих придумал, только так и мог. И его холодная резкость была полезней той нежности, которой Генриха последнее время окружал настоящий Иоганн.
– Иди к чёрту, – огрызнулся он через плечо, просто чтобы неповадно было, а потом, запретив себе думать, действительно направился в сторону душа.
Он сменил одежду, нашёл чистое бельё, убрал постель – в комнате стало свежее и легче дышать. Захотелось остановиться, но Генрих понимал: замрёт – и снова провалится в чёрную трясину тоски, станет бесполезным подобием человека, сопьётся… Вспомнилась пьяная пелена, в которой он жил до того, как познакомился с немцами-антифашистами; его затошнило. Нет, ему нельзя – туда, обратно! Это будет всё равно, что убить Иоганна окончательно. Пока Генрих продолжает выполнять свой долг, Иоганн всё-таки немного, но жив. Но выходить из дома – рано.
И Генрих подумал: может, действительно, ну…
Зарядка?
Он давно уже не был всерьёз занят своей физической формой. От простых упражнений на весу быстро заболели руки, а когда он поднимал согнутые в коленях ноги, какая-то мышца на животе противно тряслась; плечи казались неприятно тонкими, последствия ночных алкогольных загулов радостной вереницей замахали руками: привет-привет, а мы, собственно, никуда не уходили.
Но с каждым упражнением всё-таки становилось немного легче. Во всяком случае пока он держал ногу на весу, думать о чём-то постороннем было трудно, и чем больше ныли отвыкшие от работы мышцы, тем проще было представить себе одобрительную улыбку Иоганна.
Через несколько часов он стоял на кладбище над могилой Иоганна. Гроб до места захоронения несло ещё несколько человек – не то сослуживцев, не то просто несколько сердобольных нашлось. Генрих их не запомнил. Он смотрел на грязную землю, уже испачкавшую чёрный гроб; смотрел, как рабочие взяли в руки лопаты. Комья земли глухо застучали о дерево.
Мышцы ныли, но в этой боли было что-то приятное. Плакать Генрих уже не мог – слёзы закончились прошлым вечером; от похлопываний по плечу дяди он увернулся, как от прикосновений заразного больного. Горько было прощаться с другом, особенно горько – точно зная, кем он был на самом деле, разделив с ним тайные надежды, получив от него право гордиться собой и своими соотечественниками.
И всё же Генрих не плакал.
Он думал о тайнике, в который нужно было принести новые сведения. Он думал о том, что боль в мышцах – может быть, единственное, что ему осталось от прикосновений Иоганна, и о том, что тот бы, конечно, одобрил такое начинание.
Когда люди начали расходиться, Генрих подошёл к надгробию, положил ладонь на холодный камень и сжал пальцы в последнем рукопожатии.
– Спасибо, – сказал он. И мысленно добавил: «я не подведу».