Chapter Text
Дежавю, или дежа вю (фр. déjà vu) — психическое состояние, при котором человек ощущает, что когда-то уже был в подобной ситуации или в подобном месте, однако, испытывая такое чувство, обычно не может, несмотря на его силу, связать это «воспоминание» с конкретным моментом из прошлого.
———
28.0X.20XX
Митсубе с трудом удаётся устоять на ногах, когда очередной разъярённый порыв ветра ударяет его в спину. Треклятый апрельский озноб щекочет кости. Он морщится, сжимая в руках покрепче драгоценный фотоаппарат, что свисает с шеи на плотных лентах цветастого ремешка, обсыпанного яркими миленькими значками — подарки от мамы на прошлое Рождество. Шум проезжающих машин кричит в уши бессвязным сбитым ропотом, щекочет звоном барабанные перепонки и завывает странным плачем где-то в глубине черепной коробки.
А потом всё пропадает. Всё пропадает в тот момент, когда рёв-крики-вопли-плач разрывают атмосферу в последний раз — в предательской близости к уязвимому телу. Лопается линза на фотокамере, вдребезги разлетается хрупкий корпус, рвётся любименький ремешок. Вся жизнь проносится перед глазами. Мелькают снимки с пересмотренных до дыр фотоплёнок. Бьёт в лицо нещадно ветер, но теперь — ломает кости. И слышится голос матери — она говорит, что всё хорошо, что завтрак на столе, и что в эти выходные прогнозы обещают благоприятную солнечность и долгожданное тепло.
Если смерть ощущается именно так, думает Митсуба, то он совсем не против умирать.
Но он не умирает — не сегодня, не сейчас. То, что казалось вечностью, с треском рассыпается, перевоплощаясь в фонтан отчаяния и бурю сожалений. Апрель оказывается поздним полуденным Августом — дождливым и одиноким, а смерть — кошмарным сном, пророчащим, если верить соннику на мамином кухонном календаре, ни что иное, как долгую жизнь и всякое процветание в придачу.
Митсуба выбирается из холодных простынь, устало глядя на обляпанное проливным дождём окно. Трещит по надорванным швам терпение, маячит на подкорке сознания желание заснуть вновь и никогда больше не проснуться, но холёный блокнотик на полочке на столе со списком дел на остаток, вероятно, короткой жизни настойчиво напоминает, что к кончине скорой он явно не готов — пока что.
Митсуба не хочет умирать — он ещё не жил совсем, чтобы прощаться вот так вот просто с жизнью. Не готов ещё сказать многозначное «пока» фотокамере, маме, приторным сладостям и излюбленному флану с непозволительно большим процентом сахара; любимой музыке, играющей 24/7 в повидавших шнурковых наушниках и смелым глубоким артхаусным кинофильмам; несколько заебавшим, но всё ещё интересным форумам фотографов-любителей и смешным пастам из интернета, родным стенкам заставленной спальни и холодным полам старого здания университета, в котором не без удовольствия учится уже вот почти два года — и надеется проучиться чуточку ещё. Ещё капельку всего этого, хотя бы понемножку, пожалуйста, и только тогда он готов будет уйти. Тогда, когда будет знать наверняка, что не тратил все эти девятнадцать лет зазря бесплатный (пока что) воздух. И что о нём вспомнит кто-то, кроме мамы. Как минимум.
Митсуба не хочет жить — утопает в закономерности бытия и единообразии дней. Он болтыхается на поверхности и не может ни выплыть на берег (аллегория на спасение из пучины самообмана или простая условность — он сам ещё не решил до конца), ни упасть на дно, в этот раз — окончательно и бесповоротно.
Так или иначе, последние деньки несносного Августа встречают его грозой и шипящей головной болью. В ответ он может лишь предложить вымученную улыбку, что со временем, кажется, вросла в его ухоженное и такое же вымученное личико.
Так или иначе, а вылезти из-под холодных простынь нужно всё равно, хочет он того, или нет. Из списка продуктов, который мама оставила на холодильнике перед отъездом в командировку, он забыл прикупить вчера лишь картошку.
