Work Text:
Иоганн лежал на кровати Генриха без сознания. Интересные, конечно, планы составляют в советской разведке, ничего не скажешь: само наличие группы, которая, видимо, должна была застрелить Генриха в случае провала, не удивляло. Генрих понимал, что в гестапо сделали бы так же, и не собирался строить никаких иллюзий насчёт советских людей – менталитет другой, а война всё та же.
Нет, его до глубины души удивляло то, что Иоганн никак не предупредил своих о том, что операция по вербовке Генриха прошла по плану. Это злило – и странным образом радовало.
Генрих рассеянно курил, не втягивая дым, а просто поднося сигарету ко рту и тут же убирая. Ему нужно было переварить всё произошедшее, и даже хорошо, что Иоганн после ранения не пришёл в себя.
Во-первых, злило то, что человек, которого он считал лучшим – единственным, чего уж там – близким на свете оказался маской, ещё одним видом оружия. Если бы не война, не было бы у Генриха никакого Иоганна, так что ли?
Да и были ли чувства Генриха на самом деле взаимными, или Иоганн так, для пользы дела с ним… дружил?
Генрих прикусил губу изнутри. Нет, надо мыслить трезво: ведь невозможно притворяться настолько искусно, сказал же Иоганн, что действительно любит Германию и немцев. Генрих постучал по сигарете, чтобы сбросить пепел. В тот момент Иоганн, конечно, выглядел довольно искренне.
Там, на реке, он вообще выглядел по-другому – Иоганн, и без того не очень-то похожий на немца, в тот момент окончательно перестал им быть, в одно мгновение черты его лица переменились, он стал казаться и моложе, и более открытым, и улыбка у него тоже оказалась – совсем мальчишеская, влюблённая…
И с чего он решил подставиться под пулю, не только ведь чтобы спасти жизнь ценному агенту? Он почему-то забыл предупредить своих о том, что всё в порядке. Да и про самое главное, про документы, Генриху пришлось напомнить самому! Выходит, Иоганна отвлекло что-то более важное. И если мыслить рационально, что это могло быть кроме самого Генриха?
Хотелось обрадоваться, с чистым сердцем решить, что уж теперь-то между ними никаких тайн и недомолвок не будет, но пистолетная гарантия, на которой Иоганн держал Генриха, горчила обидой.
Сколько же всего между ними уже было, и всё равно Иоганн ничтоже сумняшеся брал его на мушку – и не в первый раз!
Сигарета дотлела до фильтра, и Генриху пришлось закурить новую.
В сущности, что это меняет? Хочет Иоганн спасти эсеса – пусть спасает, а собственная гордость – не такая уж большая цена за то, чтобы он был рядом. Если подумать, всё самоуважение, какое у Генриха было, всё равно не принадлежало ему – не было бы без Иоганна у Генриха причин себя уважать, так бы и продолжил спиваться.
Да и жизнь, если уж на то пошло, жизнь Генриху тоже спас Иоганн – выходит, всё равно он всем обязан этому человеку, будь он хоть немец, хоть советский разведчик.
Обидно?
Да к чёрту обиду. Иоганн всё-таки немцем был настолько же, насколько русским: прагматично рассчитал, что может с гордостью Генриха поступать как угодно, раз держится она только на помощи ему.
Ещё ведь и не факт, что Иоганн русский, мало ли в союзе республик: может, он белорус там или украинец, или… Ну, Грузия? Нет, всё-таки точно не грузин, тут никакой идеальный акцент бы от разоблачения не спас.
Генриху даже стало смешно оттого, как он углубился в мысли о национальности Иоганна. И вдруг в голове навязчиво забилась мысль: а ведь он мог бы сдать теперь всю эту резидентуру в гестапо и спиться до полного оскотинивания – или, например, пустить себе пулю в голову.
От таких картин в голове стало страшно и мерзко, и Генрих поспешно затянулся, закашлялся, захлебнувшись в дыме – и в этот момент на постели застонал приходящий в себя Иоганн. Генрих почти тут же оказался рядом с ним.
