Work Text:
Дом Аида
Сегодня Танатос возвращается в Дом Аида через парадный вход.
Он вымотан этим рабочим днём, и когда лодка останавливается у ворот, ему хватает сил лишь на то, чтобы устало кивнуть брату. Вся их семья различает, что говорит Харон; и когда Харон говорит, что тебе не помешает выспаться, значит, дела совсем плохи.
Его босые ступни касаются горячих, почти раскалённых каменных плит, только это и помогает ему заметить, что почти у самых ворот растекается лужа крови. Нетипично для Стикс, воды которой, чем бы они ни были, никогда не покидают берегов.
Ближе к порогу он замечает в крови обугленную спину под порванной накидкой и остатки смятого венка.
Усталость как ветром сдувает, и он в ужасе и непонимании бросается к Загрею: ему не ясно ни как он здесь оказался, ни что произошло, а главное — что делать теперь. Его давно ничто не пугало так сильно, он не испытывал такой жгучей беспомощности, но когда он дёргается, чтобы коснуться неподвижного тела, то словно… растворяется? Тонет в полу? Размывается в крови, а потом и эти следы исчезают, оставляя плиты чистыми.
Танатос спешит домой, вскидывает руку, произнося команду, и торопливо бежит через гранатовый сад, сперва к Гипносу, чтобы заглянуть в его списки (хочет он того или нет), а затем — к Аиду.
Но не успевает он дойти до брата, как сталкивается с самим Загреем.
Тот проходит мимо.
Мокрый, злой, оставляющий кровавые с горелым краем следы на ковровой дорожке, ведущей к рабочему месту Аида, он не говорит Танатосу ни слова, только оттирает его плечом и сворачивает к своим покоям.
Это горько. Что бы Загрей ни задумал, посвящать в свои планы Танатоса он явно не планирует. И он не знает, когда что-то между ними настолько изменилось, но если Заг считает, что всё кончено… у Танатоса есть гордость.
Он не идёт ни к Гипносу, ни к Аиду и вместо этого снова направляется работать.
Умирающие — сомнительная компания, но всё же оставаться сейчас наедине со своими мрачными мыслями даже ему кажется глупостью.
Ахиллес провожает его взглядом, пока Танатос шагает к своему привычному месту отбытия — юго-западному балкону; но тот следует примеру Загрея и в свою очередь игнорирует и его.
Тартар
Танатос как раз направляется к Мегере, когда снова встречает его, хотя и слово не самое подходящее.
На сей раз он точно знает, что Загрей вознамерился бросить их, бросить его и покинуть Царство.
Думать о том, что Загрей действительно решил променять всё, что было у них, на другую часть своей семьи, не хочется, но приходится. Так же, как приходится замедлить шаг, поскольку в этот раз тело с отпечатками цепей на шее лежит прямо посреди дороги. Задерживаться и разглядывать, впрочем, Танатос не собирается. Он бог мирной смерти, и сколько бы он ни видел в Подземном царстве уродливого, искорёженного, лишённого жизни раньше срока, любоваться поломанным не желает.
Так что он просто переступает через бездыханное тело, ещё не успевшее начать растворяться, и продолжает свой путь.
Стикс дала, Стикс и заберёт — думает он, внутренне кипя от совершенно человеческих обиды и злости.
Может, это близость к смертным сделала его таким, а может, напротив, это острота от гнева самих Хаос в крови его семьи — он не знает.
Да и плевать ему, и на Загрея тоже плевать.
Асфодель
Проплывая с Хароном через Асфодель, Танатос слышит далёкое пение Эвридики.
Он не то чтобы любит посещать её — хоть им и нечего делить, ведь смерть её не была мирной. Ни в одном из случаев. Однако эта песня непривычно печальна. Эвридика даже здесь всегда ухитряется сохранять жизнерадостность, может, потому рядом с ней Танатосу так неуютно; но сейчас в этой мелодии столько боли, что он неизбежно отправляется к ней с намерением узнать, что же так сильно ранило её в этом неизменном царстве.
Когда он поднимается к Эвридике, то видит, как она баюкает на коленях тело Загрея.
Ему не нужно спрашивать — он видит следы зубов горгон. Говорить ему тоже нечего: не нужно быть великим умом, чтобы догадаться, что за столько попыток выбраться отсюда Загрей успел с Эвридикой подружиться. Танатос не хочет знать, впервые ли тот добрался до её обители, чтобы просто умереть прямо здесь, вынуждая её оплакивать эту пусть и временную, но потерю.
Однажды Эвридика была смертной, так что им никогда не понять её чувств наверняка.
