Work Text:
Плотные шторы в небольшой квартире на окраине Варшавы надёжно отрезали её от всего внешнего мира – любой зашедший сюда оказался бы словно на перевалочном пункте, где говорят сразу на нескольких языках. Легко было забыть, в какой именно стране вы находитесь, и даже на время суток можно было спокойно не обращать внимания.
По мнению Генриха, именно такой отдых и был нужен его другу, Саше Белову.
Саша совсем недавно выпустился из вуза, и Генрих настоял на том, что они просто обязаны встретиться по такому поводу – обмыть, как он выразился, рождение нового светила науки. Тем более что их дружба насчитывала уже три года, а собраться друг к другу в гости они, взрослые, между прочим, люди, так и не смогли.
Обоим хотелось побывать за границей – не ради чего-то конкретного, а просто так. Они остановились на Польше – она была между ними, польский оба знали одинаково плохо, и оба могли потянуть билеты и аренду жилья на неделю. Словом, Варшава была выбрана по чистой случайности, а теперь Саша всё равно настаивал на том, что они обязаны пройтись по музеям. Что поделать, воля новоявленного гения – закон, вздыхал Генрих, но при этом так улыбался, что было ясно: он и сам ничего против музеев не имеет.
Однако один вечер было решено провести исключительно вдвоём. Привыкнуть, притереться, да и чего уж там – наговориться вдоволь без обычных для дискорда или переписки помех.
Сам Генрих ни в какие светила не метил, но в гении своего друга был убеждён так яростно и с такой трогательной преданностью доказывал Саше, что именно он и должен стать следующим Менделеевым, что тому временами даже неловко становилось. Они познакомились, когда Генрих на кошмарном русском доказывал кому-то в комментариях, что Достоевский – величайший писатель человечества. Сашу заинтриговало, как человек, столь сильно влюбленный в русскую классику, может писать такие корявые предложения – и он влез в спор.
А потом Генрих написал ему в личку.
А потом они начали переписываться до трёх часов ночи у Саши – до двух ночи у Генриха. Саша говорил, что в России они бы сидели на кухне за чашкой чая, Генрих с непосредственностью младенца спрашивал, почему не водки, и Саша объяснял: во-первых, это клюква, во-вторых, он принципиально не пьёт.
«Ну вот, теперь я передумал ехать в эту вашу Россию, – ответил на это Генрих, – я надеялся, меня угостят водкой»
«Могу предложить царскую» – набрал Саша.
…так или иначе, теперь они сидели вдвоём на полу варшавской квартиры. Рядом с ними стоял лоточек с суши, чашки с чаем тоже были на полу, и беседа, неловкая в первые часы встречи, текла даже более оживлённо, чем в переписке.
Правда, Саша замечал, что Генрих то и дело на что-то отвлекается и задумчиво смотрит на его шею. Это было довольно странно.
– Генрих, ты вампир? – попробовал Саша напрямую.
– А?
– Всё время смотришь на мою шею, – объяснил Саша.
– А я думал, что у меня кожа блестит, – расстроенно протянул Генрих, – нет, я просто смотрю на твои наушники.
Наушники у Саши действительно были не совсем обычные: розовые, с кошачьими ушками. Он купил их себе на первую стипендию и с тех пор даже пару раз перепаивал и чинил, но не собирался менять ни на какие другие. Эти наушники были ему дороги, как жизнь.
Может, чуть меньше жизни.
Так или иначе, Саша с готовностью нацепил их на голову. Розовые пушистые треугольники ушек поднялись над его короткими волосами, и озорной взгляд весело блеснул в полумраке квартиры.
– Круто! – искренне восхитился Генрих, – тоже надо будет такие купить.
И без всякой задней мысли он протянул руку и почесал за искусственным ухом.
– Ну допустим мяу, – скептично сказал Саша, потом немного подумал, и добавил: – мяу, мяу. Мяу.
– Это с языка кошек – я тебя люблю, дорогой друг? – уточнил Генрих.
– Вообще-то я пытался сказать: никого не трогаю, починяю примус…
– О, это Булгаков! – Генрих радовался каждый раз, когда узнавал какого-то русского писателя. – Кстати, если бы ты был Бегемотом, то я – Коровьев.
Саша рассмеялся: да, с хаотичной энергичностью Генриха эта роль ему подходит больше всего. Он представил себе, как они входят в тот самый ресторан для членов союза писателей с воплем «Достоевский бессмертен»...
Идеально. Всё именно так бы и было. Достоевского Генрих любил беззаветно, читал его и перечитывал запоями, проваливаясь в какое-то пограничное состояние между восторженностью и депрессией – Саша часто думал, что вот его-то на уроках литературы и не хватало. Может быть, рядом с влюблённым Генрихом «Преступление и наказание» бы не казалось настолько унылой книжкой… А так – он разве что помогал другу читать оригинал.
«Саша-Саша-Саша, почему тут написано про круглый стол овальной формы? Это ваши специальные столы?» – интересовался Генрих.
«Достоевский просто описался» – объяснял Саша.
Генрих в тот раз надолго замолчал, кажется, совершенно потрясённый тем, что совершить ошибку мог сам Достоевский. Саша снисходительно посмеялся, чувствуя себя почти наставником для друга, но к вечеру Генрих, продравшись, видимо, через русскоязычные поисковые запросы, скинул фотографию с краткой торжествующей подписью: «!!!!!!!»
На фотографии был раздвижной стол в сложенном состоянии – действительно круглый. И рядом – он же, раздвинутый. Овальный.
«Да ты шутишь!» – ответил Саша и присоединился к гуглежу. Действительно – не такой уж и ляп оказался…
«Ты коварно втягиваешь меня в свой фан-клуб» – с шутливой укоризной писал Генриху Саша, но кажется тот совсем не чувствовал себя виноватым.
– Погоди, – голос Генриха выдернул Сашу из размышлений, – то есть ты всё это время со мной в дискорде сидел в этих же наушниках?
– Ну да, – осторожно ответил Саша, – а это плохо?
Генрих так увлечённо трогал розовый мех, что даже не сразу сообразил, о чём его спрашивают:
– Что? Нет! Ты дурак? Это очень мило! – Генрих от избытка чувств даже постучал кулаком по полу. – Просто я не думал, что суровый русский парень…
– Это между прочим тоже клюква, – вставил Саша.
– …что всё это время человек, который саркастически комментирует кризис веры Ивана, одновременно исходит ядом на белую эмиграцию в Рейхе и гоняет со мной в танки – сидит с розовыми кошачьими ушками! Как давно они у тебя?
– С первого курса, – фыркнул Саша, – живи с этим.
Генрих схватился за сердце.
Сидя на полу варшавской квартиры и подхватывая суши пальцами – палочек в доме они не нашли, а в заказ вторую пару почему-то положить забыли – Саша чувствовал себя ужасно счастливым. Генрих рядом с ним сиял так, что любой другой свет казался лишним, и варшавский вечер, постепенно уходящий в ночь, был таким же уютным и пушистым, как кошачьи ушки Саши.