– Кажется, вы изволили спасти мне жизнь, – нарочито радостно сообщил он, но Иоганн только поморщился:
– Ну тебя!
– Почему же, это так мило!
Иоганн слабо улыбнулся, и Генрих, продолжая болтать, помог ему приподняться и облокотиться о подушки:
– А за пистолетную гарантию я на тебя не обижаюсь. Почему только ты не продумал, как им передать, если всё пройдёт хорошо, чтобы они меня не стреляли? Я врача не стал вызывать, принёс тебя домой. Так что про твою рану пока никто не знает. Но я могу…
– Да постой ты, Генрих, – перебил Иоганн. Он поморщился и потёр виски – видимо, голова после ранения всё ещё болела. Генрих терпеливо ждал, когда Иоганн соберётся с мыслями. – Не было у нас никакой засады, – спокойно объяснил он наконец, и с детской непосредственностью добавил: – я тебе полностью доверяю. Мне вообще-то и в первый раз в тебя целиться не понравилось.
Генрих выдохнул. От этого признания стало гораздо легче.
– Не могу винить тебя за тот случай.
– Ты демонстрируешь чудеса деликатности, – Иоганн улыбался, – если тебе всё-таки интересно, то это отголоски попыток Дитриха избавиться от надзора гестапо за абвером. Он заказал тебя своему провокатору среди польских подпольщиков, а я не смог убедить их, что тебя всё-таки не стоит убивать. Жалко их! Хорошие ребята, только горячие.
– Да они тебя чуть не убили!
Иоганн вздохнул, и Генриху тут же стало стыдно. Всё-таки не годился он со своей импульсивностью для настоящей работы агента. Здесь надо владеть собой, как Иоганн, а не пытаться дойти до холерической возбуждённости фюрера.
– Если ты не заметил, нас ещё и бомбят – и тоже отличные ребята, между прочим, гордость красной армии! – слегка обиженно ответил Иоганн.
– Вот прямо-таки все как на подбор? – ехидно уточнил Генрих. В армии вермахта – он точно знал – были разные люди. Убийцы и мрази – они-то уж наверняка чувствовали себя в своей стихии, держа в руках оружие. Были, наверное, и отчаянные храбрецы, убеждённые речами фюрера, были и те, кто просто не смог избежать призыва – и Генрих слабо верил в то, что в иной армии что-то устроено по-другому.
Но Иоганн гордо сверкнул глазами:
– Все! – уверенно сказал он, и со вздохом добавил: – и давай оставим эту тему. Главное – что мы с тобой на одной стороне, вдвоём. А вместе с нами – вся красная армия.
Серые глаза Иоганна, обычно пугающе-прозрачные, зеркальные, сейчас лучились тихой гордостью. Так может смотреть только человек, уверенный в своём пути – таких взглядов Генрих не видел со времён Риги. И можно было бы позавидовать уверенности Иоганна: за ним, за его плечами неприметного услужливого абверовца, за спиной советского офицера стояли люди – а кто был у Генриха? Пять немцев, отказавшихся расстреливать людей?
Но ведь Иоганн совсем не это имел ввиду! И лучились его глаза не в осознании собственного превосходства – он радовался тому, что обрёл товарища рядом.
Генрих улыбнулся: он вдруг понял, что его тоже давно уже записали в отличные парни. Должно быть, ещё с того дня, когда он от всей души врезал Иоганну за разговоры про концлагеря. Выходит, Генриху в тогда не показалось, что тот даже рад нанесённому ему оскорблению.
«Так я хороший человек!» – с облегчением и ликованием подумал Генрих. Как же давно он не смел даже задать себе вопрос о том, считает ли себя таковым…
И в немой радости, в согласии на всё, что Иоганн ему теперь предложит, Генрих крепко пожал его руку.
– Врач-то тебе нужен? – спросил Генрих, возвращая их к более насущной проблеме, и просто чтобы Иоганн не расслаблялся, добавил с добродушной иронией: – спаситель…