Chapter Text
Донателло он находит забившимся в угол в морге. Лео оглядывается в пустой коридор, и только после этого, пройдя внутрь, закрывает за собой дверь.
Бесшумно, он подходит к скрючившемуся в тесном пространстве мутанту. Присев на корточки, тянет к нему руки, сжимает дрожащие ледяные пальцы в своих и осторожно заглядывает в лицо.
А оно пустое, только боль оставила отпечатки тут и там: заложила горькие складки в уголки рта, простелила след тонкой полосой между бровными дугами, аккуратно затемнила и без того давно уже густые тени под глазами.
Без маски Дона не узнать. Серый, в белом халате, накинутом поверх стерильной светло-голубой формы, в полном одиночества пространстве с ледяными камерами, он маленький и одинокий. Впервые Лео видит его таким слабым, настолько человечным. Саркастичное нечто, которому хочется язык выдрать с корнем, вызывает не жалость, но какое-то отвращение. Лео не хочет его таким видеть.
Дон на него не смотрит. Он вообще вряд ли что-то видит — взгляд его тоже пустой. И Лео мерзко от того, что такое с ним сделал проигрыш.
— Донни, — зовёт тихонько, сжимая чужие пальцы крепче и начиная их растирать, — что случилось? Что ты здесь забыл?
Хотя бы потому, что морг — царство не только мёртвых, но и самого Лео тоже. И того, кто спасает поступивших в больницу от смерти, быть здесь не должно. Но Лео видит, конечно же, новое тело на столе, видит бугры грудной клетки, подбородка и стоп под белой простынёй. Гением быть не надо, но он ждёт ответа.
— Донни, — пробует снова, так и не получив отклика. Когда его пальцы касаются холодной щеки, Дон разлепляет губы, только чтобы выдать:
— Не успел, — так омерзительно опустошённо. Словно какое-то жалкое ничтожество. Лео позволяет своему лицу на короткий миг исказиться в презрительной гримасе, но только потому, что Дон его не видит.
Он опускается на колени и подползает ближе, устраивается между ногами самого умного существа, что он знает, и смотрит в лицо. Не сводя взгляда, маскирует его под сочувствующее понимание и начинает разминать узкие ладони.
— Такое случается, — осторожно говорит он, наконец сместив фокус на их руки. Собственные пальцы на фоне чужих кажутся чересчур бледными, а шрамы, усеивающие кисти, слишком выделяются. Даже стыдно. Лео обычно никому их не показывает. — Все умирают, Донни, даже если ты очень стараешься, чтобы этого не произошло. Не имеет значения, насколько ты умный и талантливый, насколько отточены твои навыки. Если смерть пришла за твоим пациентом, рано или поздно, но всё равно она его заберёт.
Донателло коротко вздрагивает, стоит нажать на болевую точку в основании кисти, и негромко вздыхает. Он замёрз тут, ему не нравится, да и Лео тоже не питает особой любви к моргу, хотя и тесно связан с холодным и морозящим душу царством тьмы. Но приходится терпеть. Если Дон останется в таком состоянии, Лео быстро потеряет интерес, и тогда вся эта игра завершится очень некрасиво.
Будет жалко.
— Я знаю, — звучит в ответ, — но мог спасти его. Просто не хватило времени.
Лео поднимается на ноги, чтобы поглядеть на труп. Ничего особенного в нём не видит, лишь прикрывает глаза при виде отверстия от пули в лобной доле, сделанное им же самим. Даже забавно, как легко оказалось вывести Дона из равновесия — просто показать ему, что он не всегда будет у руля. Что есть вещи сильнее него, и кто-то умнее, хитрее, коварнее.
Он возвращается на место и садится рядом. Руки Дона в его подрагивают, но Лео согревает их, растирает и массирует, и постепенно успокоение возвращается в мышцы и тугие жилы.
— Мне жаль, — почти даже искренне говорит он, — но ты должен понимать, что в твоей работе это нормально. Ты не можешь спасти всех.
Донателло кивает. С восхищением и вновь распустившейся больной любовью, Лео наблюдает за тем, как постепенно, кусочек за кусочком, Дон — его Дон — возвращается. Тот самый, ради которого он начал всё это. Было бы очень досадно бросить всё так. Но и легко тоже: просто вонзить когти в незащищённую глотку, просто выдрать трахею, просто дать захлебнуться в крови, наблюдая с безразличием сверху.
Лео мастер в том, чтобы отнимать жизни, но Дон — тот, с кем ему весело состязаться в том, скольких успеют спасти. Эксцентричный, нестандартный, слишком в себе уверенный, а оттого успешный, Дон точно знает, чего хочет, и идёт по головам к собственной цели. Это в нём восхищает, но видеть его таким, как две минуты назад, отвратительно. Лео обещает себе с холодной отстранённостью: в следующий раз убьёт.
— Это моя работа, — говорит Дон, наконец посмотрев ему в глаза. Лео не скрывает своего восхищения, и она, он видит, ведущего нейрохирурга больницы смущает. — Мне сказали, его подстрелили случайно, но я не думаю, что это так. Входное осторожное, стреляли с большого расстояния, но пуля всё равно не вышла, осталась там. Как будто стрелявший хотел, чтобы у него был шанс спастись, просто наблюдал, как он умирал.
Лео восхищается ещё сильнее, ведь так и есть. Словно подкинув монетку, он нажал на крючок, выпуская пулю. Не оплошность с его стороны, лишь холодный, очень тщательный расчёт — он тренировался. Ему хотелось увидеть, как Дон примет вызов, схлестнётся со смертью на операционном столе, как победит или проиграет. Этот бой оказался проигранным, но война оставалась в самом разгаре.
Убийца против спасителя. По коже поползут мурашки.
— Оставим это судмедэкспертам, — предлагает Лео, профессионально не выдавая себя ничем абсолютно. Грубое наслаждение легко маскируется за кривой ухмылкой — он часто ему так улыбается, ничего необычного.
Дон дёргает уголком губ, заметив, как сильно расширились зрачки Лео. А когда тянется, чтобы коснуться, и открывает рот, чтобы сказать что-то, пейдж пиликает у него в кармане халата. Он отстраняется, вынимает кусок фиолетовой ткани и вертит в руках. Потом, так и не решившись озвучить не озвученное, надевает бандану и завязывает тугой узел на затылке.
— Мне пора.
Без лишних прощаний он уходит, оставляя Лео одного в комнате с морозильниками и двумя разделочными столами. Здесь не пахнет кровью, помещение стерильное, за ним ухаживают. За дверью приглушённо звучат чужие голоса.
Ухмылка медленно сползает с лица, оставляя абсолютно безразличное выражение. Лео поднимается и вновь склоняется над мертвецом. Он помнит, как весело было его убивать.
Глядя в лицо навечно уснувшего, навсегда ушедшего, он плотоядно улыбается и признаётся, почти любовно обводя входное отверстие кончиками когтей:
— Если бы я знал, сделал бы это раньше не один раз. Спасибо, что показал мне его слабости.
Едва слышным шёпотом он обещает:
— Я избавлюсь от каждой.
За закрывшейся позади тяжёлой дверью на столе остаётся тело подростка. Лео не испытывает перед ним никакой вины.