***
Когда дождь немного стихает, Митсуба всё же выбирается, пускай и крайне неохотно, из уютненькой, едва-едва тёплой (насколько она может быть тёплой без отопления уже который месяц и после холодной дождливой недели) квартирки. Противная злобящая духота после дождя всё так же перекручивает лёгкие в глубине клетки рёбер. Митсуба кутается в шарф, бурчит недовольно в его шуршащую ткань, и ступает спешно по облитому дождевым океаном тротуару, не глядя под ноги. Мимо проносятся машины и толкаются в бока локтями изредка люди. Жизнь на улице кипит, несмотря на несносную погоду.
— Блять, — в сердцах бросает Митсуба, когда на новенький кардиган отлетают брызги из-под колёс проезжающего мимо велосипеда. Не получив (и не дождавшись) в ответ извинений за порчу имущества, он не выдерживает, и злобно кричит велосипедисту вслед: — Смотри, куда прёшь, придурок! — Но «виновник» скрывается за углом ближайшего магазинчика прежде, чем до него долетают чужие слова, рассыпая брызги от луж на своём пути и наполняя улицы ещё большим нестерпимым одночастотным шумом. — Вот же дрянь… — Шипит Митсуба сквозь зубы, оттягивая кончики кардигана и оценивая принесённый ущерб — он несоизмерим, по его нескромному мнению, о чём свидетельствуют мокрющие коричневые кляксы, что уже успели за эти мгновения пропитать целиком и полностью всю толщину ткани, и тут и там распластавшись на её поверхности. — Отличный день. Просто невъебенный. Какой же отстой.
Где-то в стороне, на проезжей части, совсем-совсем недалеко, вдруг раздаётся пронзительный скрип шин и громкий собачий визг. Звуки мешаются в одно единое месиво, мысли тут же улетучиваются куда-то в стратосферу, время приостанавливает свой ход, а мир замирает в ожидании.
А затем всё происходит очень быстро, но в то же время слишком тягуче-медленно, как будто в замедленной съёмке — и Митсуба в этой буре неясности не успевает понять и осознать где, что и как произошло — а произошло ли? Становится очень больно и невыносимо громко. А ещё сражает чувство дежа вю.
И всё же, похоже, сонники врут.
Но Митсуба не умирает — разомкнув глаза, он видит перед собой лишь пасмурное синее небо. Вновь начинается дождь, опадая скромными своими слезинками на ресницы и нос, пробуждая от короткого обморока и шока. В ушах шумит невыносимо сильно, и Митсуба понять не может — это шум снаружи, либо мнимый тиннитус разыгрался? А быть может, всё вместе?
— Всё в порядке? Ты не ушибся? — Слышится незнакомый обеспокоенный голос откуда-то сбоку. Митсуба собирает все оставшиеся силы, и поднимается с земли, оглядывая незваного спасителя.
— Ты кто? — Тупо выплёвывает он, как только перед глазами перестаёт всё мылить и сверкать. В ответ на него глядит чудаковатый юноша, хлопая вылупленными перепуганными глазами-блюдцами. Дождь смочил его, кажется, светлые волосы, и теперь он напоминает побитого несчастного щенка. Митсуба фыркает про себя, проводя параллели.
— Ничего не болит? — Упрямо переспрашивает незнакомец, поднимаясь на ноги и протягивая Митсубе ладонь. Тот лишь хмурится пуще прежнего. — Повезло, что я был рядом. Страшно представить, что бы случилось, если бы меня неподалёку не оказалось. Так как ты? Не ударился нигде?
— Болтливый, — скорее для себя бурчит Митсуба, но за руку чужую хватается, и на шатающихся, ватных ногах принимает стоячее положение. Неведение его беспокоит больше, чем вежливость. — А что произошло? — Интересуется он, вороча головой из стороны в сторону и пытаясь определить и осознать произошедшее. Завидя грузовик в десятке-паре метров дальше по улице, впечатавшийся бампером в красный гидрант возле пешеходного перехода, и толпу зевак, собравшихся около аварии, всё становится на свои места. Митсуба тотчас же оборачивается к спасителю, и обращается настойчиво: — Что ты сделал?
— Прости, что толкнул, — почему-то извиняется незнакомец, разведя руками. — Ну уж лучше получить пару синяков, чем загреметь в больницу, или, чего хуже, умереть…
Митсуба внезапно осознаёт, почему это задницу сводит тягучей болью. И почему затылок ноет. И отчего свистит в ушах.