— Он ещё тёплый, — бормочет она, утирая слёзы испачканной в крови и травах рукой. Танатос наконец замечает листья, облепляющие особенно крупные раны.
— Здесь просто жарко, — отвечает он невпопад, и по её дрогнувшим губам понимает, что сморозил глупость. Она хотела Зага спасти, а его не хватает даже на полноценное сочувствие. — Ты пыталась. Ещё немного, и он растворится, а потом снова начнёт сначала. Может, даже принесёт тебе нектар.
— Нужен мне тот нектар, — зло отвечает Эвридика, и это радует Танатоса больше. В отличие от следующих слов. — Почему ты никогда ему не помогаешь? Нет, не отвечай.
Она выставляет руку, как будто Танатос правда собирался оправдываться перед ней за то, что Загрей сам для себя решил.
Следом он понимает, что и правда сделал шаг вперёд и вдохнул поглубже этот раскалённый воздух.
Эвридика что-то шепчет над головой Загрея, а потом вкладывает ему под накидку жёлудь, на вид будто золотой.
— Что это? — не удерживается Танатос.
— Подарок. Тебе ли не знать: там, откуда я родом, мёртвых сжигают с их вещами и подарками. Чтобы они могли прихватить их сюда.
— Ты хочешь сжечь тело? — Что-то в этой мысли смутно тревожит Танатоса. — Вряд ли успеешь.
— Нет. Но уходят ли в Стикс вещи Загрея вместе с ним?
— Да. — Танатос вспоминает первый раз, когда даже листка от венка не осталось на пороге Дома, и тут же хмурится, замечая кривое подобие тонкой улыбки на лице Эвридики. Он понимает, что попался и проболтался о том, что уже точно видел это. А может, рассказал и о чём-то, чего никогда на самом деле не делал: не оставлял ему даров.
Тело начинает растворяться, звякает меч, жёлудь мягко падает в лужу крови, завёрнутый в ткань туники, и исчезает, как и всё остальное — без следа.
Элизиум
Странно ловить себя на этой мысли, но появление здесь, в Элизиуме, Загрея ощущается будто тот вторгся без спроса в дом Танатоса — пускай даже его дом вовсе не здесь.
Иногда он думает: будь у него возможность уйти туда, где правит Хаос, хотя бы там он перестал бы натыкаться на Загрея? Всегда мёртвого, никогда живого, как милосердие сестёр-мойр и проклятие от них же. У них не бывает возможности поговорить, даже если бы произошло невероятное, и Танатос захотел бы.
О желаниях Загрея, помимо желания подняться на поверхность, ему ничего не известно, а мать спрашивать он не станет.
Эту смерть можно было бы даже принять за мирную.
Загрей лежит в колышущейся под ласковым ветерком траве, отблески голубых факелов отражаются от незримых витражей, мерцают в его застывших, широко распахнутых глазах, и на этой поляне кроме них буквально ни души. Воды Стикс клубятся лёгкими облаками, и ковёр мха на тропинке такой мягкий, а бабочки кружат возле клумб.
Было время, когда Танатос, может быть, даже мечтал увидеть, как Загрей мирно спит в траве, столь же хрупкой и нежной, как на поверхности, а не сидит в полумраке гранатового сада, оставшегося от его матери. В Доме Аида не бывает ни этого света, ни этой мягкости; тем более тишины и покоя не найти там, где души трудятся днём и ночью, а поток новых обитателей Подземного царства не сокращается никогда.
Эту смерть можно было бы даже принять за мирную… Танатос мог бы отнести его домой, будь это так.
Но из груди Загрея торчит стрела.
Разговор с Эвридикой что-то неприятно затронул в нём. Танатосу никогда не было дела до ритуалов смертных. Он знает, что их существует бесконечное множество, но едва ли вспомнит хотя бы несколько. Он думает: стало бы ему легче, если бы он мог оплакать Загрея так, будто он действительно ушёл навсегда? Изменило бы это что-то? Не для Загрея, который никогда не увидит этого, только для него самого.
Вряд ли. Ритуалы не имеют смысла для богов смерти, какой бы она ни была.
Однако же проходя мимо Загрея, Танатос задерживается на мгновение, чтобы закрыть ему глаза.
Лабиринт Стикс
Проходя через врата Лабиринта Стикс, измотанный Танатос надеется встретить там Харона. Но прежде, чем он добирается до своего угрюмого брата, он видит Цербера. Подходит, чтобы почесать все шесть мохнатых ушей, гладит между ними, но Цербер поджимает хвост и жалобно скулит, хотя и не отворачивается.
— Понимаю, — бормочет Танатос. — Хозяин опять отправил тебя сюда. Не знаю, что ощущал бы, если бы это мне приходилось каждый раз пытаться остановить Загрея.
