Work Text:
Сквозь кожу зелень явственно сквозила,
Кривились губы горько и преступно,
Ко лбу прилипли русые колечки,
И билась вена на сухом виске.
(Михаил Кузмин)
У леса в форме полумесяца — дурная слава. От него тянет холодом в самые жаркие дни. Он стонет, шепчет и поёт, даже когда ветер не трогает ни листа. Крючковатые ветки тянутся, похожие на костлявые руки мертвецов, цепляются за одежду, пытаются утянуть в шелестящую тьму.
Будешь наш, будешь наш — слышно в трепете сухих листьев.
Темнота здесь осязаема, лижет невидимым языком кончики пальцев. Рядом всегда чудится незримое присутствие. Под каждым кустом, в каждой древесной щели, из каждого просвета между деревьями ощущается внимательный, любопытный взгляд. И если приглядеться: в бесформенных, узловатых, изломанных тенях, что шатаются среди стволов, можно увидеть человеческие силуэты.
Станешь нами, станешь нами — скрипуче кряхтят озлоблённые тени.
Тропы под ногами рассыпаются паутиной. Изгиб за изгибом — переплетаются земляные кружева. В редких солнечных лучах, что пробиваются через кроны деревьев, блестят осколки кварца и роса на крупных ягодах. Опусти руку да набери горсть.
Только вот каждый, кто решается пройти через лес-полумесяц, запоминает, как своё второе имя, как молитву от всех бед: не прикасайся ни к ягодам ни к грибам, не вступай в разговор ни с чем живым, пусть даже оно выглядит, как человек. Морок это, дьявольщина. Сойдёшь с натоптанной тропы, примешь дар из лесных лап — сгинешь, сквозь землю провалишься, ни следа не отыщут и охотничьи псы, и поисковые руны.
Антон в глупые россказни не верит. Называет их — стариковскими байками. “Сами выдумали страхов, сами бойтесь своих лесных призраков”, — фыркает он, когда деревенские бабки охают ему вслед. Покоя им не дают его прогулки под прохладной сенью деревьев, в тишине и бархатном полумраке. Жуткий лес из рассказов жуткий лишь на словах, Антон здесь себя чувствует лучше, чем дома. Будто был когда-то частью этого мира, дышащего ароматным мхом и переспелыми ягодами. Будто бы много лет назад вырвали его отсюда силой, и он искал, томился, а теперь наконец нашёл и не в состоянии покинуть снова.
Лес принимает его. Ветви раздвигаются, мягко гладят его по плечам, листья целуют щёки. Он видит не тени между деревьев и кустов, а лесных жителей, которые не привыкли к людям, так редко по тропам ходит кто-то живой. Без страха набирает полные пригоршни морошки и черники и ест, измазавшись по уши в сладком соке. Лес в одобрении гудит недвижимыми кронами бесконечно высоких сосен.
Лесная тропа выводит Антона к лесному сердцу — чистейшему озеру, в котором отражается небо. На ивовых ветвях, что склоняются над водой, покачиваются оборванные ленты и истлевшие куски верёвки. Под водой, вдоль берега озера, лежат человеческие кости. Антон нырял и видел их — сотни, а может тысячи безымянных утопленников и висельников, ставших частью леса-полумесяца.
Здесь, у берега, Антона ждёт встреча. Он не знает, сообщают ли о нём лесные тени или загадочный друг чувствует что-то сам, но его никогда не оставляют одного. Проходит минута, может — десяток, и зеркальная гладь озера покрывается мелкой рябью. В паре метров от берега из-под воды всплывает кудрявая макушка. Зелёные глаза из-под мокрых кудрей смотрят весело, ехидно.
"Снова сбежал?"
"Я там лишний."
"А здесь?"
"Думаю, свой."
"Глупый, глупый человек…"
У его друга кудри — лунное серебро, глаза — озёрная водоросль. Его друг лежит животом на мелководье и лениво плещет бирюзовым хвостом по воде. Друг ест с его рук человеческую еду — сыр, печенье и ветчину. Особенно друг любит шоколад, особенно когда он подтаивает на пальцах, тогда розовый, раздвоенный язык мягко слизывает сладкую массу с загорелой кожи. У друга нет имени. Антон называет его — Рус. Тот не противится — ему всё равно.
"Как ты стал таким?"
"Я не становился. Я был. Всегда. До тебя."
У Руса бирюзовая чешуя на запястьях, веснушки на носу и белый отпечаток, опоясывающий шею. Антон рисует его в альбоме, один портрет за другим, как одержимый, будто помещает в портреты частичку чужой уже-не-жизни. Рус пробует его разноцветные карандаши на вкус. Морщится. Утаскивает несколько штук в воду и хохочет, хвостом поднимает сноп радужных брызг. Кружит вокруг Антона, танцует под водой, уплывает всё глубже, в темноту, в бесконечность, ко дну, которого не видать… Антону за ним не дотянуться.
На закате Рус всегда достаёт со дна озера один из черепов. Глаза у черепа горят ярко, освещают путь в лесной ночи. Дорога обратно к деревне всегда короче, чем к озеру. Череп показывает особую тропу. Не для живых — так называет её Рус.
Деревенские бабки тревожатся. Городской гость как умом двинулся, ходит и ходит в проклятый лес. Солнце встать не успевает — он уже бежит по пригорку, под чёрные узловатые ветви ныряет. И возвращается, когда ни зги не видать, а в руках будто держит что-то, да так бережно, как хрупкую драгоценность. Лишь в дождливые дни сидит в доме, носа не высовывает.