— Это что, ПДД-серёжка? — Вместо слов благодарности язвит он, бегло прощупав взглядом незнакомого паренька с ног до головы. Внимание его тут же цепляет серьга-омамори в ухе незнакомца — с кандзи «безопасного движения». — Что за безвкусица?
— Прошу прощения? — Недоумённо вопрошает тот, сражая Митсубу нечитаемым взглядом. — Это оберег.
— Что за чушь? Это просто-навсего отсутствие какого-либо чувства вкуса. Ты хоть у кого-нибудь в жизни своей видел такую же дрянь в ухе? — Митсуба натягивает на нижнюю часть лица шарф и стреляет из-за него взглядами вымученно-недовольными, заталкивая подальше в глотку так и норовящие соскочить с губ слова долгожданной благодарности.
— Знаешь, я начинаю жалеть, что спас тебе жизнь.
О, он точно не жалеет. Бескрайняя доброта и детский задор сверкают в его светлых голубых глазах, а слабая улыбка кричит об обратном — добродушный незнакомец, кажется, сияет вторым солнцем (на подработке у своего старшего собрата (солнца-звезды), очевидно, и заменяет его по вынужденным обстоятельствам) на серых дождливых улочках в этот пасмурный Августовский день. Он наверняка из тех, кто без раздумий бросится в горящий дом, чтобы спасти старую кошку от пожара, или, на крайняк, если по мелочи, то уж точно готов будет отдать большую половинку из склеившихся и неровно отломленных друг от друга эскимо.
— Ну ладно. Спасибо, или что там, — безразлично бросает Митсуба, вытаскивая из кармана телефон и проверяя сенсор на наличие каких-либо трещин. — Чудак.
— Эй! — Взрывается недовольством тот, упирая руки в бока и сдувая с носа упавшую распатланную рыжеватую прядку. — Хватит пытаться выставить меня идиотом! Я вовсе не такой.
Митсуба не слушает — удостоверившись, что телефон цел и работает исправно, он щупает в кармане проводные наушники, и, выудив их наружу, всовывает в уши, выкручивая погромче очередную песню любимых Riverside. И не слышно уже, как возмущается альтруистичный паренёк впереди, и день даже стал чуточку краше — хотя бы потому, что сегодня он, Митсуба, по крайней мере, не умер.
Сонники, однако, всё ещё немного врут.
***
Митсуба любит свой университет, правда любит. Но лишь за бесценные знания искусства фотографии, что он мотает на ус на каждом занятии и впитывает жадно, словно губка. С фотокамерой он не расстаётся почти никогда, таскает её всюду с собой и стремится запечатлеть любой «знаменательный момент», что встретит на своём пути. Фотокамера — с именным ремешком и уже упомянутыми цветастыми значками — его сокровище, верный спутник и единственный преданный друг.
Не то чтобы Митсуба настолько асоциален, что «дружит» лишь с камерой покойного отца: просто не принимает какую-либо активную позицию в окружающем его социуме и не тусуется с остальными ребятами после занятий, и всего-то, потому и чуждо ему то, что обычно принято звать «весёлой студенческой жизнью». Он скорее просто… есть? Давно перестал предпринимать попытки что-то изменить или показать другим свою истинную суть. Не после того, что случилось в старшей школе. Но Митсуба не помнит почти ничего — кататимная амнезия — и, он думает, слава, блять, богу, что память отшибло напрочь — от многочисленных бумажек от психотерапевта с сомнительными вердиктами радостно не становится от слова совсем, да и мама вспоминает то время с какой-то особой неприятной тоской и тревогой. Меньше знаешь — крепче спишь. Митсуба не хочет — и не хотел — отрезать себя от мира вокруг — так вышло само. Уж слишком… тяжело держать себя на плаву и при этом пытаться кому-то угодить, лишь бы не бросили, лишь бы не ушли, пожалуйста, только не это. Поэтому он просто плывёт по течению жизни, и любит то, что может любить, и ценит то, что может ценить, и живёт так, как только может жить.