На любимом имени демонический пёс дёргается, но, не в силах сдвинуться с моста, всего лишь тянется двумя мордами из трёх к коридорам сатиров.
Танатос понимает не сразу.
Только тихие хрипы Харона за спиной позволяют ему распознать причину беспокойства Цербера, который, даже если бы мог покинуть свой пост, просто не протиснулся бы в узкие тоннели, куда Заг лезет с таким бесстрашием.
Со вздохом Тан подхватывает косу и бредёт к тем решётчатым входам, которые, судя по знакам над вратами, не опустели.
С логовом Большого Грызуна Заг разобрался. Похвально.
Но здесь всё ещё полно крыс, и Танатос садится рядом с телом на камни, смотрит на спасительный родник и висящий возле него мешок сатиров.
Столько надежды и отчаяния, столько усилий, жизни — и всё, чтобы закончить здесь. Здесь, где после смерти его ждёт лишь голодное полумифическое зверьё.
К Тану крысы не подходят близко. Оставить Загрея кажется ему неправильным даже теперь, хотя всю дорогу он смотрит на тело у своих ног с горьким удовлетворением. Ах, как же жаль, что Загрей умер, не дойдя лишь пару шагов, не зная, что впереди его ждёт отец, с которым тягаться нет ни смысла, ни возможностей. Может, хоть это приземлило бы его желание сбежать из родного дома.
Да, это эгоистичная мысль.
Но если Загрей эгоист, то Танатосу тоже можно.
Когда тело истаивает, Танатос берёт добытый Загом мешок сатиров и несёт его голодному Церберу.
— Он встретит тебя в Доме, — шепчет Танатос, гладя огромные слюнявые морды, недоверчиво нюхающие мешок, пахнущий хозяином, которого здесь нет. — А вот меня — навряд ли.
Поверхность
Танатос бредёт по побережью; коса оставляет невидимую борозду на песке, пока закатное солнце играет на ней бликами.
Хороший вечер, славный вечер, пока Танатос не ощущает, что нужен где-то прямо сейчас. А он так надеялся хоть немного отдохнуть, даже зная, что нет отдохновения для смерти. Взмах косы рассекает воздух и перемещает его на такое же побережье, но теперь он стоит на обрыве скалы, где вековой снег наползает на зелёную, неувядающую траву, и только прозрачный тихий ручей напоминает о течении времени. У самого ручья он вновь видит тело Загрея.
Тот умер от естественных причин.
Танатос не знает: не выдержало ли его сердце счастья исполненной мечты, или ему просто не суждено сделать здесь хотя бы вдох; но теперь забрать Загрея — его личная, персональная работа. Чуть поодаль высятся ворота в сад Персефоны, но его хозяйка далеко от них.
Рассветные лучи делают лицо Загрея живее, чем когда-либо. Румянец красит скулы, а ресницы кажутся бронзовыми и будто подрагивают во сне, пускай на самом деле это всего лишь ветер.
Танатос долго злился, но каким же он был бы братом Мойрам, не верь он в сплетённое ими полотно и предназначение. Он не знает, что предназначено Загрею. Но какие бы решения ни принял сам — они уже предсказаны сёстрами. Так есть ли смысл злиться на чужую судьбу? Тем более, когда он не способен заглянуть в неё?
— Тебе бы пригодилась моя помощь, Заг? — тихо бормочет он, опускаясь одним коленом в траву, а другим — в снежное полотно. И, сняв с ворота своей туники брошь в виде бабочки, цепляет её, как последнее подношение, на одежды Загрея. — С кем должна быть смерть, если не с кровью — с самой сутью жизненной энергии?
Он наконец подхватывает невесомое тело на руки по праву и, бросив последний взгляд на кроны деревьев над стенами сада, разворачивается обратно.
Кого ещё, как не этого мятежного бога крови, мог породить союз повелителя Царства мёртвых и богини, пробуждающей ото сна целый мир, в конце концов? И кто он такой, чтобы противостоять этому, а не помогать?
Танатос отворачивается, шагает и по вымерзшей поляне, ещё хранящей следы схватки Загрея с собственным отцом, и по перепачканному шерстью Цербера Лабиринту Стикс, и по своему уголку спокойствия — Элизиуму. К Эвридике он не заходит, а Тартар минует с такой лёгкостью, с какой может лишь тот, для кого эти места — задний двор.
— Именем Танатоса, открой мне путь.
Тяжёлая плита парадного входа поднимается, и Загрей оказывается дома, чтобы снова попытаться его покинуть.
В этот раз он не будет один.