Work Text:
Когда дело касается варп-перелетов, никакая наука не бывает достаточно точной. Именно поэтому крупные космические сражения чаще всего представляют из себя настолько страшную и непредсказуемую мясорубку, даже для Сангвиния с его способностями. Ждать кого-то в точный день и час, будь то враг или друг, было бесполезно. Варп вечно путал все карты. Оставалось лишь пытаться договариваться, полагаясь на причудливые донесения астропатов и милость космических потоков.
Поэтому не было ничего странного в том, что к моменту, когда Сангвиний смог наконец ступить на палубу “Гордости Императора”, один из адъютантов Фулгрима, извиняясь, попросил Ангела немного подождать в будуаре и подкрепить силы закусками, пока его лорд работает над новой картиной. Ведь даже между моментом выхода из варпа и стыковкой всегда проходило немало времени.
Забавная, в общем, история: вдохновение Фулгрима, на самом-то деле, было явлением куда более контролируемым, чем варп. Зная брата лучше многих, Сангвиний прекрасно понимал, что у Фениксийца, с его-то самодисциплиной и тягой ко всему идеальному, даже капризы приходили в голову по расписанию. Но если уж желание творить его охватывало, всем стоило относиться к этому с уважением. И ожидание в приятной обстановке не являлось для Ангела сколь-нибудь тяжелым испытанием.
Иди все по плану, через какое-то время Фулгрим сам бы вышел встречать брата, а заодно и похвастать новым творением. Но вместо этого безмолвный, словно спящий стоя, нарядный сервитор у дверей, ведущих в мастерскую, встрепенулся. Его изрядно дополненные металлом челюсти зашевелились, и безжизненный голос передал приглашение пройти внутрь, после чего полумеханический слуга толкнул массивные створки.
Примерно в этот момент Сангвиний уже понял, что скорее всего встретит Фениксийца в дурном или печальном расположении духа. Так и получилось.
Мастерская Фулгрима представляла из себя удивительную смесь пристанища механика, ювелира и даже кузнеца, лаборатории ученого - и, конечно же, места, где творит художник. Заполнена она была неравномерно. В тех углах, где Фениксиец занимался сбором нового механизма, созданием украшения или, скажем, лепкой наброска для новой скульптуры, были щедро разметаны признаки кипучей творческой работы. И на контрасте с этим художественным хаосом особенно строго смотрелся огромный белый холст на на менее огромном мольберте, стоящий прямо посреди комнаты. Он будто подавлял всю остальную обстановку, взирая на нее своим лишенным черт белоснежным ликом с немым укором.
Сангвиний, разумеется, знал, признаком чего является этот пустой холст. Тяга Фулгрима сразу, с первого же захода, исполнять что бы то ни было идеально, ни для кого не являлась секретом. Но лишь те, кто знал его действительно хорошо, подмечали: во всех сферах, кроме двух, Фениксиец все же позволял себе пробные шаги. И, если они оказывались неверными, попросту называл их “экспериментами”.
Во всех, кроме тех, где предстояло начинать буквально с чистого листа. Ангел смутно припоминал, что страх этот знаком и многим обычным людям. Да чего там, он именно так и назывался. Сангвинию доводилось становиться свидетелем того, как Фулгрим, не оставляя попыток сочинить нечто достойное в литературном плане, может часами сидеть за письменным столом, рассеянно покусывая тупой кончик стилуса (не стоило исключать, что не одна письменная принадлежность была таким образом съедена). Или вот как сейчас. Несмотря на то, что слава о Фениксийце как о художнике и скульпторе гремела на весь Империум, живопись отнимала у него больше всего сил. И многие картины заканчивлись, не начавшись - на стадии пустого холста, потому что Фулгрим так и не сумел сделать достаточно идеальный в его собственных глазах первый штрих.
На взгляд Сангвиния, это стремление к идеалу играло с Фениксийцем злую шутку. Его картины в итоге нравились тем, кто превыше всего ценил форму, поскольку с точки зрения техники они без всяких скидок были идеальны. Но именно в этом полном отсутствии изъянов и таилось нечто зловещее для взгляда зрителя. Глядя на работы Фулгрима, человек, должно быть, ощущал холодок вдоль спины - как если бы при знакомстве вдруг заметил, что у собеседника кожа красивая, гладкая… и лишена даже пор.
Впрочем, все это было бы не изъяном, а стилем, решением, присутствуй в картинах Фениксийца порыв, настроение, яркие эмоции. Сам примарх Третьего Легиона, в жизни будучи как раз весьма эмоциональным и местами крайне чувствительным человеком, это тоже понимал, от чего страдал нешуточно.
Вот и сейчас он поднялся навстречу брату, чуть не плача.
-Прости, что заставил ждать… в конечном итоге это все равно оказалось бессмысленно.
Фулгрим поднялся Сангвинию навстречу и с досадой толкнул мольберт - без особых усилий, но тот все равно грохнулся с оглушительным хлопающим звуком. Крепко обняв Ангела он, впрочем, немного развеселился. - Стоит тебе прийти, и в комнате, и в душе сразу становится светлее. Давай я все же попробую снова стать гостеприимным хозяином, и налью тебе вина. Наедине с таким близким другом можно наконец перестать притворяться ценителем изысканной кислятины.
Хихикнув, очаровательно и неожиданно ребячливо для своей монументальной фигуры, Фениксиец засуетился, добывая из творческого беспорядка мастерской бокалы, а также то самое вино. Сангвиний же пребывал в раздумиях. И предавался воспоминаниям. Благо, Фулгриму, как и почти всегда, не требовалось, чтобы ему отвечали. Он уже вовсю делился самым свежими новостями и сплетнями.