Теперь же, однако, к Митсубе закрадываются сомнения о своих убеждениях касательно любви к универу, поскольку одним утром сентябрьского буднего дня, во время обеденного перерыва, он встречает своего недавнего «спасителя» в холле университета, и, мягко говоря, ахуевает. Если судьба и в самом деле существует — то это недоразумение, пожалуй, её самый несмешной и тупой выкидыш воображения — или как там она руководствуется событиями или чем-то там ещё. Ну, или просто Митсуба дохрена везучий. Слишком дохрена везучий. На придурков.
Парниша выглядит несколько потерянным и задумчивым, судя по тому, как нервно топает ногой и оглядывается по сторонам — ждёт кого-то, вероятно. Митсуба, с прищуром приглядывая за ним из-за угла, старается незаметно проскользнуть в проявочную комнату, но его миссия с треском проваливается, когда так некстати взглядом он встречается с теми самыми солнечными ярко-голубыми очами. Митсуба уже думает броситься наутёк — и хрен с ними, с этими фотографиями, но вот устоять перед не менее солнечной улыбкой не может — хочется подструнить, пофыркать в ответ, и ущипнуть за нос. Он всегда так с мамой себя ведёт — у мамы его тоже глаза светлые и очень, очень добрые.
Не-такой-уж-и-таинственный незнакомец нагоняет его прежде, чем он успевает придумать план отступления или же сдвинуться с места. От его яркости и бурлящей искренней радости Митсубе даже становится немного тошно.
— Так мы с одного университета! — Восклицает «чудак», улыбаясь во все тридцать два, выпячивая наружу острые клыки — поразительно острые. — Ты так быстро убежал тогда! А я совсем не успел представиться. Минамото Коу! — Он протягивает ладонь в приветственном жесте для рукопожатия, однако Митсуба не спешит сокращать между ними расстояние, будто бы существует некая вероятность того, что рука чужая облита кислотой или жжётся неестественно странно.
— Ты что, следил за мной? — Вместо этого скулит наигранно он, прижимая ладони к груди и шмыгая носом. Не-совсем-незнакомец не злится, и вместо этого, находясь в тотальном ахере, наблюдает за разыгравшейся сценкой, в которой принимает непосредственное участие, и, за неимением и незнанием сценария, не имеет ни малейшего понятия, как реагировать на вот такой вот плоттвист. Ладонь его сжимается в кулак, а брови складываются домиком на переносице. Митсубу такая естественная реакция только лишь подначивает всё больше. — Грязный извращенец. Хотел воспользоваться моей невинностью и беззащитностью, верно? Ах, как так! Это просто ужасно — поди прочь! Нечего к таким миленьким мальчикам приставать! Кыш, кыш! — Договорить у него не выходит — рот его накрывают ладонью, и вот теперь Митсуба начинает по-настоящему нервничать — а вдруг внешность обманчива, и этот самый… Минамото, кажется?.. распустит слух по универу и всё, пиши пропало, можно помахать платочком и пустить слезинку удаляющимся в закат хрупкому уважению со стороны однокашников и спокойным денёчкам без косых взглядов и нервирующих заговорщицких смешков в спину. Вместо этого, однако, Минамото подносит палец к своим губам и шикает обеспокоенно, глядя обескураженно как-то на Митсубу. Тот сглатывает нервно под таким эмоциональным напором и прижимает камеру к груди, уже собираясь пустить в ход зубы, дабы кусануть теперешнего «обидчика» за ладошку и наконец-то бежать прочь, однако парнишка его опережает:
— Какого чёрта?! Я просто поздоровался, ну же! Ты меня не помнишь, разве? Я же— ай!
Митсуба собирает в себе все силы, лишь бы не рассмеяться горловито прямо здесь и сейчас. Он укусил, всё-таки, и сделал это просто кошмарно нелепо и слюняво. Ну, как получилось. Минамото отводит ладонь и глядит на неё ошарашенно, одними лишь губами проговаривая, кажется, «что за хуйня», или что-то из той же оперы — но явно нецензурное.
Митсуба показывает «незнакомцу» по-детски язык и теперь-то наконец бросается наутёк, дрейфуя на повороте в конце холла и чуть не падая на лестнице, удосужившись, ко всему прочему, ещё и сбить с ног невысокую безымянную девчушку на своём пути. Но, всё же, с «побегом» он справляется на «ура», если не учитывать, конечно, одышку и гулко отдающее в висках сердцебиение от внезапной непривычной пробежки. Обернувшись в последний раз, проверяя на наличие преследования со стороны своего «обидчика с глупой серёжкой», и, оставшись удовлетворённым его отсутствием, Митсуба, вздохнув, теперь, со спокойной душой, может смело направляться в комнату для проявки фотографий. Скорее даже машинально, чем из какой-либо острой необходимости, по пути он оглядывает фотокамеру, и вдруг с ужасом замечает, что с ремешка спал его любимый значок с лого не менее любимых Muse.
