Work Text:
Морис чувствительный. Его трогает красивый вид, открывающийся с холма, детские слёзы и лёгкое касание пальцев к запястью, когда Алек хочет приласкать его в обществе кого-то ещё.
Когда они одни, ласки обычно гораздо, гораздо менее невинны. Но Морису хватило бы и самого лёгкого из касаний — Алек знает, чувствует где-то там, под кожей и сердцем, что его господину вполне хватило бы и просто быть рядом.
Алек ещё помнит тот взгляд, которым тогда ещё мистер Холл провожал мистера Дарема. Нежный и вместе с тем щемяще-одинокий. Как и весь Морис, скрывающий истинного себя под дорогими костюмами и сложносплетёнными масками приличного джентльмена.
Алек хочет навсегда его этих масок лишить. Выдрать их с корнем и долго залечивать раны, наблюдая, как рубцуются шрамы от впитанных с молоком матери правил и устоев, а Морис, его Морис, всё чаще искренне улыбается вне дома.
И вне дома живёт, позволяя себе и растрогаться от прекрасного вида, и позаботиться о чужом ребёнке и порозоветь щеками от лёгкой ласки.
Морис чувствительный.
Однажды Алек всю ночь на пролёт просто целует его, всего, от кончиков пальцев к губам и трепещущему в костяной клетке сердцу, и при этом не делает ничего больше. Только смотрит — и восхищается. Преклоняется ангелу, чьи волосы в отблесках камина сияют настоящим золотом, а в голубых глазах любовь плещется Тихим океаном.
Морис тогда впервые перед Алеком плачет. Прижимает к себе, утыкаясь кончиком холодного носа в шею, пока сам Алек шепчет ему на ухо восхищённые глупости. Капли Тихого океана на чужих щеках, исчезающие под лёгкими поцелуями, слаще мёда в ту длинную ночь.
Морис на утро спит до обеда, раскрасневшийся и обессиленный, но благодарный сверх меры. А мистер Холл в их доме почти больше никогда и не появляется. Хотя Алек иногда его очень настойчиво зовёт, возвращаясь к привычно-забытому «сэр» каждый раз, когда ему хочется поиграть по-особенному. Со всеми этими господскими взглядами, плохо читаемой мимикой и ощущением сладости запретного плода на кончике языка.
Алеку нравится вспоминать их первый раз. Вероломный, украденный и желанный до ужаса, когда вечно-холодный мистер Холл впервые под его, Алека, горячими пальцами треснул и отдался, разом и до конца. Тянул на себя, молил и звал, словно бы разрываясь между своими желаниями, целями и к самому себе требованиями.
Мистеру Холлу нельзя целовать какого-то егеря, вместе с тем всем своим существом сгорая в его руках, пока тот, перескакивая с нежности на грубоватую ласку, раз за разом заполняет его алчущее нутро.
Мистеру Морису Холлу нельзя обнимать полуголого юношу, вжимаясь подбородком в его впалый живот, пытаясь удержать от всего мира.
Господину Морису нельзя любить мужчин.
Его Морису можно всё. Особенно когда они одни, а вокруг — один лес, озеро и лодки. И даже презрительный взгляд мистера Дарема, особенно тщательно сторожащего своего университетского друга-не-друга и почему-то всё никак не сумеющего того отпустить, не сможет испортить им вечер.
Алек хотел бы оставить на Морисе столько меток, чтобы даже этот старый мерзавец мистер Дарем наконец-то всё понял. Чтобы никто больше не посягал на то, что его. Но Морису не нравится боль и синяки, Морис весь — как сладкий белый ангел на рождественской ёлке, расхристанный на простынях, и Алеку приходятся притушить собственное желание.
Морис и так будет принадлежать ему. Это ведь один шанс из тысячи, который выпал им обоим. Читай, что их обвенчала сама судьба.
Алек накручивает на палец упоительно-золотую прядь Мориса и улыбается сам себе, под сытым взглядом тихоокеанской синевы глаз.
— Почему ты тогда не взял пять шиллингов? — спрашивает его Морис, когда они, разгорячённые и довольные друг другом, нежатся на ковре в сарае для лодок.
— Потому что я всегда беру только золото, сэр.
Алек прокручивает перед глазами воспоминание: волосы тогда ещё мистера Холла, а не его Мориса, сияют на солнце золотыми нитями, от которых невозможно отвести взгляд.