Дожди тогда затянулись на неделю. Тоскливые, серые дни. Антон мается в доме, ему тесно в бревенчатых стенах, от жара печи кровь кипит в жилах. Он перебирает рисунки — десятки, сотни портретов Руса — и слышит зов леса. Через шелестящее полотно дождя ему чудится высокое пение, смех и плеск хвоста по озёрной глади.
Антон сбегает из своего дома в деревенскую библиотеку. Ходит вдоль полок, ведёт бездумно пальцем по пыльным корешкам. Тома скучной классики перемежаются с яркими ручными переплётами местных сказок и легенд. Один переплёт — бирюзовый, как рыбья чешуя, Антона привлекает больше остальных.
Он читает сборник маленьких, незамысловатых историй. Все они про жителей, которые столкнулись с нечистой силой. Антон забывает содержание сразу, как дочитывает до конца. Но только последняя история цепляет его внимание.
У истории простое название — Русалий хвост, она про мальчишку, сына деревенского священника, пропавшего без следа в день своего венчания с купеческой дочерью. Мальчишку нашли в глубине леса, на берегу озера. Качался на ветке, горло стянуто украденной у невесты зелёной лентой. А рядом сидел дрожащий от ужаса, поседевший, как лунь, сын деревенского кузнеца, Пашка.
"Вместе хотели утопнуть — говорил Пашка — да только меня страх взял, а Рус не дрогнул, сказал, раз не примут нас люди, значит примет нечисть."
Год спустя, позабыв о пережитом страхе, Пашка пошёл по рыбалку, на берег того самого озера, больно уж рыба в нём была хороша. Да так и не вернулся. Считают, подкараулила его нечисть, которой стал его друг, и утащила на дно, где они вместе должны были лежать.
Только вот получив своё, дух висельника не обрёл покоя, а продолжает безобразничать, увлекая и утаскивая незадачливых рыбаков и случайных путников в тёмные озёрные воды.
Антон дочитывает историю до конца. Потом прячет книгу под рубашку и крадёт её из библиотеки, не чувствуя ни малейшего стыда. Он перечитывает короткую, на две страницы, историю, и думает про Руса. Развешенные по стенам портреты смотрят на него зелёными, смеющимся глазами. По другую сторону стены дождя слышна тоскливая, зовущая песня.
В дверь внезапно кто-то стучит. Антон почти роняет книгу в огонь, вздрогнув от неожиданности. Он смотрит на часы — без двух минут полночь. Гостей он не ждёт, и не встал бы с места, если бы стук не повторился — сильнее и настойчивее.
Антон открывает дверь. За ней пусто. Он опускает взгляд и вздрагивает. На пороге лежит череп со светящимися глазами. На макушке черепа сидит ворон, на его лапе — узорчатая зелёная лента. Ворон больно клюёт пальцы, которые отвязывают ленту, и хрипло каркает Антону в лицо. Глаза у птицы пустые и злые.
Череп освещает дорогу ярче, чем раньше. Ведёт короткой дорогой, по тропе для неживых. Холодных капель дождя Антон не чувствует, хотя и вымок до нитки. Крючковатые ветви хватают его за края одежды. Остановись, остановись — барабанят дождевые капли по листьям. Ворон кружит над ним и задевает мягкими крыльями голову. Перестанешь быть, перестанешь быть — громко и скорбно кричит он. Антон не слушает. Его ведёт свет из пустых глазниц тёплого на ощупь черепа. Иди ко мне, иди ко мне — становится всё громче песня, которую он слышал ранее, но не разбирал слов.
На берегу озера он видит Руса. Он сидит на ветке дерева, свесив тяжёлый, бирюзовый хвост. Края раздвоенного плавника касаются воды. Рус улыбается и протягивает ему руку. Рука ощущается сухой и тёплой, как у живого.
"Ты меня услышал."
"Это твой череп?"
"Ты догадлив. И лента — тоже моя."
Рус подносит руку Антона к своей шее. Пальцы касаются белого следа на коже. Зелёные глаза смотрят, не мигая. В них отражается свет из глазниц черепа.
"Я знаю, кто ты. Знаю про Пашку и про других утопленников."
"Мне было тоскливо. Люди не становились такими, как я. Они превращались в скелеты, раз за разом. Они все были частью общества. Общество принимало их."
"Ты искал такого, как ты был сам?"
"И нашёл."
У Руса горячие, как угольки, губы. От него пахнет озёрными камышами, утренним туманом и заходящим солнцем. Пальцы мягко затягивают на шее Антона зелёную ленту и с нежностью гладят лицо.
"Люди считают тебя чужаком. Лес принимает тебя. Я принимаю тебя."
Рус соскальзывает в озеро. Бьёт хвостом по воде и окатывает Антона брызгами, зовёт за собой, манит рукой и смеётся. Тучи расходятся, и озеро освещает яркая половина возрастающей луны. Рус плывёт вдоль серебристой лунной дорожки, свет мерцает в его волосах.
Антон идёт за ним — околдованный, очарованный, подвенечной лентой к нему намертво привязанный. Когда воды становится по грудь, отталкивается от дна и плывёт следом за бирюзовым хвостом. Мокрая одежда тянет вниз. его обнимают горячие руки, к спине прижимается гибкое, жаркое тело.
”Позабудь про морок, позабудь про явь. Дуракам дорогу будешь освещать».
Вещи городского гостя находят в полдень третьего дня после его исчезновения. Ботинки и куртка, брошенные небрежно рядом с поваленным деревом, да следы босых ног на илистом берегу - всё, что осталось от бедолаги. Кто-то из деревенских вдруг вскрикивает и швыряет камень в сторону озера. Камень бултыхается в уже идущую волнами воду. Над поверхностью мелькает раздвоенный бирюзовый хвост и шлёпает по воде, поднимая в солнечный воздух столп радужных брызг.