Гордость выше досады, потому Митсуба почти сразу принимает решение: да и похуй. Может, оно и к лучшему. Унизительно ползать по полу в поисках какой-то безделушки. Дома поменяет на что-то другое — значков у него, как и остальной всякой задротской мелочи и подобной херни, целый ящик, так что не так уж и велика потеря, если, конечно, закрыть глаза на то, что подарок-то от мамы, а Митсуба всем подобным крайне дорожит и ценит. Но что поделать? Может, стыбзил уже кто, пока он тут стоял думал, и проку корячиться под чужими ногами и юбками нет абсолютно никакого.
А ещё, ко всему прочему, Митсуба без зазрения совести отмечает, что встречаться с Минамото больше не хочет. Так что похуй вдвойне. И на значок, и на Минамото.
Напучив грудь самоуверенностью, Митсуба ступает за порог проявочной комнаты, и позволяет себе утонуть во тьме, любви к прекрасному, и в нерассказанных историях в очернённых рамках печатной бумаги. Опустошение от недавнего социального «взрыва», что ощущалось и было (субъективно) сравнимо рождению новой звезды, отступило на второй план. Митсуба вдохнул полной грудью духоту комнашутки, в которой квасился почти столько же времени, сколько и тратил на сон в своей холодной (не)уютной постельке дома, и с новым редким хрупким воодушевлением принялся за работу.
Митсуба привык к единообразию и балансу скуки и уныния. Они, как всем известно, всегда за ручку ходят — никому не секрет. Оттого отрицать странную радость от долгожданных, каких-никаких, но перемен в обычно смиренно одинаковой рутине было глупо — даже если события эти самые мимолётные и в понимании Нормисов Обыкновенных ничем не выделяющиеся и естественные.
Вот только кое-что всё же отличалось в этот раз: во-первых, Митсуба позволил соскочить своей нефальшивой натуре дважды, чем в настоящем рискует вероятностью затолкать полудохлый трупик своей репутации с концами подальше в могилу; а во-вторых, в отличие от предыдущих «выделяющихся инцидентов», запечатлеть на плёнке момент не хотелось, а вот вырезать на обратной стороне черепушки — очень даже. Кажется, именно это вышеупомянутые Нормисы Обыкновенные зовут «воспоминаниями», имея при этом ввиду только те обломки памяти, которые так или иначе связаны с (подчёркиваю) кем-то ещё. Кажется, в этом была — есть — разница?
Митсуба плывёт по течению. Он не против рутины — она, по крайней мере, спокойна и бесшумно протекает мимо, не создавая особых проблем — но лишает многих ценных профитов. Митсуба жертвует «приятностями» ради стабильности. Он прекрасно осознаёт, на что идёт, и, признаться честно, ему это даже нравится. А может, он просто свыкся. А может, и то, и другое.
В средней — да и старшей, чего уж таить — школах он отчаянно желал друзей. Теперь же друзья ему ни к чему: он понял, что дело гиблое. Да и, кажется, эта самая дружба обернулась чем-то трагичным в прошлом — вспомнить бы ещё, чем. Но ковырять старый шрам не хотется от слова совсем, поэтому Митсуба волей-неволей смирился: будь как будет.
Что там следующее в списке, кстати?
***
В столовой шумно и людно. Митсуба по обыденности даже не стал бы предпринимать попыток к буфету подобраться: там, кажется, собралась добрая половина всех обучающихся в универе студентов, если не больше, и все поголовно голодные до чертиков, и готовы друг другу глотки рвать за последние оставшиеся за стеклом булку с корицей или ароматный чизкейк. Митсуба, по правде говоря, вообще не любит наведываться сюда в столь шумные часы, но сегодня дома холодильник пустовал, а до ближайшего магазинчика за перерыв добежать не успеется, так что… форс-мажор. Неприятная перипетия.
