Work Text:
Брат его Вимал однажды надел ему бусы из змеиной яшмы на шею, завязал, будто удавку, и сказал:
— Да будешь ты, брат мой Девдас, мудр, словно Ганеша. Да поведешь ты Дубеев за собой, словно погонщик — свое стадо.
Он улыбнулся тогда, лицо, еще без морщин, все приподнялось вслед за уголками губ. Брату он когда-то улыбался, как ребенок, как подросток. учивший его езде верхом и бритью, с принятием и заботой.
— Я не погонщик, — сказал он в ответ. — Дубеи учат, а не хлестают скот.
— Да, — улыбнулся Вимал, — не погонщик.
И улыбка скользнула лунным серпом ему по горлу. Тогда, должно быть, он понял, не рассказав никогда и никому — потому что знание было зыбко, как ветви ивы в реке, и предназначено для него одного. Понял, что следующим подарком будет петля на шее.
И это не смогло его испугать. Он был молод и глуп, когда принимал Дубеево наследие, думал, что его не взять ни яду, ни стали. Думал, что всякий младший брат, оставленный без наследства, всегда ненавидит старшего поначалу, а потом греется у его власти, как израненный пес. Думал, нет ничего, чему бы он не научил Вимала, значит, Вимал не знал ничего, чего не знал бы Девдас; думал, будто выкроены они из одной ткани, только на разный лад.
Вимал пришел к нему ночью. Провел ладонью ему по плечу, вжег образ своей руки в его кожу, сам еле одетый. И сказал, наклонившись близко:
— Надо же. С каких пор мой брат холоден, как статуя? Так ли тяжела твоя ноша?
— Не тяжелее твоей, — ответил Девдас с почтительностью, как старшему. — Что с тобой?
Ладони забрались ему под волосы, легли на шею, и он начал сплетать рассказ:
— Мне был сон, в котором ты был статуэткой из яшмы, обликом божества. Но я не поставил тебя к алтарю, к Кали, а забрал в свою спальню и спрятал в темном углу, чтобы никто не мог тебе поклоняться.
— Какой непочтительный сон, — усмехнулся Девдас, и от каждого звука из его горла пальцы Вимала были ближе.
— Действительно так. Я лишь пришел проверить, не правдив ли сон, а ты и вправду холоднее камня.
Девдас слушал его в пол-уха, все ждал, когда затянется удавка. Думал: еще крохотный нажим, и он будет готов, оторвет его руки от шеи, докажет старшинство — тогда еще хотелось что-то доказывать.
Но она так и не затянулась. Только пальцы опустились вниз по плечам.
Потом у них были жены, дети. Даже у Вимала. Получился прекрасный сын, достойный фамилии. Амрит никогда с ним не играл, и они с Вималом решили больше не пытаться. Некоторые не ладят с самого начала, засмеялся он, счастливый, спокойный.
Вимал не засмеялся.
Потом Девдас думал: не проклял ли он его тогда? Не проклял ли Девдас сам себя? Когда отверг его слова о мудрости смешком, счел роль пастуха недостойной. Не была ли удавка — с самого начала — в нем самом, еще раньше, чем Вимал обронил первое слово о ней, прежде чем они разделили знание, прежде чем разделили порок? Не создал ли он пророчество для самого же себя?
Он просто ошибся. Выбрал из сотен образов самый очевидный, придававший всему завершенность и смысл. Втиснул их в предсказуемые роли, о которых когда-то читал.
Вместо удавки ему был сужден клинок у горла, глаза Вимала, серые в сталь. Девдас только и сказал:
— Надо же, как холодно.