-... и он спас двенадцать солдат! Можешь ли ты себе это представить? Наверное, они цеплялись за его драконий плащ, как детеныши этого смешного животного с Терры, как бишь его… оно похоже на Конрада, если пасть разевает.
Ангел вспоминал о всех тех случаях, когда художники и творцы задерживались на его “Кровавой слезе”. Им там всегда были рады, хоть и пристально следили, чтоб те не ходили, куда не велено - ради их же собственной безопасности. В остальном Кровавые Ангелы и сами любили заниматься различными видами искусства, и наслаждаться плодами других талантов умели.
Сангвинию всегда приходилось общаться с такими гостями крайне осторожно, особенно когда у них случался прилив вдохновения. Потому что в его присутствии этот прилив приобретал мощь прорыва дамбы. Люди теряли возможность заниматься чем-либо, кроме своего искусства. Их творческий подъем превращался в исступление, и бывали даже случае, когда их приходилось насильно останавливать, принуждая к отдыху - сами они забывали и пить, и есть, и спать.
К сожалению, он не сразу заметил, что подобное происходит. Не сразу научился, по примеру Отца, лучше контролировать, “притушивать” впечатление, производимое на людей. Несколько действительно талантливых смертных художников успели погибнуть - кто от истощения, кто от сердечного приступа, кто-то вообще покончил с собой, решив, что никогда не воспроизведет то, что рождается у него в голове, должным образом… Сангвиний выпил всю их кровь в знак высочайшего уважения, и чтобы частица их таланта так или иначе жила если не вечно, так хотя бы столько, сколько проживет сам Ангел.
Также он доподлинно знал, что на братьев он, конечно, тоже оказывает определенное влияние, но куда более слабое. Но ведь если можно этот “свет” сделать потише, значит, можно и наоборот, раздуть его поярче?
Переводя взгляд с Фулгрима на печально опрокинутый холст и обратно, Сангвиний задумался: а сможет ли он разбудить истинное вдохновение в Фениксийце, если захочет? Брата многие считали поверхностным и недалеким, да и сам Ангел, положа руку на одно из сердец, не назвал бы Фулгрима мудрецом. Однако, тот был очень даже способен на глубокие, сильные чувства, и “бездушность” собственных картин в своих же глазах его, несомненно, ранила. Ранила сильно, остро и регулярно. Будто в подтверждение мыслей Ангела, Фениксиец мимолетом взглянул на мольберт и поспешил отвернуться, горько вздохнув. Заметил Сангвиний и множество больших, под руку примарха, карандашей, переломленных, впрочем, как спички, и раскиданных то здесь, то там.
Он почти решился помочь. Почти окликнул брата, готовый в кои-то веки отпустить свою силу с поводка и дать Фулгриму то, чего тот хочет. Линии вероятностей, исходящие от него, привычно умножились в разы, и Сангвиний коснулся разумом самых мощных из них.
Поначалу ему нравилось то, что он видел. Выражение радостной свободы на лице брата, его раскованные, размашистые движения, открытая улыбка… Его картины становились более самобытными, причудливыми. На идеально исполненный бюст весело и хулигански попадали брызги яркой краски. Сюжеты картин становились более чувственными, откровенными.
Вот только постепенно в них стало проявляться нечто все более и более тревожное. Смазанные черты лиц на портретах. Уродливые бугры намазанной во много слоев масляной краски, похожие на бубоны. Пугающие детали в, казалось бы, безобидных сюжетах. Змеи, таящиеся в натюрмортах среди букетов цветов.
-Мне жаль, что творческий день сегодня не задался. - произнес Ангел с самой милой и добродушной из своих улыбок, подходя к Фениксийцу и нежно беря его за руку. - Надеюсь, подарки, которые я привез, смогут хоть немного поднять тебе настроение.
Хотя технически все они были равны, некоторые братья относились к другим как старшие к младшим, и наоборот. Сангвиний часто ловил себя на мысли, что ощущает нечто подобное в адрес Фулгрима, хоть сам появился среди примархов скорее поздно, чем рано. Возможно, частично он невольно перенял эту привычку у Хоруса, который именно так относился к Фениксийцу, в самом начале пути. Но лишь частично. Как минимум, в отношении Ангела к Фулгриму не было ничего покровительственного. С другой стороны, что он мог поделать, если при всех своих знаниях, силах и талантах эмоционально Фениксиец, похоже, навсегда застыл где-то в подростковом возрасте. В сущности, это было еще не самым дурным исходом. Тот же Феррус иногда вел себя вообще как пятилетний… Впрочем, и это было не худшим вариантом…
-О-о-о, брат, ну конечно же, у меня ведь тоже есть для тебя подарки! Очень много подарков! - Немедленно воодушевился Фулгрим, забывая о своей кручине.
-Весь путь сюда я только и делал, что мечтал о том, как мы будем весь день лежать в обнимку, поглощать вкусности и болтать обо всяких пустяках. - поддержал его Сангвиний вполне икренне, разве что чуть более чрезмерно воодушевленно, чем чувствовал на самом деле.
Некоторым вещам в человеческой натуре лучше не давать размаха ради его же блага. Фулгрим, если исключить редкие моменты душевных терзаний, был вполне счастлив в своей роли, отведенной для него Императором, и большего ему не требовалось. Во всех этих кружевах, завитушках и позолоте. По крайней мере, так посчитал сам Сангвиний.
Впрочем, ему в целом было привычно решать за других, как им будет лучше.