Именно потому, с горем пополам удосужившись ухватить раньше остальных уже, правда, подсохший немного пудинг, Митсуба выискивает свободное место и досадно хмыкает, когда не обнаруживает ни одного пустующего столика. Он не единственный, конечно же, кто предпочитает уединяться во время обеденного перерыва, потому многие столики, рассчитанные на четверых, заняты лишь кем-то одним или, как максимум, двумя, и, казалось бы, — садись, не стесняйся! — но Митсуба скорее сдохнет, чем подсядет к какому-то мутному подозрительному типу-гику или разукрашенной шлюхе с её не менее цветастой, похожей на курицу, подружке.
Одно место, в самом конце просторного холла столовой, однако, всё же пустует. Немудрено, что никто туда садиться не желает — столик стоит совсем рядышком к холоднющему кондиционеру, который неприятно задувает в уши в и без того дряблый и дождливый Сентябрьский полдень. Потому, видя цель и не замечая преград, Митсуба с довольной победной ухмылкой устремляется прямо к этому самому заветному столику. Ошибкой, правда, было не поднимать глаз и вовсе — «преграда» объявляется внезапно. Вместе с Митсубой, на стол одновременно кто-то тоже свой поднос вдруг опускает — к удивлению, учитывая спрос, он заполнен всякой вкусной всячиной. Митсуба стискивает зубы и косится на виновника торжества, но в горле его тут же встаёт ком досады и испуга, как только пересекается он взглядом ни с кем иным, как с Коу Минамото; тем самым надоедливый фриком с прошедшего дня.
В тусклом свете уставших ламп он выглядит ещё более взлохмаченным, чем прежде. Несмотря на это, на губах его играет слабая, но весёлая улыбка, и он неловко хихикает, пальцем указательным монотонно расчёсывая бледную веснушчатую щеку.
— Звиняй, — обыденно подмечает тот, виновато хлопая ресницами. — Неловко вышло. Мест свободных больше нет. Не против посидеть вместе?
Митсуба оглядывается, и нехотя, всё же, отмечает, что Минамото прав — людей в столовой прибавилось, как ни крути, а вот буфет, кажется, прикрыли, оттого, что товар весь разобрали уже.
— Был бы у меня выбор, — сквозь зубы цедит Митсуба, плюхаясь на шаткий стул, и подпирает щёку рукой, устремляя взгляд куда-то далеко-далеко, за пределы дальнего мутного стекла переполненной столовки.
Минамото садится напротив, оставляя сумку-почтальонку на стуле рядышком, и тут же принимается за трапезу, уплетая за обе щеки пастилу из сладкого картофеля. А вот Митсубе и крохи в горло не лезет.
Вместо этого он достаёт из кармана кардигана телефон, и принимается от безделья листать ленту галереи. Она, в основном, переполнена всякими быстрыми нелепыми снимками — документы, закаты, пробегающий по бордюру котёнок, и всё в таком духе — когда на настройку фотокамеры нет времени, либо, когда фотографии нужно как можно скорее отослать, не дожидаясь проявки или дальнейшей, возможно, обработки.
— Чего не ешь? — Вдруг спрашивает Минамото, замечая наконец, что сосед на скромном застолье за это всё время к своему пудингу так и не притронулся. Митсуба нехотя поднимает взгляд и еле сдерживается, чтобы не прыскнуть со смеху — Минамото выглядит ужасно нелепо с переполненными щеками и липкими кусочками сахара на губах.
— А ты как думаешь? — Вопросом на вопрос отвечает Митсуба, туша экран телефона и кладя его экраном вниз на стол, почувствовав вдруг свободу некую слов и действий — ведь Минамото ведёт себя абсолютно так же непринуждённо, как и прежде, а значит, если ещё раз-другой съязвить — может, отвяжется наконец, и оставит «бедняжку» покое.
— Нууу, — протягивает Коу, чеша свободной рукой затылок. — Ты стесняешься?
— Ещё чего! — Злобно фыркает Митсуба, нарочно шумно придвигая тарелку поближе к себе, и крайне яростно впивает в несчастный пудинг десертную ложку. — Ещё бы мне стесняться кого-то такого, как ты. Дикарь!
— Ну, ты выглядишь зашуганным тихоней, вот я и подумал, что тебя смущает моя компания, — Минамото пожимает плечами, и отправляет в рот ещё один кусочек сладкого обеда. У Митсубы дёргается глаз. — И сам ты дикарь. Невоспитанный!
— Ах, и я-то невоспитанный? Да ты посмотри на себя! Неряха, да и только! — Митсуба отламывает обильный такой кусок пудинга и запихивает его себе за щёку, глядя исподлобья крайне недовольно на изумлённого Минамото. — Ефё и обвываетсчя!
Минамото же не сдерживается — начинает смеяться, обронив вилку на тарелку и привлекши тем самым резким громким звуком к их столику лишнее ненужное внимание в виде нескольких пар любопытных глаз. Митсуба краснеет от злости и обиды.
— Блять, — ругается он, прожевывая остатки пудинга и намереваясь уже подняться с места и уйти восвояси — подальше от этого позора, но Минамото вдруг его останавливает жестом руки, и принимается зачем-то рыться в своей переполненной сумке. Митсуба послушно останавливается, но скорее потому, что пудинг недоеденным оставлять не хочется. — Ну, что ещё ты придумал? Фрик.
— Неряха здесь только ты, — с беззлобной улыбкой подмечает Минамото, вынимая наконец руку из сумки. На протянутой ладони блестит утерянный ранее значок Muse, и Митсуба ахает — с особым рвением выхватывая своё сокровище из чужих рук. — Обронил вчера, и убежал. Я тебя искал потом, да не нашёл. Ну, хорошо, что мы, всё-таки, встретились. Да и суждено этому было случиться рано или поздно — мы же в одной группе теперь. Я в списках подсмотрел.
— Как это? Фотограф? Ты? — Неверяще переспрашивает Митсуба, удивлённо косясь на своего — теперешнего — одногруппника (?).
Минамото стеснительно улыбается, вновь принимаясь чесать пальцем щеку. Митсубу эта привычка уже начинает раздражать.
— По мне и не скажешь, наверное, но да… Во всяком случае, надеюсь, мы сработаемся.
Митсуба молча обводит Минамото взглядом. На человека искусства он не похож от слова совсем, даже на троечку не тянет — нелепый, расхристанный и до глупости смешной. Как большой ребёнок. Наверняка родаки курс проплатили или вроде того — не зря же он так резко объявился в универе и так непринуждённо болтается и снует туда-сюда, и теперь-то становится ясно, отчего поднос едой заполнен, несмотря на «столовый час-пик». Митсуба едва-слышно рычит сквозь зубы, возвращаясь к (яростному) поеданию пудинга.
— Вот ещё. Не в этой жизни, Минамото.
— Как скажешь, Митсуба.
Воцаряется долгожданная тишина, да и толпа рассасываться потихоньку начинает, и столовая постепенно пустеет. Затихает и стук приборов, и пустые разговоры на фоне где-то. Митсуба даже позабыть успевает о чужом присутствии, забываясь в пережёвывании своего не очень полезного обеда и в личных размышлениях о грядущей занятой неделе.
— Muse любишь, да?
Митсуба подпрыгивает на своём месте — буквально — от внезапного обращения, и в этот раз роняет вилку уже он. Она так же звонко дзинькает о тарелку и торопливо перекатывается на стол.
— Нет, блять, Бритни Спирс до дыр заслушиваю.
Коу улыбаться не перестаёт, наоборот — улыбка его расцветает ещё шире, и он, не замечая будто бы чужого недовольства, принимается за свою тираду:
— Я вот люблю в особенности Paramore и Bôa. Я ещё винил коллекционирую! И пару альбомов Muse имею. Так приятно встретить человека со схожими музыкальными вкусами! А ещё мы одногруппники, ко всему прочему. Судьба!
Он не отлипнет.
Митсуба лишь глаза закатывает на такой бескрайний энтузиазм, и отправляет в рот последний кусочек злосчастного пудинга. Он неприятно липнет к дёснам и связывает язык. Наелся. Устал говорить.
— Ну, круто, — пожимает плечами Митсуба, сгребая вилку и истраченные салфетки в тарелку и запихивая в карман телефон вместе с возвращённым значком. — Пока.
Не «прощай». Судьба слишком зла, чтобы оставить всё, как есть.
— До встречи!
Митсуба не оборачивается.